Запах хлорки в больнице особенный.Дома он ассоциируется с чистотой и маминым недовольным: «Сколько можно в обуви по мокрому ходить?»Здесь — с усталостью. С тем, что у кого-то за этой стеной сейчас слишком плохо, чтобы думать о следах на полу.
Я лежал на своей койке и считал трещины на потолке.
Одна шла прямо, упираясь в люстру. Другая ветвилась в сторону окна. Третья делала петлю, как будто передумала. Я уже придумал им станции: «регистратура», «рентген», «операционная», «выход в никуда».
На двадцать второй «станции» я сбился, потому что в коридоре кто-то заорал:
— Где ваш лечащий, блядь?! Я спрашиваю, где врач?!
Кто-то ответил усталым, уже сорванным голосом. Хлопнула дверь.Больница жила своей жизнью: кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за градусника и постели у окна.
Мне было… никак.
Плановая операция. Аппендицит.Не трагедия. Просто неприятный пункт между сессией и концом семестра.
Телефон почти сел, интернет ловился так, будто тоже лежал под капельницей.В углу под телевизором храпел дед. Телевизор орал поверх храпа. Кажется, победила ничья.
Койка напротив пустовала. На тумбочке лежала аккуратно сложенная больничная пижама, сверху бумажка с фамилией. Ждали кого-то. Как посылку.
Я закрыл глаза и попытался уснуть.
Дверь хлопнула, когда за окном уже стемнело.
Я приподнялся на локтях.
В палату вкатили каталку. На ней лежала девчонка в растянутой серой футболке. Волосы собраны в кривой пучок, на руке прозрачная трубка, примотанная пластырем. Лицо бледное, глаза — широко открытые, как у того, кто слишком резко вынырнул.
— Так, Соня, — медсестра говорила так, как будто они виделись уже сотни раз. — Пока тут полежишь. Все свои.
«Все свои» — это я и дед, который храпел с таким авторитетом, будто ему платят за звук.
Соню переложили на кровать напротив. Медсестра поправила подушку, проверила капельницу и вышла.
Кап… кап… кап…Звук из системы был слишком громкий для тихой палаты.
— Тебе тоже аппендицит? — спросил я, потому что тишина начинала давить.
Она повернула голову. Вблизи глаза оказались очень светлыми, почти выгоревшими. Цвет в них был, как вода с каплей краски.
— Неа, — губы чуть дрогнули. — У меня подписка подороже.
— Это как? — не понял я.
— Хааа, — она слегка повела плечом, насколько позволяла игла. — Лейкоз. Красивое слово, если не знать, что значит.
Слово ударило как чем-то тяжёлым по затылку.Лейкоз у меня существовал до этого на картинках сборов: улыбающийся лысый ребёнок, номер карты, «поддержите».А тут — на соседней кровати.
— Я… понял, — выдавил я. Глупо прозвучало.
Она усмехнулась краешком губ:
— Расслабься, я не умру у тебя на глазах. По крайней мере сегодня.
Кап… кап… кап…
Ночью я проснулся от шороха.
Соня сидела, прислонившись к изголовью, и что-то выводила ручкой на простыне. Ночник светил сверху, и от этого она сама казалась почти нарисованной: лицо сливалось с подушкой, тени под глазами были темнее всего остального мира.
— Ты чего не спишь? — прошептал я.
— А ты? — так же тихо ответила она, не поднимая головы.
— Я спросил первым.
— А я тут дольше, — сказала она. — Старшинство за мной.
Я хмыкнул.
— Не честно.
— В больнице вообще мало что честно, — отрезала она. — Ты кто будешь?
— Лёша, — сказал я. — Аппендикс.
— Приятно, Аппендикс Лёша, — кивнула. — Я — Соня Лейкоз.
Мы оба почему-то усмехнулись.Юмор был странный, но лучше, чем ничего.
— Что рисуешь? — кивнул я на простыню.
Она развернула край.
На белой ткани были квадратики. В некоторых — крестики, в некоторых — точки. Пара с маленькими человечками.
— Шахматы для микробов? — спросил я.
— Палаты, — сказала она. — Это этот корпус, этот этаж. Вон тут наша. Я считаю людей по окнам. Сколько светится ночью.
— Зачем? — я искренне не понимал.
Она немного подумала.
— Чтобы помнить, что я не одна, — сказала. — И чтобы помнить, что кто-то сейчас светится вместо тех, у кого уже не горит.
Ответ был слишком взрослым для человека с таким тонким запястьем.
— И что, помогает? — спросил я.
— Иногда, — честно ответила она. — Иногда бесит. Но я всё равно рисую.
Она пририсовала ещё одно окошко и поставила в нём точку.
— Это что? — уточнил я.
— Новенький, — сказала она. — Если будешь нормальным, включу тебе свет.
Я впервые за день улыбнулся по-настоящему.
Операция для меня была мгновением.Холод стола, резинка маски на лице, кислый запах, знакомое «дыши глубже» — и провал.
Я вынырнул уже обратно в палату.
Бок ныл глухо, будто внутрь положили тяжёлый камень. Голова была ватной, в горле пересохло.
Первым, кого я увидел, была Соня.
Она сидела на своей кровати, поджав ноги (как это вообще можно с катетером), и пила компот из пластикового стаканчика. Увидела, что я открыл глаза, и ухмыльнулась.
— Ну ты живой, — констатировала. — Поздравляю с успешным удалением ненужных деталей.
— Спасибо, что дождалась, — прохрипел я. — А то было бы как-то не по-рыцарски.
— Ничего, — сказала она. — Я тут надолго. Пока ты пришёл в себя, я уже два раза успела всех задолбать вопросами. Так что ты меня спас своим шоу.
Следующие дни были похожи друг на друга, как таблетки в блистере.
Утром — анализы и обход. Днём — попытка поспать или залипнуть в телефон. Вечером — унылая каша и телик, в котором по кругу крутили одни и те же новости.
И среди всего этого — Соня.
Днём врачи говорили сухо:
— Лейкоциты…— Плотность…— Динамика непонятная, смотрим.
Ночью говорили мы.
— Смотри, — как-то ночью она позвала меня жестом поближе и развернула простыню. — Я достроила второй корпус.
Окна занимали уже почти половину ткани. Некоторые были зачёркнуты. В нескольких она нарисовала маленькие короны. В одном — сердечко.
— Кто с короной? — спросил я.
— Люди, которые заебали всех своим характером, но всё равно живут, — ответила она. — Вон та — бабка, которая каждый день посылает врача и всё равно требует, чтобы он приходил. А в этом сердечко — тут была девочка, которая уходила отсюда два раза и два раза возвращалась. Посмотрим, чем закончится сериал.
— А зачёркнутые? — осторожно спросил я.
Она немного помолчала.
— Те, кто переехал, — сказала. — Кто домой, кто дальше.
Я кивнул.
— А я где? — спросил я, поймав себя на том, что хочу там быть.
Она поводила ручкой и ткнула в один квадратик сбоку.
— Тут, — сказала. — Новенький, пока точка, без спецэффектов.
— Маловато для моего масштаба, — попытался я пошутить.
— Посмотрим, как себя проявишь, — отрезала она. — Может, дорисую.
На третий день после моей операции нам разрешили ходить. Мне — вполне уверенно, ей — «чуть-чуть и под контролем».
Я тащил стойку с её капельницей, она держалась за мой рукав.
— Мы похожи на очень бедную версию танго, — прокомментировала она. — Один ведёт, второй без сознания.
— Ты принижешь мои хореографические способности, — сказал я.
Мы доползли до большого окна в конце коридора. Во дворе курили врачи, стажёр что-то записывал в блокнот, кто-то выносил мусор.
— Знаешь, что самое крутое в больнице? — спросила она, прижавшись лбом к стеклу.
— Что? — спросил я.
— Тут никто не делает вид, что живёт вечно, — сказала она. — Даже те, кто врут себе, всё равно проверяют, где стоят крестики в их анализах.
Я молчал.
— А самое плохое, — продолжила она, — что ты привыкаешь ко всему этому как к работе. Утром — кровь, днём — таблетки, вечером — сосед храпит. И если не встряхивать себя, можно забыть, что мир снаружи вообще существует.
— Ты звучишь как очень уставший философ, — заметил я.
— Я звучала как школьница, которая знает три умных слова, — фыркнула она. — Просто стаж добавился.
Мы молча смотрели вниз на двор.Мне было странно спокойно. Как будто весь мир временно сократился до этого коридора, этого стекла и её плеча, рядом с которым я стоял слишком близко.
Иногда нам приносили одинаковую еду.
Однажды вечером выдали серую кашу, которая по консистенции напоминала строительную смесь.
— Это уже можно заливать в трещины потолка, — прокомментировал я.
— Ты вообще не понимаешь искусства, — возмутилась Соня. — Это высокотехнологичный продукт. Моделируй: ты в Мишленовском ресторане, тебе приносят «риск крема из…» — она запнулась, подняла ложку, понюхала, — из хз чего. Ты будешь жаловаться?
— Буду, — честно ответил я. — За свои деньги — да.
— Лёш, — она посмотрела на меня серьёзно. — Эта каша — бесплатная. У нас нет морального права ёрничать.
Она выдержала паузу.
— Но мы будем, — добавила и сморщилась, положив ложку обратно.
Я тихо засмеялся.Это был один из тех смехов, после которых в груди немного полегче.
На следующий день мама принесла мне домашнюю запеканку. Я съел половину, остальное сунул в тумбочку, дождался, пока медсестра уйдёт, и подмигнул Соне:
— Официально перед вами нелегальный груз.
— Ты хочешь подкупить меня едой? — спросила она.
— Хочу разделить преступление, — объяснил я.
Она осторожно взяла кусочек, надкусила, закрыла глаза.
— Боже, я уже забыла, как выглядит еда, которую готовили не на троих и не по нормам, — сказала. — Ещё кусок и я выйду замуж за твою маму.
— Очередь, — сказал я. — Я тоже.
Она фыркнула, поперхнулась смехом и едой одновременно. Я протянул ей воду.
Такие моменты казались ничем. Но именно они липли где-то внутри, как маленькие липучки.
Ночами мы играли в странную игру.
— Придумывай, — говорила Соня, глядя на свою «карту палат». — Вот это окно. Там сейчас горит свет. Кто там?
— Мужик лет пятьдесят, — начинал я. — Он всю жизнь жаловался, что у него нет времени почитать, и теперь злится, что его заставили лежать и читать.
— Нормально, — кивала она. — А рядом?
— Девочка четырнадцать лет, — подхватывала уже она. — Пытается сделать селфи так, чтобы катетер не попал в кадр. Потому что лайки — это как кислород, только бесплатный.
Мы придумывали чужие жизни до тех пор, пока у одного из нас не начинали слипаться глаза.
Однажды она сказала:
— Если обо мне кто-нибудь так придумывает где-то, я надеюсь, он делает меня хотя бы немного красивее.
— Ты и так норм, — сказал я прежде, чем успел заткнуться.
Она на секунду зависла.
— Это был комплимент? — уточнила.
— Это был факт, — буркнул я. — Не зазнавайся.
Она улыбнулась и вернулась к простыне, но у меня было ощущение, что я только что наступил на какой-то внутренний провод.
Иногда её забирали «на процедуры».
В один из дней её увели рано утром. Сказали: «Ненадолго, анализы, потом вернётся».Я кивнул, сделал вид, что всё нормально.
К обеду она не вернулась.К вечеру тоже.
Каждый скрип тележки казался её каталкой. Каждый шаг медсестры — её шагами.Мне меняли повязку, ставили укол, дед жаловался на боль в спине, я кивал, но внутри всё время считал: ещё час, ещё два.
Вернули её поздно вечером.Бледную, как ледяная вода, с кругами под глазами, с новым пластырем на руке. Медсестра помогла перелечь на кровать, проверила капельницу и ушла.
Соня лежала, глядя в потолок, и молчала. Даже не шутила.
— Как ты? — тихо спросил я.
— Как батарейка на один процент, — ответила она. — Вроде ещё работает, но лучше ничего важного не запускать.
— Больно было? — я не знал, можно ли спрашивать, но спросил.
Она вздохнула.
— Было страшно, — честно сказала. — Больно потом. Сейчас просто устала.
Помолчала и добавила:
— Я всё время думаю: вдруг вот этот раз — тот. После которого уже не соберут. И одновременно — хочу, чтобы уже либо туда, либо сюда. Это как сидеть в очереди, в которой тебе не говорят, кого вызывать.
Я не нашёл, что ответить.Просто сказал:
— Я ждал.
Она повернула голову.
— Зачем? — спросила. — У тебя аппендицит, ты должен думать о сессии и играх.
— Ну, видимо, у меня дополнительные опции, — ответил я. — Кто ещё будет рецензировать твои окна?
Она тихо улыбнулась.И этого хватило.
В какой-то момент вопрос «нравится / не нравится» перестал быть теоретическим.
Ночью, когда дед наконец угомонился, а телевизор был выключен, она протянула мне один наушник.
— Давай так, — сказала. — На десять минут мы не в больнице. Где хочешь быть?
— Дома, — ответил я. — В своей комнате. Ты сидишь на стуле, я — на кровати. На стене не висит эта сраная таблица с режимом питания.
— Я хочу быть в метро, — возразила она. — Стоять в переполненном вагоне, держаться за поручень и думать: «сколько людей, как душно», а не «интересно, дойду ли до следующей станции».
— Совмещаем, — решил я. — Моя комната, но к ней подъезжает метро. Поехали.
Мы слушали музыку — то мою, то её. Она смеялась над некоторыми треками, какие-то пересылала себе.
— У тебя плейлист, как у человека, который застрял между взрослением и подростком, — сказала она.
— То есть идеальный, — ответил я.
В какой-то момент она положила голову мне на плечо.Сначала осторожно, будто проверяя, выдержу ли.
— Так удобнее, — объяснила. — Иначе шея болит.
— Конечно, — кивнул я. — Это исключительно ортопедическое решение.
Сердце у меня стучало так громко, что казалось, его слышно ей в ухо.
Мы сидели так, пока не пришла медсестра и не велела «по койкам разойтись».
Поцелуй случился не по канону, но всё равно.
Вечером, когда в палате погасили верхний свет, Соня снова полезла с простынёй.
— Смотри, — сказала. — Вот тут, — она ткнула в одно из окон, — я нарисовала свой дом. Когда меня первый раз выписали, я каждый вечер сидела у окна и смотрела на больницу отсюда. А сейчас наоборот.
— Романтично, — сказал я.
— Болезненно, — поправила она. — Романтично было бы, если бы я вообще сюда не возвращалась.
Она немного помолчала, потом спросила:
— Лёш, а ты кем себя считаешь мне?
Вопрос выбил воздух.
— В смысле? — потянул я время.
— Вот в палате ты «тот парень с аппендицитом», — она обвела рукой пространство. — В карточке ты просто фамилия. А тут? — она ткнула пальцем себе в грудь. — Тут ты кто?
Я посмотрел на неё.В бледном свете ночника она была не «девочка с диагнозом», а просто человек, который очень старается держаться.
— Тем, кто злится на твой организм, — сказал я. — Тем, кто считает трещины на потолке, чтобы не сойти с ума. Тем, кто… — я запнулся, — тем, кому не всё равно.
Она смотрела внимательно, не моргая.
— Это был почти комплимент, — сказала тихо.
— Почти, — согласился я.
Она двинулась ближе.Так, что я чувствовал её дыхание.
— Я к тебе привязалась, — сказала. — Это ужасно. Непрактично. Нелогично. Но факт.
У меня во рту пересохло.
— Я тоже, — выдохнул я. — Я не знаю, как это… правильно называть. Но мне… очень страшно тебя потерять. И очень хочется, чтобы ты была. Так, наверное, и называют.
Она усмехнулась:
— Это ты сейчас признался или философию читаешь?
— Это я пытаюсь не обосраться от серьёзности момента, — признался я.
Она вздохнула.
— Тогда давай сделаем проще, — сказала. — Я тебя сейчас поцелую. А ты перестанешь анализировать.
— Попробую, — сказал я.
Она наклонилась.
Поцелуй был неровный.Мы чиркнули носами, я почувствовал вкус её сухих губ и таблетки, которую она недавно запила. Рука сама легла ей на спину, осторожно, чтобы не задеть трубки.
Мир сузился до этого контакта.До тепла, до её дыхания, до того, как дрожат её пальцы.
Когда мы отстранились, она смотрела на меня пристально.
— Ну? — спросила.
— Кажется, официально, — сказал я. — Я из разряда «тех, кому не всё равно», переместился в разряд «который тебя любит».
Она моргнула.
— Скажи ещё раз, — попросила.
— Я тебя люблю, — сказал я. Без пафоса. Просто констатируя.
Она закрыла глаза на секунду. Губы дрогнули в улыбке, немного кривой.
— Говённое место ты выбрал для признания, — сказала. — Но, наверное, у нас другого и не будет.
— Тогда будем работать с этим, — ответил я.
Она снова поцеловала меня, а потом, уткнувшись лбом в моё плечо, тихо сказала:
— Только, если я умру, ты не имеешь права превращать это в вечную драму. Понял?
— Посмотрим, — сказал я. — Ничего не обещаю.
Утром пришли врачи.
Слишком организованно, как для обычного обхода.
Врач в очках листала карту, двое помоложе стояли сзади, кивая. Медсестра переставляла какие-то лотки.
— Соня, — начала врач. — Аппарат освободился. Вас переведут в другой корпус для процедуры. Сегодня, в ближайшее время.
Соня кивнула, как будто речь шла о переносе пары.
— Наконец-то, — сказала. — А то я уже думала, что вы просто любите моё общество.
— Процедура серьёзная, — врач попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Но всё под контролем. Мы сделаем всё, что можем.
Медбрат подкатывал каталку.
Я чувствовал, как внутри всё сжимается в кулак.
— Это хорошо, Лёш, — повернулась ко мне Соня. — Представь, мне выдали vip-билет на самую страшную карусель без очереди.
— Тут обычную-то выносишь плохо, — ответил я.
— Ничего, — сказала она. — Будет, что детям рассказывать… если будут.
Её аккуратно переложили на каталку. Она не застонала, только схватилась за край, когда кольнуло.
— Маркер дайте, — попросила она у медсестры.
Та закатила глаза, но дала.
— Подай простыню, — кивнула мне Соня.
Я поднял край. Окна занимали уже почти всё пространство. Где-то сбоку оставалось чуть свободного.
Она дорисовала отдельное окно, чуть в стороне. Поставила внутри крестик.
— Отдельная койка для особо одарённых, — объяснила.
Потом взяла моё запястье и аккуратно, не торопясь, вывела маркером одно слово: Живи.
— Это тебе домашнее задание, — сказала. — Без права пересдачи.
— Выполню, — пообещал я. — Два раза.
Медбрат разворачивал каталку к двери.
Я пошёл рядом.
— До лифта можно, — сказала медсестра, и в её голосе не было привычной раздражённости.
Коридор казался длиннее обычного.
Лампы гудели. Кто-то вдалеке кашлял. Пары шли по своим делам, мы — по своим.
— Если после наркоза я начну нести ахинею, — сказала Соня, — не запоминай. Это буду не я. Это будет версия «Соня без фильтра».
— Поздно, — ответил я. — Ты и так без фильтра.
Она усмехнулась, но глаза у неё бегали. По стенам, по табличкам, по лицам.
Лифт стоял с открытыми дверями. Внутри было пусто.
Медбрат уже собирался закатить каталку внутрь, когда Соня вдруг сказала:
— Стой.
Голос сорвался.
Она вцепилась в мою руку так резко, что ногти впились в кожу.
— Подождите секунду, — сказала она врачам. — Пожалуйста.
Врач вздохнула, но кивнула. Медбрат отступил.
Соня повернула ко мне голову.
И в этот момент всё её «я сильная, мне не страшно» исчезло.Маска отвалилась за секунду.
Глаза стали большими, полными слёз. Губы задрожали.
— Я не хочу, — выдохнула она. — Лёш… я не хочу умирать.
Тихо. Почти шёпотом. Но так, будто это кричало внутри неё давно.
— Я всем говорю, что не боюсь, — продолжала она, торопясь, будто слова могли убежать. — Маме, врачам, вот этим мелким в коридоре. Говорю, что у меня «боевой настрой», что я готова. А я… ни хрена. Я не хочу засыпать и не проснуться. Я ещё ни разу нормально в парк не дошла. На море не съездила. не успела тебя нормально узнать. Не успела тебя… — она судорожно вдохнула, — любить так, как хочу.
Слёзы текли по вискам в подушку. Она попыталась их вытереть, но руки дрожали.
— Я очень хочу жить, — сказала. — Понимаешь? Не красиво умереть, не «бороться до конца». Просто жить. Ненавидеть маршрутки, ругаться с мамой, сдавать долбаную математику… Я хочу всё это.
У меня внутри всё сжалось в тугой ком. Грудная клетка стала маленькой.
Я наклонился, взял её лицо ладонями. Большим пальцем вытер слезу.
— Слышишь, — сказал я. — Ты не умрёшь. Ты ещё достанишь всех. Врачей, меня, этого деда в палате. Ты мне обещала маршрутку, — напомнил я. — Ты мне должна поездку стоя, в час пик.
Она всхлипнула, но попыталась улыбнуться.
— В первой маршрутке после выписки я займу два места, — сказала. — Чтобы наверняка.
— Вот, — кивнул я. — Значит, у тебя запланированно. А я… я буду ждать здесь. Пока что. С тем же потолком.
— Обещаешь? — спросила она, цепляясь за это «ждать», как за поручень.
— Обещаю, — сказал я. И в этот момент верил. Потому что по-другому было невозможно.
Врач мягко напомнила:
— Соня, нам правда нужно ехать.
Соня глубоко вдохнула, выдохнула, провела рукой по лицу, стирая остатки слёз.
— Всё, — сказала она. — Пять секунд паники отменяются.
Повернулась ко мне ещё раз.
— Если вдруг… — начала и оборвала. — Ладно, забудь. Я постараюсь вернуться. А ты — не стирай.
Она кивнула на моё запястье.
— Не сотру, — сказал я. — Даже если отрежут.
Уголок её губ дёрнулся.
— Ты дебил, — сказала тихо. — Но мой.
Каталка заехала в лифт.Двери закрылись.
И вместе с ними захлопнулся тот кусок мира, где Соня была доступна по повороту головы.
Меня выписали на следующий день.
Врач говорил:
— Молодой организм…— Всё заживает хорошо…— Диету соблюдайте…
Я кивал и смотрел на своё запястье. Слово «Живи» чуть размазалось, но всё ещё читалось.
Палата без Сони оказалась чужой.
Моя койка уже была застелена чистым бельём. На тумбочке не было ни моей кружки, ни её стаканчика.Её кровать тоже была аккуратной. Никаких рисунков на простыне.
— А где простыня, на которой она рисовала? — спросил я у медсестры, которая поправляла подушки.
— Какая простыня? — устало посмотрела она.
— Там… окна были, — я провёл жестом по воздуху. — Она рисовала палаты.
— Господи, — сказала медсестра. — Простыни меняют. Там всё в чернилах, в крови. Выкинули, наверное. Тут вам не художественный кружок.
«Выкинули».
Я положил на тумбочку плитку шоколада и маленького мягкого голубя, которого купил по дороге «на удачу».Постоял ещё секунду и вышел.
Дом оказался неправдоподобно спокойным.
Чистый воздух без запаха хлорки.Холодильник, который просто гудит, а не пикает каждые пять минут.Тишина без чужих стонов и кашля.
Ночью я просыпался и какое-то время не понимал, где я. Рука сама тянулась к запястью.Слово «Живи» светилось уже не маркером, а чем-то другим.
Телефон лежал на столе. В контактах — «Соня (больница)».В чате — пусто.
Я несколько раз открывал диалог. Палец зависал над строкой ввода.Что я ей напишу? «Ты как там?»Куда?
Через неделю я не выдержал и поехал обратно.
В больницу.
Вахтёр у входа был тот же. Коридоры всё так же пахли хлоркой и чем-то варёным.
Я поднялся на свой этаж.Заглянул в палату.
На моей бывшей койке лежал подросток в гипсе и играл в телефон. На Сонькиной — женщина средних лет читала книгу.
— Вам кого? — спросила она.
— Никого… — сказал я. — Ошибся.
Вышел в коридор.
В конце, как и раньше, — большое окно.То самое.
Я подошёл и прислонился лбом к стеклу.Во дворе курили врачи. Кто-то смеялся. Кто-то в халате тащил коробку.
Пальцем по холодному стеклу я начал рисовать невидимые квадраты.Окна. Одно. Второе. Третье.Где-то сбоку — отдельное маленькое, с воображаемым крестиком.
— Ты чего тут? — спросил знакомый голос.
Медсестра, та самая.
— Просто… смотрю, — сказал я.
— Тебя выписали, — напомнила она. — Тебе сюда не надо. Пока здоров — беги от нас.
Я сглотнул.
— Я тут лежал с Соней, — сказал. — Хотел узнать…
Я не договорил.
— Фамилию помнишь? — спросила она.
Я назвал.
По тому, как у неё на секунду опустились глаза, всё стало ясно ещё до слов.
— Мне нельзя это говорить, — тихо сказала она. — Но… всё быстро. Ночью. Мы сделали, что могли.
Где-то внутри у меня лифт снова закрылся, только уже без кнопок.
— Она… много про тебя говорила, — добавила медсестра. — Про какого-то Лёшу, который шутит про потолок и ведёт себя так, будто ему всё равно, а на самом деле — нет.
Я посмотрел на своё запястье.
— Перед тем как её забрали, — продолжила она, — она на простыне написала: «Живите, пока можете». Я тогда наорала на неё. Простыню выкинули. Теперь жалею.
Она вздохнула.
— Так что живи, — сказала. — Раз уж попросила.
Я кивнул и ушёл.
Траур выглядел не так, как в фильмах.
Я не рыдал каждый вечер.Не слушал специально «грустные песни».Не постил чёрные квадраты.
Иногда шёл по улице, видел девчонку в худи и маске — и сердце делало лишний удар. Потом я понимал, что это не она. И в груди оставалась маленькая пустая ямка.
Иногда в маршрутке кто-то громко жаловался: «жарко», «душно», «ненавижу автобус».Я закрывал глаза и представлял, как Соня стоит где-то рядом, держится за поручень и улыбается. Просто потому, что может.
Маркер на запястье постепенно смылся.Тогда я сделал татуировку. Маленькими буквами, на том же месте.Живи.
Не для того, чтобы выкладывать в сторис.Для себя. Чтобы, когда начну убеждать себя, что всё это было «не всерьёз», «просто больничная романтика», было физическое напоминание.
Я любил Соню.Хоть у нас и не было совместных поездок, годовщин, куч фоток.У нас были ночные разговоры, рисованные окна, полулегальная запеканка, музыка в одном наушнике, один кривой поцелуй и лифт, который забрал её на процедуру, с которой она не вернулась.
Иногда мне кажется, что этого достаточно, чтобы называться любовью.Иногда я спорю с собой.
Но каждый раз, когда начинаю тонуть в саможалости из-за какой-нибудь фигни вроде заваленного зачёта или ссоры дома, я смотрю на тонкие буквы на запястье и слышу:
«Я очень хочу жить. Понимаешь?»
И как бы ни хотелось спрятаться обратно в нейтральный ноль, я понимаю:если она, которой было реально страшно умереть, всё равно шла вперёд и шутила до последнего,то мне, живому и относительно здоровому, ныть без конца — это уже не грусть, а просто неуважение.
Я не знаю, где сейчас та простыня с её окнами.Скорее всего, на свалке.
Но каждый раз, когда ночью смотрю на дом напротив и вижу, как в одном из окон внезапно загорается свет, мне хочется думать, что где-то в её личной карте больницы одно маленькое окошко всё ещё светится.
Не для неё.Для меня.
И пока оно светится, у меня есть только одно задание, написанное когда-то дрожащей рукой маркером:
Жить.