— Он говорил, что тишина — это тоже язык. Я не понимала тогда. Я думала, что слова — всё. Что если не говорить, то ничего не существует. Я ошибалось. Тишина громче слов. Она заполняет всё пространство. Она проникает под кожу. Она становится частью тебя. Теперь я знаю это. Теперь я живу в тишине. Между мной и миром — только тишина. Между мной и ним — тоже тишина. Я говорю ему: «Я люблю тебя», но он не слышит. Я слышу только эхо своих слов, которые падают в пустоту. И эта пустота — она живая. Она дышит. Она смотрит на меня глазами, которых больше нет.
Она сидела у очага.
Угли догорали. Оранжевый свет умирал медленно, превращаясь в серый пепел. Икари не шевелилась. Руки лежали на коленях, неподвижные, как у статуи. Взгляд — в огонь. Пустой, ровный, без единой мысли.
Тишина в доме была плотной. Она заполняла каждый угол, каждую щель. Икари слышала, как дышит староста в соседней комнате — тяжело, размеренно. Он не спал. Он просто лежал и слушал тишину, так же как она.
Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Время потеряло значение. Есть только ночь, огонь и тишина.
Где-то за окном птица крикнула один раз — резко, отрывисто. И снова тишина.
Икари закрыла глаза.
Она не хотела спать. Она не могла спать. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его лицо. Такэдо. Он улыбался ей. Он смотрел на неё с любовью, которую она не заслужила. Она пыталась открыть глаза, но лицо не исчезало. Оно оставалось в темноте, улыбаясь, ждущее.
Она открыла глаза. Посмотрела на огонь.
Огонь горел. Тихо. Спокойно. Как будто ничего не случилось.
Она услышала шаги. Соседняя комната скрипнула. Дверь открылась. Староста вышел. Он смотрел на неё, стоя в дверном проёме.
— Ты не спишь, — сказал он.
Не вопрос.
— Не могу, — ответила она.
Он подошёл к очагу. Сеялся на лавку напротив. Теперь они сидели друг против друга, разделённые догорающими углями. Тишина между ними была другой — не пустой, а наполненной пониманием. Староста не задавал вопросов. Он просто ждал.
— Я не могу закрыть глаза, — сказала Икари. — Он там. Он всегда там. Я вижу его.
Староста кивнул.
— Это пройдёт.
— Нет, — сказала она. — Не пройдёт. Я убила его. Я убила человека, который меня любил. Это не проходит. Это остаётся навсегда.
Староста смотрел на неё. Потом сказал:
— Ты сожалеешь?
Икари не ответила сразу. Она смотрела на огонь, на тени, которые плясали на стенах. Она думала. О том, как это было. О том, как он улыбался. О том, как она ударила. О том, как он упал.
— Я сожалею, — сказала она наконец. — Я сожалею, что не могла сделать иначе. Я не жалею, что убила его. Я жалею, что не могла выбрать другой путь. Я жалею, что любовь для меня всегда означает смерть.
Староста молчал.
Она продолжала:
— Если бы я не убила его, он бы страдал. Если бы я оставила его в живых, он бы преследовал меня. Он бы никогда не отказался от меня. Он бы ждал. Он бы любил меня всю свою жизнь. И я бы тоже любила его. И это бы разрушило нас обоих. Я не могла допустить этого. Лучше убить, чем дать ему умереть от любви. Потому что любовь — она убивает медленно. А я — я убиваю быстро.
Староста наклонил голову.
— Ты говоришь как человек, который знает, что такое боль.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю её с детства. Я знаю, как она выглядит. Как она пахнет. Как она ощущается на коже. Я не знаю, что такое счастье. Я не знаю, что такое покой. Я знаю только боль и смерть. И любовь. Теперь я знаю и любовь. И она оказалась самой страшной болью из всех.
В тишине слышно было, как за окном просыпаются птицы. Ещё не заря, но первые звуки уже пробивались сквозь темноту. Где-то залаяла собака. Где-то капнула вода.
Староста поднялся, подошёл к окну и выглянул наружу.
— Скоро рассвет, — сказал он. — Ты уйдёшь?
Икари подняла голову.
— Да, — сказала она. — Я уйду. Я не могу оставаться здесь. Я не могу оставаться нигде. Я должна идти. Пока я иду, я живу. Если я остановлюсь — я умру.
Она поднялась с лавки. Плащ мягко упал на плечи. Катана легла к бедру. Она посмотрела на старосту.
— Спасибо, — сказала она. — За то, что приютил. За то, что не спрашивал. За то, что не боялся.
— Я никогда не боялся тебя, — сказал он. — Ты была ребёнком. Ты останешься ребёнком для меня. Даже если ты убила тысячи.
Она смотрела на него. Глаза её были пусты, но в глубине что-то шевельнулось. Может быть, благодарность. Может быть, печаль.
Она кивнула.
— Прощай, староста.
— Прощай, Икари.
Она повернулась и вышла за дверь.
На пороге она остановилась. Оглянулась на дом. На старосту, стоящего у окна. На тлеющий очаг.
И шагнула в утро.
За её спиной занималась заря.
— Я ухожу. Я оставляю эту деревню. Я оставляю его. Я оставляю всё, что было. Я несу его внутри себя. Такэдо. Он будет жить во мне вечно. Каждый раз, когда я буду убивать, я буду убивать ради него. Каждый раз, когда я буду идти по дороге, я буду идти с ним. Он станет моей тенью. Моей совестью. Моей болью. И я буду помнить. Всегда. Потому что если я забуду его — я потеряю себя.
Конец третьей главы.