Он работает размеренно. Не быстро, но непрерывно. Топор у него старый, с самодельным топорищем — предыдущее треснуло в первый год, пришлось вытёсывать новое. Перед каждым ударом он выдыхает пар в воротник. Экономит дыхание. Дед учил: руби не силой, а точностью. Бей в одно место.
Аннеса стоит в пяти шагах, на небольшом пригорке, куда он её поставил. «Стой тут, — сказал он, — чтобы я тебя видел». Она и стоит. Переминается, хлопает рукавицами — они велики ей, он сшил их из старой шапки. И говорит.
— А помнишь, в тот раз мы видели зайца? У него уши были смешные. Он меня не заметил. А ты говорил, что зайцы зимой белые, а этот был серый. Почему? Он что, забыл переодеться?
Он не отвечает. Только коротко хмыкает.
— Лайла сказала, что весна когда-то была. Когда снег тает и текут ручьи. Это правда или она выдумала? Откуда снег знает, что пора таять?
Топор врезается в сухостой. Щепки летят в снег. Аннеса переминается с ноги на ногу, хлопает рукавицами и продолжает:
— Я вчера нашла ветку, похожую на рогатку. Я её спрятала под крыльцом. Только не говори Лайле, она скажет: зачем тащишь мусор.
— А дед твой тоже рубил деревья? Ты говорил, он охотник был. На кого он охотился? На белых? Тогда их же не было.
Он снова хмыкает, но не отвечает. Если бы не слушал — сказал бы «помолчи». А раз молчит — значит, можно дальше.
Сосна кряхтит в последний раз, наклоняется, ветки цепляются за соседние стволы, а потом С глухим ударом рушится в снег. Взметается облако снежной пыли.
Он распрямляется. Тяжело дышит. Смотрит на Аннесу.
— Замёрзла?
— Не-а. — Она мотает головой и специально топает ногой, чтобы показать: мне тепло, видишь?
Он смотрит на неё пару секунд. На розовые щёки. На рукавицы не по размеру. На то, как она старается выглядеть сильной. Что-то в его глазах теплеет. Но он ничего не говорит. Кивает и поворачивается к дереву. Теперь самое сложное. Ствол нужно разделать.
Он очищает ствол от веток — те идут на растопку, он их свяжет отдельно. Потом намечает линию реза, прикидывает длину поленьев. Начинает пилить. Пила старая, зубья затуплены, уходит много времени. Он останавливается, трогает полотно рукой в рукавице — проверяет, не нагрелось ли. Мороз хрупкий, перегретое полотно может лопнуть.
И потом колет. Топор входит в мёрзлую древесину с глухим звоном. Отлетает щепа. Иногда полено раскалывается косо, и он молча поправляет его бьёт снова. Работа грубая, монотонная. Он потеет, несмотря на мороз, и знает: нельзя. Пот застынет, как только он остановится. Поэтому он не останавливается.
Он набирает охапку и кивает в сторону дома.
— Пошли.
Он идёт первым, прокладывая тропу. Аннеса семенит сзади, стараясь попадать в его следы. У крыльца он сгружает дрова в поленницу. Аннеса тянет за ним одно полено — оно тяжёлое, она держит его обеими руками.
— Я сам.
— Я помочь хочу, — пыхтит она.
— Ты уже помогла. Иди в дом.
Она не спорит. Но пока он ходит за второй охапкой, она успевает притащить ещё пару веток поменьше. Он возвращается, видит это, но ничего не говорит. Только уголок губ чуть дёргается.
В доме полумрак. Единственный свет — от печной дверцы. Пахнет смолой, сушёной хвоей и чем-то кисловатым — Лайла опять что-то заваривала.
Он укладывает дрова в печь. Аннеса сидит на лежанке, болтает ногами и языком.
— А почему дым идёт вверх?
— Потому что тёплый.
— А почему тёплый идёт вверх?
— Аннеса. Ты когда-нибудь устаёшь спрашивать?
-— Нет. У меня рот не устаёт. Только язык иногда.
Он хмыкает. Почти смешно.
— А Лайла сказала: если долго смотреть на огонь, потом в темноте ничего не видно. Это правда?
— Правда.
— А ты смотрел?
— Смотрел.
— И что? Видел потом?
— Ничего не видел.
— А зачем тогда смотрел?
Он не отвечает. Просто смотрит на огонь.
Пауза. Аннеса сползает с лежанки, садится рядом с ним на корточки.
— А можно я тоже дрова положу?
— Положи.
Она берёт тонкую щепку, осторожно кладёт в печь. Огонь принимает. Она сияет.
— Я помогаю.
— Помогаешь.
Скрипнула дверь. Лайла вошла с котелком. Пар, запах грибов и мяса.
— Готово. Садитесь обедать.
В котелке — похлёбка на талой воде. В ней: сушёные грибы, несколько кусочков вяленой зайчатины, разваренная кора ивы и главная драгоценность — щепотка соли. Последней. Она долго смотрела на мешочек, прежде чем взять. Но сегодня был трудный день. Можно.
Она разливает в три миски. Две глиняные с трещинами, одна деревянная — его подарок Аннесе на первую зиму.
Аннеса дует на ложку.
— Вкусно!
— Не говори с полным ртом, — машинально говорит Лайла.
— У меня не полный, там ещё место есть.
Он ест медленно. Думает о том, что завтра опять проверять силки. Думает о том, что зверь уходит
всё дальше.
Но вслух говорит:
— Хорошая похлёбка.
Лайла не отвечает. Только плечи чуть опускаются — расслабляются. Она ждала этого. Никогда не попросит похвалы, но ждёт.
Аннеса доела, облизала ложку
— А добавки можно?
Он смотрит на неё. На худые руки. На надежду. Пододвигает свою миску.
— Доедай.
— А ты?
— Я не голодный.
Неправда. Но взрослые могут потерпеть. Так дед говорил.
После обеда
Он моет миски снегом за порогом. Лайла убирает остатки похлёбки в холодную кладовую. Каждый кусочек на счету. Она возвращается и останавливается рядом с ним. Мнётся. Он чувствует это спиной.
— Говори.
— Крупа почти кончилась. Ещё на три раза, может, четыре.
— Понял.
— И соли больше нет.
— Понял.
— Что будем делать?
Он вытирает руки о куртку, поворачивается. Смотрит на неё. Хрупкая, но прямая. Глаза требуют ответа. Не ноет, не жалуется — требует плана.
- Завтра схожу к дальнему оврагу. Там ручей был,может, зверь ходит на водопой.
— Олень?
— Может, олень. Может, заяц. Что-нибудь да будет.
— А если нет?
— Тогда придумаем ещё что-нибудь.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда придумываем.
Она не спорит. Но он видит — она устала. Не физически. Устала от того, что каждый день — это «придумаем что-нибудь». Но выбора нет. Поэтому она просто кивает и уходит к Аннесе.
Лайла садится рядом с Аннесой на лежанку. У неё в руках старая тетрадь без обложки и огрызок карандаша. Нашла в доме ещё в первый год. Теперь это учебник.
— Давай дальше. Буква «М».
— Я не люблю «М», — ноет Аннеса. — Она как две горы. Скучная.
— «Мама» начинается на «М».
Аннеса затихает. Она не помнит маму. Но Лайла иногда рассказывает — как пахло, как смеялась. Поэтому Аннеса кивает и берёт карандаш. Старательно выводит кривые палочки. Язык высунут, брови нахмурены. Лайла поправляет ей пальцы. Терпеливо, мягко. Совсем не так, как говорит с ним.
Он смотрит на них из угла. Не мешает. Думает о том, что Лайла в свои четырнадцать стала матерью для Аннесы. Не по крови, а по сути. И от этого больно и горько. И он ничего не может с этим сделать. Только добыть мясо.
Он выходит во двор. Лайла уже ждёт.
Оружие — старое охотничье ружьё. Дедово. Приклад потёрт, ствол закопчён, но ухожен. Он чистит его каждый вечер, даже если не стрелял. Патроны лежат в отдельном мешочке — их можно пересчитать по пальцам.
Сегодня он достаёт один. Всего один. Показывает Лайле.
— Помнишь?
— Помню.
Они не стреляют часто. Он не может позволить тратить патроны на тренировки. Но раз в несколько дней он зовёт её. Хотя бы просто подержать ружьё. Вспомнить вес. Прицелиться вхолостую. Чтобы руки не забыли.
— Вставай.
Она встаёт в стойку. Ноги уже не путаются — он поправил пару раз, теперь помнит. Приклад упирается в плечо. Глаза смотрят вдоль ствола.
— Цель.
Она целится в сухостой, что стоит на краю поляны. Старый, трухлявый. Хорошая мишень. Он нарочно поставил там зарубку — отметку, куда бить.
- Не задерживай дыхание. Выдохни и плавно.
Она выдыхает. Палец на спусковом крючке замирает. Он стоит за её плечом, смотрит. Видит, как напряжены её плечи. Слишком сильно.
— Расслабь локти.
— Я пытаюсь.
— Не пытайся. Просто выдохни.
Она выдыхает. Плечи чуть опускаются. Вот теперь.
— Хорошо. Опускай.
Она опускает ружьё, растерянно смотрит на него.
— А выстрел?
— Сегодня без выстрела. Просто держи.
Она разочарована, но не спорит. Понимает. Патронов мало. Настоящий выстрел — редкость, подарок.
— Когда по-настоящему? — спрашивает она.
— Когда надо будет.
— А если «надо» случится, а я не готова?
Он забирает ружьё. Взвешивает в руках. Потом протягивает обратно.
Ещё раз. И слушай меня.
Она встаёт снова. Он поправляет её локоть.
— При стрельбе главное — не промахнуться. У тебя будет только один выстрел. Второго может не быть. Не трать его на страх. Бей, когда уверена.
— А если не уверена?
— Тогда не бей. Жди.
— Чего ждать?
— Когда подойдут ближе.
Она молчит. Представляет. Белый, быстрый, на четырёх лапах, несётся через снег. Ближе, ещё ближе. Она ждёт. И бьёт.
— Я поняла, — говорит она тихо.
— Хорошо. Ещё раз вхолостую.
Она вскидывает ружьё, прицеливается, выдыхает. Он смотрит. Исправляет только взглядом. А про себя думает: «Дед, ты бы ей гордился».
Аннеса возвращается. Тренировка окончена. Теперь можно играть.
— Давай в прятки! — требует она.
— Негде прятаться, — вздыхает Лайла.
— А мы по-новому! Кто тише сидит.
Это их версия пряток. В доме, где каждый угол известен, прятаться негде. Поэтому они играют в того, кто дольше просидит молча и неподвижно. Аннеса почти всегда проигрывает, но сегодня старается. Сидит за лежанкой, прикусив губу, зажмурившись. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.
— Ты дышишь громко, — говорит Лайла.
— Я вообще не дышу! — возмущается Аннеса и выскакивает из укрытия.
Лайла смеётся. Редкий звук. Он отрывается от починки силков, смотрит на них. Аннеса хохочет, Лайла улыбается. Он ничего не говорит. Просто запоминает. Этот смех — как топливо для него.
Свет за окном меркнет. Время вечерних дел. Он выходит проверить периметр. Обходит дом по кругу. Смотрит на снег. Следы: его, Лайлины, Аннесы. Чужих нет. Всё тихо.
Возвращается. Закрывает дверь на засов. Лайла зажигает жировую лампу — крошечный фитиль, тусклый свет. Экономия. Электричества нет, свечей нет, керосина нет. Только жир, который вытапливают из каждой добычи. Его мало. Но сегодня можно — день был хороший.
Ужин лёгкий. Остатки похлёбки или просто горячая вода с хвоей. Аннеса уже сонная, клюёт НОСОМ.
— А завтра что? — спрашивает она, позёвывая.
— Завтра будет завтра.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда так.
Лайла молча ест. Думает о чём-то. Может, о том же, о чём и он. О дальнем овраге, о звере, о том, хватит ли еды на неделю. О том, как долго ещё продержатся.
Лайла укладывает Аннесу. Та уже почти спит, но успевает спросить:
— А завтра опять буквы,
— Опять.
— Я буду стараться.
— Я знаю.
Аннеса засыпает. Лайла возвращается к печи, садится рядом с ним. Они молчат. Он смотрит на огонь. Она смотрит на огонь. Два года назад они были чужими. Теперь они — семья. Странная, собранная из осколков, но настоящая.
— Завтра я иду с тобой, — говорит она тихо. — К оврагу.
Он хочет возразить.
— Аннеса с нами, — добавляет она, прежде чем он успевает. — Я не хочу сидеть и ждать. Лучше вместе.
Он смотрит на неё долго. Потом кивает.
— Вместе.
Лайла выдыхает. Встаёт, идёт к лежанке. Он остаётся у печи. Смотрит на огонь. Думает о завтрашнем дне. О том, что в дальнем круге может быть кто угодно. О том, что он поведёт их туда. О том, что другого выхода нет.
Огонь догорает. Он закрывает заслонку.
Ложится. Слушает дыхание девочек. И засыпает.