Сессии калибровки проводила всегда одна и та же женщина.
Каэль не знал её имени - на халате весел только штрих-код и на нем аккуратные буквы "Н.". Она приходила раз в два дня, садилась напротив, не смотрела в глаза, подключала к браслетам тонкий кабель. Проверяла отклик. Делала пометки. Уходила. За все эти разы она не сказала ему ни одного лишнего слова.
Сегодня он решил это исправить.
- Вы единственная, кто здесь не притворяется доброй, - сказал он, пока она возилась с кабелем. - Это даже приятно.
Она не подняла головы.
- Сожмите кулак. Медленно.
Каэль сжал кулак. Воздух над столом дрогнул, цифры на её планшете начали меняться.
- Вы называете меня "образец К-2", - продолжил Каэль. - Я видел, как вы это печатила на своем планшете. Не «Каэль», а "К-2".
- Так проще и короче. - Она отметила что-то. - Разожмите кулак.
- А вас тут как зовут? Тоже буквой?
На долю секунды её рука остановилась. Совсем чуть-чуть - но Каэль читал не только поверхность окружающих стен. Он читал то, где конструкция держится на честном слове. И в этой ровной, холодной женщине он только что нашёл точку напряжения.
- Вам ведь тоже нельзя отсюда выйти, - сказал он тихо. - У двери всегда кто-то стоит. Не для меня, а для вас.
Она наконец посмотрела на него - прямо, без тепла, но и без злости. Так смотрят на прибор, который вдруг выдал что-то осмысленное и тем слегка напугал.
- Вы не правильно поняли, - ровно ответила она. - Я не пленник. Я сотрудник.
- Сотрудники ведь уходят домой.
Она отсоединила кабель чуть резче, чем обычно, свернула провод и встала.
- Отклик в норме, - сказала она посмотрев на потолок, кому-то, для записи. И, уже у двери, не оборачиваясь, очень тихо - так, что Каэль едва расслышал: - Не все клетки выглядят как клетки.
Дверь закрылась.
Каэль долго смотрел ей вслед. Он не знал её имени, не знал, за что её здесь держат, и уж точно не собирался ей доверять. Но впервые с происшествия в метро он встретил в этих стенах человека, который сидел в той же клетке, что и он, - просто клетку ему сделали красивее.
Он отложил это в своей памяти, рядом с расписанием смен и царапиной на кромке стола. Не как чувство. Как факт, который однажды может пригодиться.
Той же ночью Каэль нашёл вторую метку.
Она была не на столе. Она была на дне миски, под остатками еды, - три коротких штриха и один длинный, отцовский знак, выцарапанный изнутри по металлу. А рядом, так же мелко, - новый рисунок: кружок, стрелка, число «3».
Каэль смотрел на этот рисунок долго.
Кружок - двор. Он видел его лишь один раз, когда их привезли, но запомнил, как запоминал всё. Стрелка - северный угол, где техническая дверь. Тройка - время? Третья смена. Та, в которую один из охранников зевает в коридоре, а щель в браслете становится чуть больше.
Кто-то снаружи знал расписание Института лучше, чем сам Каэль. Кто-то готовил дверь - ту, в которую можно выйти, а не только заглянуть.
Он стёр рисунок пальцем, размазал по миске остатки каши, чтобы не осталось следа. Сердце билось ровно - он научился не выдавать его сенсорам. Но внутри, под рёбрами, уже считалось новое число. Не паузы. Дни.
"Скоро, - подумал он. - Но не раньше, чем я придумаю, как забрать с собой Ардена".
И вот здесь расчёт остановился. Потому что Ардена держали не в камере. Ардена держали изнутри - и с каждым днём всё надёжнее и крепче.
Арден понял, что с ним что-то не так, в день, когда не смог разозлиться.
Это было незначительно и оттого страшно. Ему сказали, между делом, спокойным голосом из динамика: «Ваш брат сегодня снова пытался вскрыть подавители, но Ничего серьёзного. Мы за ним присматриваем». И Арден почувствовал, как внутри поднимается то, что должно было стать тревогой за Каэля, - и одновременно чувствовал как оно гаснет. Быстро. Аккуратно. Будто кто-то накрыл свечу стаканом и стало ровно, спокойно, удобно.
Раньше он бы вскочил. Раньше он бы потребовал увидеться с братом. Сейчас он услышал собственный голос - ровный, рассудительный:
- Хорошо, что присматриваете.
И ужаснулся тому, с какой легкостью это произошло.
Вечером пришёл Хельмар. Как всегда - без охраны, как добрый старший. Сел напротив.
- Вы чем-то встревожены, - сказал он. Не спросил. Заметил.
- Я не могу встревожиться, - ответил Арден. - В этом и дело. Я думаю о брате и… ничего. Будто читаю про чужого человека.
Он ждал, что Хельмар станет отрицать. Тот не стал.
- Да, - сказал Хельмар мягко. - Так и должно быть. Скажите, Арден, когда у человека болит зуб - что делает врач? Лечит зуб? Иногда. А иногда просто гасит боль, чтобы человек смог жить, есть, спать, думать. Мы гасим вам боль. Тревога за брата, которого вы не можете сейчас защитить, - это боль. Зачем носить её на своих плечах, если можно просто скинуть этот груз с плеч?
Это звучало разумно. Это звучало почти милосердно. И именно поэтому Арден впервые за всё время почувствовал не тревогу, а что-то ниже, холоднее, что Омега не успела сгладить, потому что не знала, как это классифицировать.
Страх.
Потому что боль за брата - это была не болезнь. Это был он сам. И если её можно «погасить», значит, можно погасить и всё остальное, что делало его - сам собой. По кусочку. Удобно. Милосердно. Так, что он сам начнет благодарить.
- А если я не хочу, чтобы мои чувства гасили? - спросил он тихо.
Хельмар посмотрел на него с чем-то вроде нежности.
- Это говорит боль, - сказал он. - Не вы. Завтра вам станет легче, и вы поймёте, о чем я говорил, и признаете что я был прав.
Он ушёл. И самое страшное было в том, что на следующий день Ардену действительно стало легче. И он действительно почти поверил, что Хельмар был прав.
Почти.
Ночью, в темноте, он сделал то, чего не делал ещё ни разу: нарочно, упрямо, до боли в висках стал держать одну-единственную мысль и не давать её сгладить. Ржавая балка. Ладонь отца. Дурацкий смех Каэля на запертом мосту.
Свет внутри потянулся выровнять - Арден не дал. Подержал. Секунду. Две. Голова раскалывалась, будто он голыми руками удерживал закрывающуюся дверь. Но мост остался. Смех остался.
«Пока я это помню, - подумал он, - я остаюсь собой».
Это была первая ложь, которую он сказал не Институту, а себе. Потому что помнить - ещё не значит быть. Но в ту ночь ему хватило и этого, чтобы уснуть.
В лаборатории Ая увидела, как линия "К-1" - старшего - дала ночью резкий, упрямый всплеск. Долгий. Сознательный. Так не дёргается человек, которого «гасят». Так держится человек, который сопротивляется.
Она провела руку над журналом - и не сделала записи.
Вместо этого сохранила это отрезок в личную папку, где уже лежал странный синхрон двух братьев. Зачем - по-прежнему не смогла бы объяснить. Просто инженер, который год собирает себе дверь наружу, начинает беречь чужие двери тоже. Тихо. На всякий случай.
За спиной переступило с ноги на ногу «сопровождение». Ая закрыла папку и вернулась к работе - ровная, холодная, незаменимая. Образцовый сотрудник в клетке, которая не выглядит как клетка.
А в камере номер семнадцать Каэль, не зная ни про папку, ни про ночной бунт брата, но вдруг он поймал через стены тот самый долгий всплеск - тёплый, упрямый, живой - и впервые за много дней позволил себе на секунду улыбнуться в темноту.
Арден держался. Значит, время ещё есть.
Но оно стремительно уменьшается.