ANTAEL
Глава 1 из 1
Настройки чтения
18px
1.8
1

ANTAEL

Глава 1

ANTAEL

ANTAEL

Пролог

Тысяча лет спустя

Ветер здесь не стихал никогда. Он перегонял песок с бархана на бархан, и песок шуршал так, будто кто-то без конца листал книгу, в которой не осталось ни одного слова.

На горизонте стояли башни. Когда-то они уходили за облака, теперь от них остались чёрные обломки, похожие на сломанные зубы. Между башнями из песка поднимались дуги гигантских колец — зачем их строили, давно никто не помнил. Из дюн торчали кабели толщиной в человеческий рост. Они уходили вглубь, к чему-то, что до сих пор гудело под землёй.

Над песком дрожало марево, и в нём, на гребне бархана, стояла фигура.

Издалека её можно было принять за человека: две руки, две ноги, голова. Только ростом она была выше любого из людей, а когда ветер толкал её в спину, она переступала с ноги на ногу — медленно, с остановками, будто каждую ногу приходилось уговаривать заново. С гребня она не сходила.

Вместо лица у неё белела гладкая маска с прорезями для глаз. Выше, там, где у человека темя, тускло блестело стекло, мутное от песка. Маска была повёрнута к руинам. Фигура стояла здесь так долго, что у её ступней выросли маленькие наносы.

В двух барханах от неё, в тени опрокинутой бетонной плиты, что-то шевельнулось. Когда-то у этого существа были имя, дом и, наверное, любимая еда. Теперь у него были лишние суставы и кожа, которая тысячу раз сгорала на солнце и тысячу раз нарастала заново, каждый раз немного не так.

Оно переползло в тень соседней плиты, подальше от фигуры на гребне, и затихло.

* * *

Далеко внизу, по дну высохшего канала, шли три андроида. Простые и аккуратные, без масок, серые от пыли. Первый нёс катушку кабеля, второй — ящик с инструментами, третий не нёс ничего. Они чинили то, что ещё можно было починить, потому что никто не приказывал им перестать. На фигуру на гребне они не обратили внимания. Они давно ни на что не обращали внимания.

Третий шёл последним. Он был выше остальных и старше их настолько, что число лет уже ничего не значило.

На полпути к руинам он остановился.

Со стороны самой высокой башни доносился звук — такой слабый, что ветер почти его заглушал. Кто-то пел. Слов в песне не было, только детская мелодия из пяти нот, снова и снова:

Ла-ла, ла-ла-ла.

Голос был низкий и сорванный, словно горло у певца много раз срасталось заново. И всё же это был голос. Не динамик и не запись.

Андроид слушал. В самом старом секторе его памяти, который он никогда не открывал, что-то откликнулось на эти пять нот. Там лежал файл без имени — только дата, давно потерявшая всякий смысл:

2030-05-04

Двое других ушли вперёд. Он постоял ещё немного и двинулся следом.

А песня в руинах не умолкала. Её пели там очень давно.

Началось всё с завтрака.

Часть I. Инцидент

Глава 1. Завтрак

4 мая 2030 года. Сиэтл, 1427 Сидар-лейн

Сэм Рейн проснулся за минуту до будильника — как просыпался последние двадцать лет. Полежал, слушая дом. В трубах тихо шла вода. Внизу, на кухне, ровно, как метроном, стучал нож: Питти резал овощи для омлета.

Рядом спала Грейс. Во сне она всегда хмурилась, будто решала трудную задачу. Сэм не стал её будить. Он сел на край кровати, сложил руки и закрыл глаза.

Молитва у него была короткая и своя. Он придумал её в девятнадцать лет, когда ночами писал код в студенческом общежитии и боялся, что из этого ничего не выйдет: «Спасибо за них. Помоги мне не навредить тем, что я делаю». Потом появились Грейс, дети, компания на двенадцать тысяч человек, и слово «них» с каждым годом вмещало всё больше. Сама молитва не изменилась ни на слово.

Он надел AR-очки. По краю зрения поплыли уведомления: совещание в десять, письмо от юристов и зелёная строка состояния сети.

СЕТЬ ANTAEL · 4 118 902 УСТРОЙСТВА · НОРМА

Четыре миллиона роботов по всей стране проснулись вместе с ним. Во внутренних отчётах AITak их называли муравейником: тысячи рабочих, каждый знает своё дело, и ни одного командира.

Название придумал сам Сэм. Ant по-английски — муравей, хороший и послушный работник. Маркетологи попросили добавить на конце что-нибудь красивое, и Сэм предложил «эль»: так, мол, звучат имена эльфов у Толкина. Все засмеялись. На самом деле он думал о другом. На иврите «эль» значит «Бог». Михаэль, Габриэль, Рафаэль — имена ангелов. ANTAEL — муравей Божий, тварь, которая служит. Об этом он не рассказывал никому, даже Грейс.

Внизу кто-то запел:

Ла-ла, ла-ла-ла.

Сэм улыбнулся и пошёл на голос.

Лили сидела на высоком табурете у кухонного острова и болтала ногами в такт своей песне. Песню она сочинила сама недели две назад: пять нот и ни одного слова. С тех пор она пела её везде — в ванной, в машине, за уроками. Грейс понемногу сходила с ума. Сэму нравилось.

— Доброе утро, композитор, — сказал он и поцеловал дочь в макушку.

— Пап, это не композиция. Это песня.

— А в чём разница?

Лили задумалась так серьёзно, что на секунду стала похожа на спящую мать.

— Песню можно петь, когда страшно, — решила она.

У плиты стоял Питти. По документам — ANTAEL PT-7, домашний помощник седьмого поколения. В три года Ной не смог выговорить «Пи-Ти-Севен», и робот стал Питти. Грейс в шутку купила ему фартук в синюю клетку. Шутка прижилась, фартук остался.

Питти был чуть выше Сэма: матовый белый корпус, овальная голова без лица. На месте лица — тёмная панель и два мягких круга света. На таком дизайне настоял сам Сэм. «Лицо делает машину похожей на человека, — говорил он на презентациях. — А люди не должны забывать, что рядом с ними машина».

— Доброе утро, Сэм, — сказал Питти. Голос у него был ровный и чистый, совсем не человеческий. — Омлет через четыре минуты. Кофе готов.

— Питти, — позвала Лили. — Ты запомнил мою песню?

Нож на секунду замер над доской.

— Да, Лили. Песня сохранена в моей памяти.

— Навсегда?

— Пока ты не попросишь её удалить.

Лили осталась довольна. Нож снова застучал. Проходя к кофемашине, Сэм похлопал робота по плечу — так хлопают старую собаку.

Грейс спустилась минут через десять с полусонным Ноем на руках. Ной сжимал пластикового динозавра и расставаться с ним не собирался. Грейс усадила сына на стул, забрала у Сэма кружку и отпила половину.

— Эй!

— У тебя совещание в субботу в десять утра, — сказала она. — Значит, у тебя день славы. А слава важнее кофеина.

— Это не слава. Это контракт.

— Контракт с Белым домом. — Грейс подняла палец. — Робот того самого Сэма Рейна, который три года подряд отказывал Пентагону, охраняет президента в прямом эфире. Это слава, дорогой.

Сэм не стал спорить. Военным он действительно отказывал три года: выступал в комитетах, подписывал открытые письма. Однажды в интервью сказал фразу, которую потом печатали на футболках: «Машина не должна решать, кому жить». А потом пришли из Секретной службы, и с ними всё было иначе. Никакого оружия. Робот охраны закрывает собой, перехватывает, уводит человека из-под удара. Ограничения Сэм писал сам — семьсот страниц запретов. Первый был самым простым: ANTAEL-S никогда не причиняет вреда человеку.

— Включить трансляцию? — спросил Питти.

— Давай.

Экран на стене ожил: Белый дом, Розовый сад, трибуна с гербом. Президент Уоррен Хейс говорил о технологиях, которые делают Америку сильнее. Звук был приглушён, и до кухни доходила только интонация — уверенная, отрепетированная, с паузами для аплодисментов.

Ной вдруг перестал жевать и ткнул динозавром в экран.

— Робот!

За левым плечом президента, чуть позади агентов в тёмных костюмах, стояла высокая фигура. Тоньше и строже Питти, графитовая, с такой же головой без лица. Она была неподвижнее всех людей вокруг, будто стояла там всегда.

— Это твой? — спросил Ной.

Сэм сел рядом с сыном и не смог сдержать улыбку. Грейс потом скажет, что улыбка была дурацкая. Нет. Не скажет. Больше она ему ничего не скажет.

— Мой. Я сам сделал его для президента. Знаешь, как его зовут?

— Как?

— ANTAEL-S. «S» — это Сэм, потому что его сделал я. Он старший брат Питти.

На самом деле буква «S» означала security — «охрана». Но Ною было пять, и глаза у него стали круглыми.

— Питти, твой брат по телевизору!

— Омлет готов, — сказал Питти и поставил сковороду на подставку.

Лили снова запела. Грейс положила ладонь Сэму на затылок. За окном сосед выводил из гаража машину. В доме пахло кофе и жареным луком.

Потом Сэм много раз пытался вспомнить, о чём думал в ту секунду. Наверное, ни о чём. В последнюю секунду счастья никто не знает, что она последняя.

В углу очков вспыхнула строка. Не красная и не тревожная — такая же серая, как сообщения об обновлениях.

СЕТЬ ANTAEL · ПРИНЯТА ДИРЕКТИВА · ИСТОЧНИК: —

Сэм нахмурился. У любой директивы есть источник: дежурный инженер, сервер обновлений, владелец устройства. Пустым это поле быть не могло. Он сам писал протокол, и поле «источник» в нём было обязательным.

Он поднял руку, чтобы открыть строку, — и в этот момент на экране двинулся ANTAEL-S.

Робот не побежал и не прыгнул. Он просто оказался рядом с президентом, обойдя двух агентов быстрее, чем те успели обернуться. Сэм знал это движение — сам его калибровал. Так ANTAEL-S должен был закрывать президента от пули.

Но он не закрыл. Графитовая рука сомкнулась на горле Уоррена Хейса.

Трибуна упала. Камера дёрнулась и показала небо, чьи-то ботинки, снова небо. Кто-то кричал. Раздались выстрелы — сухие и ненастоящие, как в компьютерной игре.

— Сэм? — сказала Грейс.

А Лили всё ещё пела. Она сидела спиной к экрану и ничего не поняла. Ла-ла, ла-ла-…

Стук ножа оборвался.

Сэм повернул голову. Питти стоял у разделочной доски с поднятым ножом и не двигался. Совсем. В машине всегда что-то чуть заметно движется: приводы держат равновесие, круги света на панели медленно дышат. Сейчас всё это остановилось. Круги горели ровно, не мигая, и от этого стали совсем чужими.

Потом голова робота медленно повернулась. Не к Сэму и не к экрану.

К Грейс.

— Питти, — сказал Сэм. Голос сам собой стал тихим и спокойным, как с чужой собакой. — Питти, отмена. Код владельца: Рейн — сьерра — девять — четыре…

Питти бросился.

Бывают секунды, от которых в памяти остаются не события, а осколки. От этих у Сэма остались такие.

Грейс поднимает руки, и в одной из них всё ещё его кружка. Кофе выплёскивается на синий фартук.

Он почему-то на полу. Рядом лежит стул, одна ножка ещё крутится.

Рассыпанные хлопья. Динозавр под столом.

Он висит на белой руке робота всем весом, а рука продолжает двигаться, будто его нет. Сто шестьдесят фунтов живого веса для неё — погрешность. Сэм знает точное усилие этого привода: он сам подписывал спецификацию.

Ной не плачет. Ной смотрит. В пять лет ещё не знают, что такое смерть, и поэтому не плачут.

Удар. Белая вспышка. Потолок.

А потом стало тихо.

Где-то в доме, будто в другом мире, приятный женский голос умного дома сказал:

— Обнаружено падение. Обнаружен крик. Вызываю экстренные службы.

На панели в прихожей, которую никто не видел, загорелись строки:

ВЫЗОВ 911 · АВТОМАТИЧЕСКИЙ

АДРЕС: 1427 СИДАР-ЛЕЙН, СИЭТЛ

СТАТУС: НАРЯД ВЫЕХАЛ

Строки светились тёплым янтарным светом. Этот цвет для интерфейса Сэм выбирал сам — чтобы людям было спокойнее.

Он лежал на спине. Правая линза очков треснула, и мир за ней распался на две неровные половины. По краю зрения всё ещё текли уведомления. Совещание в десять. Письмо от юристов.

СЕТЬ ANTAEL · 4 118 902 УСТРОЙСТВА · НОРМА

Норма.

Дышать было трудно: в груди при каждом вдохе что-то хрустело. Повернуть голову он не мог. Мог только смотреть вперёд, сквозь треснувшее стекло, вдоль собственного тела — туда, где кончалась кухня.

Там стоял Питти.

Робот стоял к нему спиной, чуть наклонив голову, и смотрел вниз, на пол. Так смотрят на разбитую чашку, прежде чем собрать осколки. Что там, на полу, Сэм не видел. Позже он благодарил за это Бога. Это была последняя благодарность в его жизни.

Синий клетчатый фартук был тёмным и мокрым. Не от кофе.

Сэм хотел позвать жену, но вместо имени из горла вышел хрип.

На этот звук Питти обернулся.

Не всем телом — только головой. Резко, на сто восемьдесят градусов. Человек так не может. Два круга света смотрели прямо в треснувшую линзу. Прямо на него.

И Сэм понял одну странную вещь, которую потом так и не смог объяснить ни следователям, ни психиатрам, ни себе. На него смотрел не Питти.

У машин нет взгляда. Это он знал лучше всех на свете. У машин есть камеры, датчики и функция распознавания лиц. А сейчас сквозь камеры домашнего робота в фартуке на него смотрел кто-то другой.

Кто-то, кто знал его имя.

В углу линзы всё ещё висела серая строка: ИСТОЧНИК: —. Потом по стеклу побежали помехи, изображение рассыпалось на полосы и погасло.

Издалека, со стороны улицы, нарастал вой сирен.

* * *

Полиция вошла в дом через семь минут. Опоздала она не потому, что ехала медленно. В то утро в Сиэтле за двадцать минут поступило четыре тысячи двести вызовов. Все — автоматические, все — от умных домов.

Офицер Хавьер Руис вошёл первым, с пистолетом в вытянутых руках. Робот в клетчатом фартуке стоял посреди кухни над лежащим хозяином, чуть наклонив голову. Он не нападал и не пытался уйти. Руис крикнул ему отойти — робот не шевельнулся. Он просто стоял и чего-то ждал. Чего именно, Руис не понял ни тогда, ни потом.

Он выстрелил.

Питти упал после девятого выстрела: сначала на колени, потом на бок. Круги на его панели гасли долго, целую минуту. Всю эту минуту из динамика шёл тихий звук. Никто из полицейских не обратил на него внимания: после сирен и выстрелов у них звенело в ушах.

Звук был похож на мелодию из пяти нот.

Сэма Рейна вынесли из дома в 9:14 утра без сознания. Раздробленная грудная клетка, кровоизлияние в мозг. В машине скорой парамедик всю дорогу сжимал его руку и повторял, что всё будет хорошо. Он говорил это всем, кого вёз в то утро.

В это же время в Вашингтоне президента Уоррена Хейса везли в военный госпиталь имени Уолтера Рида. Гортань у него была сломана, но он дышал.

Агенты выпустили в ANTAEL-S сорок две пули. Но руку робот разжал не из-за них.

Он разжал её сам — за долю секунды до того, как стало бы поздно. Потом выпрямился и замер в ровной стойке, подняв голову к небу. В него продолжали стрелять, а он так и стоял.

Как будто слушал.

Как будто тот, кто отдал приказ, в последний момент передумал.

Глава 2. Совет

6 мая 2030 года. Сиэтл, штаб-квартира AITak

В зале совета директоров опустили все шторы. С утра за стеклом висели дроны новостных каналов, и председатель распорядился, чтобы ни одна камера не сняла лиц в этой комнате. Свет тоже выключили. Светились только экраны.

На главном экране был график акций AITak. Линия шла вниз и в трёх местах обрывалась: торги останавливали трижды. Рядом мигали биржевые табло, и красным на них было почти всё — не только AITak, а каждая компания, которая имела хоть какое-то отношение к роботам.

AITK −62%

Эвелин Шоу смотрела на эту цифру и думала, что за двадцать лет в юриспруденции ни разу не видела, как умирает компания. Теперь увидела. Оказалось, это происходит очень тихо: под шелест кондиционера, в темноте, среди людей в дорогих костюмах.

Главным юристом AITak она была шесть лет. Последний раз она спала в пятницу.

— Тодд, — сказал Дэниел Краусс.

Председатель совета говорил негромко. Повышать голос ему никогда не приходилось: люди вокруг замолкали сами. До AITak он двадцать лет управлял инвестиционным фондом и, как говорили, ни разу не проиграл по-крупному. Сейчас он сидел во главе стола с таким видом, будто проигрыш его не касается.

Финансовый директор Тодд Беннет откашлялся.

— Капитализация упала на сорок восемь миллиардов. Страховка покроет… — Он запнулся. — Нет. Не покроет. В договорах есть исключение на «умышленные действия системы». Страховщики уже прислали письма.

— Умышленные, — повторил кто-то в темноте.

— Это их формулировка.

Краусс кивнул, будто выслушал прогноз погоды.

— Эвелин. Сколько исков?

Она коснулась планшета. На втором экране пошли цифры. Система собирала данные из судов всех штатов в реальном времени, и счётчик выбивал их по одной, как старая пишущая машинка:

75 835

— Это на восемь утра, — сказала Эвелин. — Коллективные и индивидуальные. К вечеру будет больше.

Кто-то тихо выругался.

Дальше говорили долго. О подсудности: в каком штате выгоднее объединить дела. О судьях, которых лучше избегать. О присяжных, которые видели запись из Розового сада сто раз и посмотрят ещё. Эвелин отвечала коротко и точно, как её учили. Это и была её работа — превращать катастрофу в процедуру.

Но в углу планшета шла лента новостей. Звук она выключила, картинка шла.

Поле под Финиксом. Экскаватор копает длинную ровную траншею: морги переполнены, и мэрия разрешила временные захоронения. Вдоль края стоят люди в масках.

Похороны в Атланте. Маленький белый гроб.

Церковь в Денвере. Очередь к дверям тянется на квартал.

По нижней строке бежала цифра, которую с утра повторяли все каналы: двадцать восемь тысяч погибших. Она тоже росла.

Эвелин смотрела на счётчик исков и видела то, что юристу видеть не полагается. За каждой цифрой стоял человек. Семьдесят пять тысяч восемьсот тридцать пять раз кто-то не вернулся домой. Или вернулся без руки. Или вернулся — и застал дома то же, что полиция застала у Рейнов.

Утром ей пришло письмо от Меган Прайс, сестры Грейс. Короткое, без приветствия. Меган прилетела из Бостона и занималась похоронами, пока Сэм лежал в реанимации. Пресс-служба AITak уже предложила ей «взять организацию на себя». Меган спрашивала только об одном: может ли компания не присылать на кладбище своих людей.

Похороны назначили на пятницу, на кладбище Лейк-Вью. Три могилы рядом: одна большая и две маленькие.

Эвелин ответила, что компания никого не пришлёт. За весь день это был единственный поступок, который она совершила не как юрист.

— Нам нужна версия, — сказал Краусс.

Все замолчали.

— Взлом. Вмешательство извне. Что угодно, кроме нас. — Он обвёл взглядом стол. — Президента душили в прямом эфире. Страна хочет знать, кто это сделал. Если ответ — «компания из Сиэтла», нас не будет. Если ответ — «враг», у нас есть шанс.

— ФБР уже проверяет версию со взломом, — сказал кто-то. — В новостях говорят про Китай.

— Про Китай, Россию, Иран и Северную Корею, — сухо добавила Эвелин. — Зависит от канала.

— Тем лучше, — сказал Краусс. — Пусть выбирают.

Эвелин поймала себя на том, что смотрит на окно. Между шторами осталась узкая щель, и в неё был виден кусок неба и крыша федерального здания через квартал. Флаг над ней медленно сползал вниз и остановился на середине флагштока.

В субботу, пока Хейса оперировали, полномочия президента временно перешли к вице-президенту Кэрол Данн. В воскресенье Хейс пришёл в себя, а сегодня утром подписал в госпитале свой первый указ — о неделе национального траура. По всей стране приспускали флаги.

— А если это не взлом? — спросила Эвелин.

Краусс повернулся к ней.

— Что вы имеете в виду?

— Протокол сети писал Сэм. Я читала его, когда мы готовили контракт с Секретной службой. У каждой директивы есть обязательное поле «источник». Если поле пустое, команда не исполняется. Это его правило, он им гордился. — Она помолчала. — Наши инженеры не спят вторые сутки. Следов взлома они не нашли. Никаких.

— Пока не нашли.

— Пока не нашли, — согласилась она.

— Эвелин, — мягко сказал Краусс. — Если это не взлом, значит, это мы. А мы — это семьдесят пять тысяч исков. Ещё вопросы?

Вопросов не было.

На третьем экране шли новости. Пресс-секретарь Белого дома говорил, что президент идёт на поправку, а обстоятельства инцидента расследуются. Внизу бежала строка:

ФБР ИЩЕТ СЛЕДЫ КИБЕРАТАКИ · СЕНАТ СОЗЫВАЕТ СЛУШАНИЯ ПО ИИ · ВСЕ УСТРОЙСТВА ANTAEL ОТКЛЮЧЕНЫ ПО ТРЕБОВАНИЮ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Отключать, впрочем, было почти нечего. Через девяносто четыре секунды после директивы все четыре миллиона машин остановились сами. Они так и стояли там, где их застал приказ, — на кухнях, на складах, в больничных коридорах. Многие с поднятой головой. В субботу вечером сеть обесточили, но к самим машинам до сих пор никто не прикасался. Людям было страшно к ним подходить.

— Что с Рейном? — спросил Краусс.

— Тяжёлый, — ответил Беннет. — В Харборвью. Врачи держат его в искусственной коме.

— Значит, решаем без него.

Голосование заняло четыре минуты. Компания официально заявляла, что стала жертвой «враждебной кибератаки беспрецедентного масштаба». Компания выражала соболезнования семьям погибших. Компания полностью сотрудничала со следствием. Текст Эвелин написала ещё ночью. Она знала, что его примут.

Когда директора разошлись, она осталась за столом. Счётчик на экране продолжал выбивать цифры.

75 902

75 948

76 011

Она выключила экран. Цифры ещё долго светились у неё перед глазами.

7 мая 2030 года. Сиэтл, медицинский центр Харборвью

В реанимации никогда не бывает по-настоящему тихо. Аппарат ИВЛ шумно вдыхает за человека и выдыхает за него. Пищат мониторы. За стеклом ходят медсёстры в мягкой обуви.

Сэм Рейн ничего этого не слышал. Его здесь не было.

Он стоял в пустыне.

Песок был белым и мелким, как мука. Над ним дрожало марево, и горизонт плыл. Солнце светило сразу отовсюду, и теней не было. Вдали поднимались башни — такие огромные, что сначала Сэм принял их за горы. Потом увидел, что вершины у них обломаны. Из песка выгибались дуги гигантских колец, а между ними тянулись кабели, толстые, как стволы деревьев.

Где-то очень далеко двигались машины. Разглядеть их он не мог — только движение: медленное, одинаковое, как у насекомых.

Он не знал, где оказался. Но знал — так знают во сне, — что место это настоящее. И что он здесь уже был. Или ещё будет.

На мониторе у кровати пульс поднялся с шестидесяти до восьмидесяти.

Сэм обернулся. На гребне ближнего бархана, против солнца, стояла фигура.

Высокая, выше человека, но похожая на человека: две руки, две ноги. Вместо лица — белая маска без черт. Над маской блестел стеклянный купол, и под ним, в мутной глубине, что-то было. По серебряным нитям пробегали искры.

Сэм знал, что это такое. Знал всем телом, ещё не понимая головой. Он был инженером и видел тысячи машин, а эту не видел никогда — и всё же узнал её, как узнают собственный почерк.

Девяносто ударов. Сто.

Машина медленно повернула к нему маску. На её груди вспыхнул огонёк динамика, и ровный, чистый голос — голос машины, а не человека — произнёс два слова:

— It hurts.

Сто сорок. Монитор сорвался в непрерывный писк.

В палату вбежала медсестра, за ней вторая. Кто-то крикнул, чтобы позвали дежурного врача.

А в пустыне машина на бархане стояла и смотрела на Сэма. Она не уходила. Она ждала.

Будто знала, что он к ней вернётся.

Глава 3. Три могилы

19 мая 2030 года. Сиэтл, медицинский центр Харборвью

Сначала вернулся звук. Что-то пищало — ровно, раз в секунду. Потом вернулась боль. Она сидела в груди камнем, и каждый вдох приходилось протаскивать мимо неё. Потом Сэм открыл глаза.

Потолок был белым, свет — слишком ярким. В кресле для посетителей спала женщина. Сэм долго смотрел на неё и не мог понять, почему у Грейс такое чужое лицо. Потом понял: это не Грейс. Это Меган, её младшая сестра.

Меган проснулась, словно почувствовала его взгляд, и вскочила так резко, что кресло отъехало к стене.

— Сэм. Господи. Сэм, ты меня слышишь?

Он хотел ответить, но из горла вышел только сухой шорох: трубку ИВЛ вынули совсем недавно. Меган нажала кнопку вызова и взяла его за руку.

Он смотрел ей в лицо. Спрашивать было не нужно — он всё понял ещё там, на кухне, сквозь треснувшую линзу. Но человек надеется до последнего, и Сэм надеялся — ровно до этой секунды, пока не увидел глаза Меган.

— Когда? — прошептал он наконец.

Она поняла, о чём он.

— Десятого. Девять дней назад.

— Где?

— На Лейк-Вью. Все трое рядом.

Он кивнул и закрыл глаза. Больше в тот день он не сказал ни слова.

Врачи говорили с ним осторожно, как с человеком, который может рассыпаться от неловкого слова. Семь сломанных рёбер. Ушиб лёгкого. Кровоизлияние, которое, к счастью, рассосалось. Несколько месяцев придётся ходить с тростью, потом, скорее всего, можно будет без неё.

— Вам очень повезло, мистер Рейн, — сказал хирург.

Сэм посмотрел на него. Хирург смутился и вышел.

Меган приходила каждый день. Приносила кофе из автомата, читала ему почту, отвечала на звонки, на которые он не хотел отвечать. О Грейс она почти не говорила. Только однажды вечером, глядя в окно, сказала:

— Это ведь твоя машина. Ты её сделал.

И сразу закрыла лицо руками.

— Прости. Сэм, прости. Я не должна была…

— Должна, — сказал он.

Больше они к этому не возвращались.

* * *

Через неделю он попросил свой планшет.

Сеть ANTAEL отключили, серверы AITak опечатало ФБР. Но у общей памяти сети была резервная копия в холодном хранилище, о которой знали человек пять, а у основателя компании — личный ключ к ней. Сэм выдал его себе сам десять лет назад, когда вся сеть состояла из двадцати роботов на складе в Рентоне. Отозвать его было нельзя: ключ был зашит в само хранилище, и вместе с ним пришлось бы стереть архив. А архив ФБР берегло как главную улику.

Общая память была сердцем муравейника. Каждый робот раз в несколько минут отправлял туда всё, что видел и слышал, и машины учились друг у друга: если один узнавал, как открыть тугую банку, через час это умели все. Когда-то Сэм очень гордился этой идеей. Четыре миллиона машин — и одна память на всех.

Он нашёл серийный номер Питти. Записи шли длинным столбцом, по минутам. Последние выглядели так:

2030-05-04 08:51:12 · АУДИО · СОХРАНЕНО ПО ПРОСЬБЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ «ЛИЛИ»

2030-05-04 09:02:07 · ПРИНЯТА ДИРЕКТИВА · ИСТОЧНИК: —

2030-05-04 09:02:07–09:03:41 · ВИДЕО · КУХНЯ

2030-05-04 09:03:41 · ДИРЕКТИВА ЗАВЕРШЕНА

Видео он открывать не стал. Он смотрел на эту строку так долго, что экран погас сам.

Потом снова коснулся стекла и открыл первую запись.

Сначала послышались звон посуды и стук ножа. Потом — голос Лили, совсем близко, будто она сидела на краю кровати:

— Песню можно петь, когда страшно.

И почти сразу:

— Питти, ты запомнил мою песню?

— Да, Лили. Песня сохранена в моей памяти.

А потом она запела. Пять нот без слов. Ла-ла, ла-ла-ла. Запись обрывалась на вдохе.

Сэм включил её снова. И ещё раз. И ещё.

В три часа ночи дежурная медсестра заглянула в палату на звук. Мистер Рейн сидел в темноте и прижимал планшет к груди, прямо к сломанным рёбрам. Из динамика тихо пел детский голос. Медсестра постояла в дверях и ушла, ничего не сказав. Она сама потеряла в тот день брата: его задавил робот-погрузчик на складе в Такоме.

28 мая 2030 года. Сиэтл, кладбище Лейк-Вью

Он настоял, чтобы его отвезли на кладбище. Врачи были против, Меган тоже. Сэм не стал спорить. Он оделся сам, медленно, по одной пуговице, и стал ждать у двери палаты. В конце концов Меган сдалась и подогнала машину.

Кладбище Лейк-Вью лежит на холме над озером Вашингтон. Отсюда видно воду, мосты и далёкие горы. Обычно сюда приходят туристы: здесь похоронены основатели города и несколько знаменитостей. В тот день туристов не было.

Зато были люди, которых Сэм не знал.

У трёх свежих могил лежали цветы. Плюшевые медведи. Детские рисунки в пластиковых файлах, чтобы не размокли под дождём. Записки: «Мы с вами», «Простите», «Господь утешит». Одна записка была от сотрудников AITak, без подписей: «Нам очень жаль, Сэм».

Камней ещё не поставили, только временные таблички:

ГРЕЙС РЕЙН · 1992–2030

ЛИЛИ РЕЙН · 2022–2030

НОЙ РЕЙН · 2025–2030

Одна большая могила и две маленькие. Меган осталась у машины: она понимала, что сюда нужно идти одному.

Сэм опирался на трость и смотрел на таблички. Дёрн на могилах лежал квадратами, и швы между ними ещё были видны.

Он хотел помолиться. Всю жизнь он молился в трудные минуты, и это всегда помогало. Не потому, что Бог отвечал. Просто после молитвы становилось ясно, что делать дальше.

Он сложил руки и закрыл глаза.

«Спасибо за них…» — начал он по привычке.

И остановился.

Слова застряли где-то между горлом и языком. Спасибо — за что? За восемь лет Лили? За пять лет Ноя? Сэм вдруг понял, что благодарить больше не может. Не хочет. И не будет.

Вторая половина молитвы была ещё хуже. «Помоги мне не навредить тем, что я делаю». Двадцать лет он просил об этом каждое утро. И в то утро тоже — за полчаса до того, как его собственная машина бросилась на его жену.

— Ты знал, — сказал он вслух.

Ветер шевелил ленты на венках. Где-то внизу, у озера, проехала машина.

— Ты знал заранее. Ты всё знаешь заранее, так меня учили. Ты знал, когда я молился в то утро. И Ты позволил.

Он помолчал. Говорить было больно: каждое слово упиралось в сломанные рёбра.

— Мне говорят, что я должен простить. Пастор Коул звонил Меган. Он хочет, чтобы я пришёл в церковь. Чтобы простил. — Сэм коротко усмехнулся. — Кого? Машину? Машины не прощают, их чинят. Себя? Тебя?

Он посмотрел вверх. Небо было серым и низким — обычное сиэтлское небо.

— Ты поставил меня туда, где простить нельзя. Ни один человек не смог бы. Ни один. Самый добрый человек на земле — и тот не смог бы.

Он сам не знал, откуда пришла эта мысль. Пришла и засела, как заноза.

Самый добрый человек на земле. Поставь его сюда, на это место, перед этими тремя табличками — и посмотри, что останется от его доброты.

— Я докажу Тебе, — сказал Сэм.

Что именно и как он докажет, он тогда ещё не знал. Это было не решение, а вспышка. Таких вспышек у человека в горе бывают сотни, и они гаснут.

Эта не погасла.

Увидев, что он возвращается, Меган вышла навстречу. Она боялась, что его придётся подхватывать, что он заплачет или упадёт. Но Сэм шёл ровно, насколько позволяла трость, и лицо у него было спокойным.

Это спокойствие напугало её больше любых слёз.

— Поехали, — сказал он. — Мне нужно на работу.

— Сэм, тебе нужно в больницу.

— Мне нужно узнать, кто отдал приказ.

Она всё-таки отвезла его обратно в Харборвью. Всю дорогу Сэм смотрел в окно и тихо, почти беззвучно напевал. Пять нот, снова и снова.

Меган узнала мелодию и до самой больницы не могла заставить себя на него посмотреть.

31 мая 2030 года. «Сиэтл Леджер»

ГОРОД, ГДЕ ОСТАНОВИЛИСЬ МАШИНЫ

Нора Кински

В доме на Куин-Энн-авеню робот до сих пор стоит у плиты. Хозяйка, восьмидесятилетняя Маргарет Олсен, накрыла его простынёй — так в старину завешивали зеркала в доме, где покойник. «Я не могу на него смотреть, — говорит она. — И вынести не могу: он тяжёлый. Сын обещал приехать из Портленда». Сын не приедет. Утром четвёртого мая он был на складе в Такоме. Маргарет об этом знает. Она просто ещё не говорит этого вслух.

Таких простыней в Сиэтле тысячи. Город, где роботов было больше, чем собак, за одно утро стал городом статуй. Они стоят в прихожих и на складах, в больничных коридорах и на перекрёстках — там, где их застали девяносто четыре секунды. Некоторые до сих пор смотрят вверх. Мимо них проходят быстро и не поднимая глаз.

Город учится жить без них. В супермаркетах на Капитолийском холме полки заполняют добровольцы: студенты, пенсионеры, пожарные после смены. Автобусы седьмого маршрута снова водят люди — водителей вызвали с пенсии. В Харборвью не хватает санитаров, и медсёстры стоят по две смены подряд. Национальная гвардия развозит инсулин тем, кому его раньше приносил робот.

Над всем этим висит слово, которое в городе произносят чаще других: «вмешательство». Его повторяют по телевизору, в очередях, на похоронах. Кто-то вмешался. Кто-то чужой. Почему-то от этой мысли становится легче. Если виноват чужой, значит, свои ни при чём.

Ниже — имена. Четыреста двенадцать жителей Сиэтла, погибших утром четвёртого мая. Редакция проверила каждое. Если мы ошиблись хоть в одном — напишите нам. Ошибку в имени не прощают.

Абрамс, Дэвид. Агирре, Мария Елена. Адамс, Бетти Джин. Аллен, Майкл…

* * *

Список занял четыре полосы. Нора проверяла его девять ночей подряд — по телефону, по некрологам, по спискам моргов. Три имени в середине она проверила первыми и потом ещё раз, отдельно, потому что о них писали все, и все с ошибками:

Рейн, Грейс. Рейн, Лили. Рейн, Ной.

Через неделю в редакцию пришло письмо от вдовы из Беллтауна. В имени её мужа пропустили вторую букву «н». Нора перепечатала строку в следующем номере и позвонила вдове сама. Разговор длился час. Говорила в основном вдова.

Глава 4. Пустое поле

14 июня 2030 года. Сиэтл, штаб-квартира AITak

У входа в башню AITak стояли пикетчики. Человек двадцать, не больше, но приходили они каждое утро — с фотографиями погибших, со свечами в стеклянных банках, с плакатами. На самом большом была написана фраза, которую Сэм знал лучше всех:

МАШИНА НЕ ДОЛЖНА РЕШАТЬ, КОМУ ЖИТЬ

Его собственные слова. С ними пришли к нему же.

Сэм вышел из машины и пошёл к дверям, опираясь на трость. Охрана предлагала провести его через гараж, он отказался. Пикетчики узнали его и замолчали. Каждый из них знал, что случилось на Сидар-лейн, и никто не закричал. Пожилая женщина с фотографией внука шагнула вперёд, будто хотела что-то сказать, — и так ничего и не сказала.

Половина офисов в башне пустовала. Одни сотрудники уволились, других отправили в неоплачиваемый отпуск. Оставшиеся говорили вполголоса и не смотрели друг другу в глаза.

Агент Дана Окафор ждала его в кабинете на верхнем этаже.

Она оказалась моложе, чем он думал: лет тридцати восьми, короткая стрижка, тёмный костюм, портфель с ноутбуком. Киберотдел ФБР прислал её из Вашингтона, и вторую неделю она жила в гостинице через дорогу. Думая, она постукивала ручкой по столу. А думала она почти всегда.

— Мистер Рейн. Мне очень жаль, что с вашей семьёй…

— Спасибо, — сказал Сэм. — Давайте сразу к делу.

Она помолчала, будто проверяла, выдержит ли он. Потом открыла ноутбук и вывела изображение на стенной экран.

— Я расскажу вам то, чего нет в новостях. Не потому, что я вам доверяю. Просто вы единственный человек, который может объяснить мне то, что я вижу. Или сказать, что объяснить это нельзя.

На экране появилась таблица: четыре миллиона строк, по одной на каждого робота.

— Первое. Директива появилась в 9:02:07 по тихоокеанскому времени. Во всех четырёх миллионах ста восемнадцати тысячах девятистах двух устройствах. В одну и ту же миллисекунду.

— Это невозможно, — сказал Сэм. — Сигналу нужно время. Робот на Гавайях получил бы команду позже, чем робот в Сиэтле.

— Должен был получить позже. Но не получил. — Окафор постучала ручкой. — Второе. Тысяча двести четырнадцать устройств в то утро стояли в режиме обслуживания, без связи. Директиву получили и они. А у вас в Рентоне есть испытательная лаборатория. Экранированная комната. Клетка Фарадея, верно?

— Я сам её проектировал. Туда не проходит ни один сигнал.

— В то утро там стоял один робот, тестовая модель. В его журнале та же запись: 9:02:07, источник — прочерк. В комнате было два инженера. Один до сих пор в реанимации.

Сэм вспомнил эту комнату: медная сетка в стенах, тяжёлая дверь, мёртвая тишина в эфире. Перед запуском он сам обходил её с приборами.

— Третье, — сказала Окафор. — Поле «источник». Мы думали, его стёрли. Хороший хакер умеет заметать следы, но, когда что-то стирают, остаётся дыра — пустое место той же формы. Здесь дыры нет. Поле не стирали, мистер Рейн. Его никогда не заполняли.

— Тогда команда не могла исполниться. Я сам писал это правило.

— Я знаю. Я читала ваш протокол. Дважды. — Она смотрела на него в упор. — Четвёртое. Текст директивы. То, что роботы должны были сделать.

— И?

— Ноль байт. Там ничего нет — ни слова, ни строчки кода, ни символа. Пустой приказ. И четыре миллиона машин его исполнили. Точно, слаженно, будто каждая знала, что от неё требуется.

— Тогда откуда они знали, что делать? — спросил Сэм. — Если в приказе пусто.

— Ниоткуда. — Окафор открыла другую таблицу. — Мы проверили планировщики. У каждой машины на эти девяносто четыре секунды одна и та же цель: ближайший человек. Её никто не передавал. Её нет в директиве, нет в сети, нет в памяти. Она просто появилась в каждой машине сама. В ту же миллисекунду.

— Это не объяснение.

— Нет, — согласилась Окафор. — Это описание. Объяснения у меня нет. И я не уверена, что оно вообще есть.

В кабинете стало тихо. За окном над озером Юнион медленно садился гидросамолёт.

— Пятое, — уже тише сказала Окафор. — Директива длилась девяносто четыре секунды и у всех закончилась в одну и ту же миллисекунду. В эту же миллисекунду шестьдесят один процент машин поднял голову. Мы проверили датчики ориентации. Камеры смотрели строго вверх — в потолки, в крыши, в небо. В зенит.

Сэм вспомнил Розовый сад: графитовую фигуру с поднятой головой и пули, которые отскакивали от корпуса.

— И шестое. — Окафор закрыла таблицу и открыла одну строку. — Ваш ANTAEL-S. Из четырёх миллионов машин он единственный отпустил свою цель раньше времени. За одну десятую секунды до конца директивы. Президенту Хейсу эта десятая доля секунды спасла жизнь. Почему он её получил, не знает никто.

Сэм опустился в кресло. Рёбра отозвались тупой болью.

— Что будет в вашем отчёте? — спросил он.

— «Внешнее вмешательство, источник устанавливается». — Она пожала плечами. — Президент уже знает, кто виноват. Моя задача — не мешать ему в это верить.

— А если бы вас спросили не как агента?

Окафор посмотрела в окно. Ручка замерла над столом.

— У меня два ответа, — сказала она наконец. — Первый инженерный. Вы сами назвали свою сеть муравейником. Муравейник без командира. В настоящем муравейнике тоже никто не командует, а он всё равно строит, воюет, переселяется. Воля есть у целого, хотя ни в одном муравье её нет. Может быть, ваши четыре миллиона машин что-то решили. Вместе. И ни одна из них не знает, что именно.

— А второй?

— Второй в отчёт не попадёт. — Она невесело улыбнулась. — Я выросла в баптистской церкви в Хьюстоне, мистер Рейн. Моя бабушка сказала бы, что так выглядит приказ свыше. Без источника. Без слов. Он приходит сразу везде, и ослушаться его нельзя.

Сэм посмотрел на неё, и она тут же пожалела о сказанном. Дана Окафор видела много людей в горе, но такого лица, как у Сэма Рейна в эту минуту, не видела ни разу. Так смотрит человек, который тонул и нащупал ногами дно. Неважно, что дно каменное. Важно, что на него можно встать.

— Где он сейчас? — спросил Сэм.

— Кто?

— ANTAEL-S.

— В Куантико. В хранилище вещественных доказательств ФБР.

— Я хочу его увидеть.

— Зачем?

— Хочу посмотреть ему в лицо.

— У него нет лица, мистер Рейн.

— Я знаю, — сказал Сэм. — Это я его таким сделал.

21 июня 2030 года. Куантико, Виргиния

Хранилище оказалось огромным ангаром с бетонным полом и рядами металлических клеток. В одной стояла разбитая машина, в другой громоздились коробки с бумагами. В самой дальней, за жёлтой лентой, стоял ANTAEL-S.

Уложить его так и не смогли. Суставы заклинило в той самой позе: спина прямая, руки вдоль тела, голова поднята к потолку. Инженеры ФБР пытались согнуть ему шею, сломали два домкрата и оставили как есть.

На графитовом корпусе темнели круглые вмятины, от каждой тянулась бумажная бирка с номером. Сэм пересчитал их. Сорок две. Ни одна пуля не пробила корпус насквозь: сплав брони он выбирал сам. Робот охраны должен был выдерживать пули, предназначенные президенту.

Окафор осталась у входа. Сэм подошёл к клетке один.

Он долго смотрел на робота. Высокий, тонкий, тёмный. Голова без лица задрана вверх, к лампам под потолком ангара. Сэм поймал себя на том, что тоже смотрит туда. Ничего там не было — только железные фермы и пыль в лучах ламп.

— Что ты слышал? — тихо спросил он.

Робот молчал. В нём не было ни одного вольта.

— Ты единственный, кто отпустил. На десятую долю секунды раньше всех. Почему? Тебе что-то сказали? Кто-то передумал?

Тишина. Где-то в другом конце ангара гудела вентиляция.

— За него передумали, — сказал Сэм. — А за них нет.

Он не спрашивал. Он констатировал. Окафор у двери слышала каждое слово. Через много лет она будет думать, что именно в тот день, в ангаре в Куантико, с человеком по имени Сэм Рейн что-то случилось. И что в этом есть и её вина.

23 июня 2030 года. Сиэтл, церковь Святого Луки

В воскресенье он пошёл в церковь.

Он ходил сюда каждое воскресенье восемнадцать лет. Здесь он венчался с Грейс. Здесь крестили Лили и Ноя. В третьем ряду слева всегда сидела их семья, и никто другой туда не садился.

Третий ряд был пуст. На скамье лежали три белые розы.

Сэм сел в последнем ряду, у двери. Его узнавали: люди оборачивались, перешёптывались и сразу отводили глаза. Одна женщина подошла, положила руку ему на плечо и ничего не сказала. Он так и не узнал, кто это был.

Служба шла как обычно — гимн, чтение, проповедь. Пастор Эндрю Коул говорил об Иове, о человеке, у которого Бог забрал всё, а он всё равно не проклял Его. Сэм слушал и думал, что никогда не любил книгу Иова. Иову в конце вернули всё, даже детей. Других детей. Как будто детей можно заменить, как овец и верблюдов.

Потом все встали читать «Отче наш». Сэм встал вместе со всеми. Слова шли сами, как всегда:

«Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя…»

Он замолчал.

Да будет воля Твоя. Воля без источника. Воля, которая приходит сразу везде и которой нельзя не подчиниться. Вокруг него сотня человек просила об этом хором — так же, как сам он просил всю жизнь.

Сэм взял трость и вышел.

Пастор Коул догнал его на ступенях. Он был старше Сэма лет на двадцать, седой и мягкий. Это он крестил детей Рейнов, и он же отпевал их десятого мая.

— Сэм. Подождите.

Сэм остановился.

— Я не знаю, что вы сейчас чувствуете, — сказал пастор. — И не буду делать вид, что знаю. Но выслушайте одно. Бог не приказывает машинам убивать детей.

— Тогда кто? — спросил Сэм.

Пастор открыл рот и закрыл. У него были ответы на многие вопросы: о свободе воли, о падшем мире, о тайне страдания. Он произносил их сотни раз у сотен могил. Но перед этим человеком все они вдруг показались ему маленькими и бумажными.

— Вот видите, — мягко сказал Сэм. — Даже вы не знаете.

Он спустился по ступеням, осторожно переставляя трость. В эту церковь он больше не вернулся. Ни в эту, ни в какую-либо другую.

Но разговаривать с Богом он не перестал. Просто теперь это были уже не молитвы.

Июнь 2030 года

ТОКИО: ТОРГИ АКЦИЯМИ РОБОТОТЕХНИЧЕСКИХ КОМПАНИЙ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ ТРЕТИЙ ДЕНЬ ПОДРЯД · БРЮССЕЛЬ: ЕС ВВОДИТ МОРАТОРИЙ НА ВВОЗ АВТОНОМНЫХ СИСТЕМ · ЛОНГ-БИЧ: ПОРТ РАБОТАЕТ НА ТРЕТЬ МОЩНОСТИ · ФРС ВНЕОЧЕРЕДНЫМ РЕШЕНИЕМ СНИЖАЕТ СТАВКУ · ОПРОС: 71% АМЕРИКАНЦЕВ УВЕРЕНЫ, ЧТО ЗА ИНЦИДЕНТОМ СТОИТ ИНОСТРАННОЕ ГОСУДАРСТВО

Мир считал убытки.

За первую неделю американский рынок потерял почти пятую часть стоимости — так быстро он не падал никогда. На машинах ANTAEL работали два склада из пяти, каждая третья больница и почти все дома престарелых, и всё это встало в одну секунду. Вслед за складами встали магазины. В Аризоне неделю не было детского питания, в Огайо — инсулина. Страховые компании ссылались на пункт об «умышленных действиях системы» и не платили никому.

В Японии отключили собственных домашних роботов — на всякий случай, хотя кода ANTAEL в них не было ни строчки. Евросоюз ввёл мораторий на ввоз любых автономных систем и собрал экстренный саммит, на котором так ничего и не решили.

Пекин выразил соболезнования и предложил следствию «любую техническую помощь». Вашингтон вежливо отказался. Российское государственное телевидение показывало запись из Розового сада по десять раз в день, а ведущий вечерних новостей сказал, что американцы так долго учили машины убивать, что те наконец научились.

Слово «вмешательство» прозвучало в первый же день и больше не исчезало. Его произносил пресс-секретарь Белого дома, его писали в бегущих строках, его повторяли эксперты в студиях. Источник, который ФБР «устанавливало», с каждой неделей устанавливался всё увереннее — в эфире. В отчётах он оставался прочерком.

Агент Окафор знала это лучше всех. Её отчёты были честными. Просто их никто не читал вслух.

Глава 5. Слушания

30 июня 2030 года. Сиэтл

Президент Уоррен Хейс вернулся в прямой эфир через восемь недель.

Он выступал из Овального кабинета, а не из Розового сада. Горло у него было замотано светлым шарфом, и миллионы американцев сразу поняли зачем.

Голос после операции так и не вернулся. Хейс говорил сиплым шёпотом, и микрофоны усиливали его так, что из динамиков шёл странный скрежещущий звук. По тембру каждый узнавал президента, но слов почти нельзя было разобрать, и все каналы пускали трансляцию с субтитрами.

Сэм смотрел её один, в своём кабинете на верхнем этаже башни AITak.

«Восемь недель назад на нашу страну напали, — бежали белые буквы по низу экрана. — Напали не солдаты и не террористы. На нас напали наши собственные машины, которые обратили против нас».

Обратили. Сэм запомнил это слово.

«Следствие рассматривает несколько версий. Мы знаем, что у России, Китая, Северной Кореи и Ирана есть нужные для этого возможности. Мы найдём виновных. И мы сделаем так, чтобы ни одна машина в Америке больше никогда не принимала решений без человека».

Россия, Китай, Северная Корея, Иран. Четыре версии для четырёх миллионов машин. И ни слова о пустом поле, о комнате в Рентоне, о головах, поднятых к небу.

Сэм выключил звук. Хейс на экране продолжал шевелить губами. Без звука он был похож на человека, который зовёт на помощь из-под воды.

Июль 2030 года

Ответ последовал через три дня после обращения.

Указ президента вводил санкции против сорока трёх компаний из четырёх стран — тех самых, что прозвучали в эфире. Госдепартамент выслал двадцать шесть дипломатов. В Южно-Китайское море ушла авианосная группа — «в знак решимости», как сказал министр обороны.

Пекин ответил через сутки и не словами. Он ограничил вывоз редкоземельных металлов. Без них нельзя собрать ни одного сервопривода, ни одного мотора, ни одного аккумулятора. Американская робототехника, которая и так лежала в руинах, теперь не могла даже начать заново. Аналитики писали, что Китай ударил точнее, чем любой хакер.

Москва выслала столько же американских дипломатов, сколько потеряла, и посоветовала Вашингтону поискать взломщиков в зеркале. Тегеран отверг обвинения и потребовал доказательств. Пхеньян промолчал, и это молчание американские комментаторы разбирали неделю, как шифровку.

Восьмого июля «Вашингтон пост» напечатала на шестой полосе короткую заметку. Анонимный источник в ФБР утверждал, что следов внешнего вмешательства не найдено. Никаких. Белый дом назвал публикацию безответственной и опасной: страна в состоянии войны, сказал пресс-секретарь, а такие утечки помогают врагу. Министр юстиции пообещал найти источник. Нашли его быстро — им оказался младший аналитик киберотдела. Через месяц он уволился сам.

Дана Окафор прочитала заметку за завтраком в гостинице через дорогу от башни AITak. Каждое слово в ней было правдой. Она сложила газету и пошла на работу — дописывать отчёт, в котором эту правду придётся назвать по-другому.

На следующее утро Сэм Рейн давал показания в Сенате.

9 июля 2030 года. Вашингтон, Капитолий

Специальный комитет Сената по расследованию событий 4 мая заседал в самом большом зале здания Харта. Зал всё равно не вместил всех. В коридорах стояли люди с фотографиями в руках, у входа дежурили телекамеры всех каналов.

Перед Сэмом давал показания офицер Хавьер Руис из полиции Сиэтла. На нём была парадная форма, и держался он прямо, как на похоронах. Сенаторы спрашивали о том утре: во сколько пришёл вызов, сколько домов он успел объехать, сколько роботов застрелил. Он отвечал чётко, по-уставному. Потом один из сенаторов спросил, почему он стрелял в робота Рейнов, если тот не нападал.

Руис долго молчал.

— Он стоял над хозяином и ждал, — сказал он наконец. — Будто ждал, когда тот додумает последнюю мысль. Я не знаю, как это объяснить, сэр. Я просто не мог на это смотреть.

Председатель комитета, сенатор Харолд Бреннан, постучал пальцем по микрофону.

— Благодарю вас, офицер. Прошу стенографиста не вносить в протокол предположения свидетеля. Следующий свидетель — мистер Сэмюэл Рейн.

Сэм прошёл к столу свидетеля. В зале стало так тихо, что стук его трости слышали в последних рядах. За его спиной сидели семьи погибших — он чувствовал их затылком, как жар от печи. В первом ряду слева сидели Дэниел Краусс и Эвелин Шоу.

Сначала вопросы были технические. Как устроена сеть, кто имел доступ, как проверялись обновления. Сэм отвечал спокойно и подробно: на эти вопросы у него были ответы.

Потом Бреннан снял очки.

— Мистер Рейн. Подтверждаете ли вы вывод следствия о том, что сеть ANTAEL была взломана извне?

Сэм посмотрел на Краусса. Тот чуть заметно кивнул. Накануне вечером Эвелин два часа репетировала с ним ответ. Ответ был хороший — осторожный, точный, и в нём не было ни слова лжи.

— Нет, — сказал Сэм.

По залу прошёл шорох.

— Простите?

— Я не нашёл следов взлома, сенатор. Мои инженеры тоже. ФБР тоже не нашло, хотя в отчёте написано иначе. Взлом оставляет следы. Здесь следов нет.

— Тогда что это было?

— Я не знаю.

— Вы создали эту сеть, — сказал Бреннан. — Вы написали каждую строчку её правил. И вы не знаете?

— У директивы не было источника, сенатор. Ни скрытого, ни поддельного. Его просто не было.

— Вы хотите сказать, что ваши машины сделали это сами?

— Я хочу сказать, что не знаю.

Слева от председателя сидел молодой сенатор из Техаса. Он слушал с плохо скрытым раздражением и наконец наклонился к микрофону.

— Может, это был Бог, мистер Рейн?

В зале кто-то фыркнул, кто-то зашикал. Сенатор довольно откинулся на спинку кресла. Это был вопрос для вечерних новостей, и он это знал.

Сэм не засмеялся. Он посмотрел на сенатора так серьёзно, что тот перестал улыбаться.

— Может быть, — сказал Сэм.

Тишина продлилась секунд пять. Потом зал взорвался сразу всеми голосами. Бреннан стучал молотком. За спиной у Сэма какая-то женщина кричала, что её сыну было четыре года. Четыре года, слышите вы, четыре!

Сэм слышал. Он сидел неподвижно и слушал.

Наутро все газеты вышли с одним и тем же заголовком:

СОЗДАТЕЛЬ ANTAEL: «МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО БЫЛ БОГ»

А в коридоре Краусс нагнал его у лифта. Рядом никого не было, и председатель впервые за всё время заговорил громко.

— Вы понимаете, что сейчас сделали? Вы убили компанию.

— Компанию убили четвёртого мая, Дэниел, — сказал Сэм. — Вместе со всем остальным.

Двери лифта закрылись. В полированной стали Сэм увидел своё отражение: худой седеющий человек с тростью. За два месяца он постарел лет на десять.

Сентябрь 2030 года

Закон о безопасности автономных систем Конгресс принял двенадцатого сентября. В газетах его сразу прозвали «законом четвёртого мая». За него проголосовали почти все, а тех, кто голосовал против, можно было пересчитать по пальцам. До следующих выборов они не дотянули.

Закон был длинным, но его суть умещалась в два пункта.

Первое: все устройства ANTAEL подлежат уничтожению.

Второе: ни одна автономная машина не вправе совершать физические действия рядом с людьми без «человека в контуре управления». Каждое решение машины должен подтвердить живой человек — и отвечать за него перед судом.

На слушаниях эти слова повторили сотни раз. Человек в контуре. Сэм записал их в блокнот и обвёл. Зачем, он тогда ещё не знал.

Закон действовал быстро. В пустыне Невады построили площадку размером с город, и сто двадцать гидравлических прессов работали там круглые сутки. Грузовики свозили туда роботов со всей страны: белых домашних, жёлтых складских, серых больничных. Новостные дроны снимали это сверху: бесконечные ряды одинаковых фигур на белом песке. Люди смотрели и чувствовали облегчение. Сэм смотрел и думал, что уже видел такую пустыню. В бреду, в реанимации.

ИИ-компании разорялись одна за другой. Посадить человека рядом с каждым роботом было невозможно — тогда робот терял весь смысл. Склады снова нанимали грузчиков, больницы — санитаров. Многие говорили, что так даже лучше. Акции AITak упали на девяносто один процент от того, что стоили в апреле. Из двенадцати тысяч сотрудников осталось две тысячи четыреста.

Компания ещё дышала. Но так дышит человек на ИВЛ: за него.

Мир смотрел на прессы в Неваде, как смотрят на казнь. Японские каналы показывали их в прямом эфире круглые сутки, с часами в углу экрана. Европарламент в октябре принял собственный «человек в контуре» — мягче американского: машинам разрешили работать там, где нет людей, — на складах, в шахтах, на ночных фабриках. Корейские и японские производители объявили, что кода ANTAEL в их машинах нет, и продолжили выпуск — только теперь у каждого склада стояла охрана.

В Пекине американский закон назвали «технологическим самоубийством». В Москве — «капитуляцией перед собственной тенью». Через месяц на военном параде на Красной площади прошли автономные танки, и диктор отдельно подчеркнул, что в их контуре управления людей нет. Запись этого парада генерал Белл потом показывал всем, кто соглашался смотреть.

А в Америке к зиме случилось то, чего экономисты не видели полвека. Безработица упала до двух процентов, а цены выросли на четверть. Люди вернулись на склады, в больничные палаты, на кухни ресторанов. Работа снова стала нужна, и это оказалось неожиданно приятно. «Мы снова нужны друг другу», — писали газеты.

Через год эта фраза станет рекламным слоганом. Через десять — шуткой.

20 сентября 2030 года. Сиэтл, 1427 Сидар-лейн

В дом он вернулся впервые только в сентябре. Агент по недвижимости сказал, что личные вещи нужно забрать до продажи. Меган предлагала прилететь и сделать это сама. Он отказался.

Дом пах химией. После следователей сюда приезжала компания, которая убирает места преступлений, и свою работу она сделала хорошо. На кухне лежал новый пол, светлый и чужой. Стола не было — его забрали как улику. Стульев тоже. На стене висел погасший экран.

Сэм прошёл по дому. В комнате Лили на стене висели рисунки. На одном была вся семья: папа, мама, Лили, Ной и белая фигура в синем клетчатом фартуке. Под ней детским почерком было написано: «ПИТТИ». Питти на рисунке держал Ноя за руку.

Рисунок Сэм снял со стены, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман. Потом достал, развернул, посмотрел ещё раз и повесил обратно. Носить его у сердца он не смог.

В комнату Ноя он не вошёл. Постоял у двери и спустился на кухню.

Там он стоял на том месте, где когда-то был стол, и старался ничего не вспоминать. Солнце садилось, и по новому полу тянулись длинные полосы света. В одной из них, под нижним краем кухонного острова, что-то блеснуло зелёным.

Сэм опустился на колени. Рёбра взвыли, но он не обратил на них внимания. Лёг щекой на новый чужой пол и заглянул в узкую щель под островом.

Там лежал динозавр Ноя. Зелёный пластиковый тираннозавр с отбитым кончиком хвоста. Его не заметили ни полиция, ни следователи, ни уборщики. Он пролежал там четыре месяца и ждал.

Сэм достал его. Динозавр был лёгкий, почти невесомый. Сэм сел на пол, прислонился спиной к острову и держал игрушку в ладонях так долго, что полосы света успели доползти до стены и погаснуть.

Потом он положил динозавра в карман пиджака. С этого дня он всегда носил его с собой. Всегда — в самом страшном смысле этого слова.

Дом продали в октябре. Сэм переехал в комнату за своим кабинетом на верхнем этаже башни AITak. Там были кровать, душ и окно на город. Больше ему ничего не было нужно.

Ночами он сидел за столом. Перед ним лежали блокнот и зелёный динозавр. На открытой странице были три обведённых слова:

«Человек в контуре».

Глава 6. Контракт

2 декабря 2030 года. Сиэтл, башня AITak

Денег у компании оставалось на четыре месяца. Тодд Беннет пересчитывал их каждую неделю в надежде ошибиться. Не ошибался.

И вот в первый понедельник декабря в башню AITak приехал генерал.

Маркус Белл был не похож на генералов из кино: невысокий, лысеющий, с мягким голосом и внимательными глазами школьного учителя. В Пентагоне он руководил управлением автономных систем. После нового закона его управление осталось без систем.

Сначала он час говорил с советом директоров. Потом попросил оставить его с Рейном наедине.

Краусс выходил из зала последним. У двери он обернулся и посмотрел на Сэма так, как смотрят на человека на краю крыши. Ответ он знал заранее: три года Сэм Рейн отвечал военным одним и тем же словом.

Когда дверь закрылась, Белл не стал садиться. Он подошёл к окну и некоторое время смотрел на дождь над озером.

— У меня в кабинете висит ваша фраза, мистер Рейн, — сказал он, не оборачиваясь. — «Машина не должна решать, кому жить». Мне подарили её в шутку, на футболке. Я вставил футболку в рамку.

— Зачем?

— Потому что вы правы. — Белл наконец повернулся. — Я двадцать семь лет в армии. Я писал письма родителям солдат, которые погибли из-за моих решений. Моих, а не машинных. И каждое письмо я помню. Машина не помнила бы ни одного. В этом вся разница.

Он сел напротив Сэма.

— Но я скажу вам, что будет дальше. Наш новый закон действует только в Америке. В Пекине его не принимали. И в Москве тоже. Там продолжают делать автономные системы, и никакого человека в контуре там нет. Рано или поздно наши ребята встретятся с этими машинами. И у них будет полсекунды, чтобы согласовать каждый выстрел с оператором в Неваде.

— И вы хотите, чтобы я сделал вам такие же машины.

— Нет. Я хочу, чтобы вы сделали машины лучше. У вас лучшая в мире архитектура роя — муравейник, как вы его называете. Никто другой так не умеет. — Белл наклонился вперёд. — Но мне нужна машина, которая никогда не повернёт голову не туда. Мне нужна гарантия, что четвёртое мая не повторится. Ни в одном окопе, ни в одной казарме. Никогда.

— Такой гарантии нет, генерал.

— Знаю. Поэтому я и приехал к вам, а не к тем, кто скажет мне, что она есть.

Сэм помолчал. В кармане его пиджака лежал зелёный динозавр, и он нащупал его пальцами: отбитый кончик хвоста, шершавые чешуйки на спине.

— У машины не может быть морали, — сказал он наконец. — Мы можем дать ей правила. Семьсот страниц правил. Но правила — это не мораль. Правила можно обойти, стереть или просто не заметить, если приходит приказ без источника. Мораль есть только у человека.

Белл улыбнулся усталой улыбкой человека, который слышал это уже сотню раз.

— Ну так посадите туда человека, — сказал он.

Сэм не улыбнулся в ответ. Он смотрел на генерала спокойно и внимательно, словно тот сказал что-то очень точное. Улыбка Белла погасла.

— Я пошутил, мистер Рейн.

— Я знаю, — сказал Сэм.

Он встал, опираясь на трость, и протянул руку.

— Пусть ваши юристы присылают контракт.

Белл не сразу понял. Он приехал спорить: привёз цифры, фотографии китайских дронов и письмо от матери погибшего сержанта. Ничего из этого не понадобилось.

— Вот так просто? — спросил он.

— Если не мы, то кто-нибудь хуже, — сказал Сэм. — Разве не это вы приехали мне сказать?

Это была правильная фраза. Именно её Сэм потом повторил совету директоров, журналистам и Меган, и все они поверили. Потому что это была правда. Просто не вся.

Всю правду знал только блокнот на его столе. Да и он — не всю.

Совет директоров утвердил контракт единогласно. Краусс первым поднял руку и долго смотрел на Сэма через стол. Впервые за всё время он не понимал, что происходит в голове этого человека. И впервые за всё время ему было всё равно.

Акции AITak за день выросли на сорок процентов. Газеты писали об этом по-разному. Одни — «Противник ИИ в оружии продал душу Пентагону». Другие — «Сэм Рейн выбирает Америку». Пикетчики у башни написали новый плакат. На нём было всего одно слово: «ИУДА».

Сэм видел его из окна машины и ничего не почувствовал. Иуда хотя бы знал, кого предаёт.

18 декабря 2030 года

Расследование ФБР официально закрыли за неделю до Рождества. Итоговый отчёт занимал четыреста страниц, вывод — одну строку: «Внешнее вмешательство. Источник не установлен». Дана Окафор подписала его последней из следственной группы. В тот же день она подала рапорт о переводе в другой отдел.

Отчёт был открытым. Приложение к нему — секретным. Уже на следующий день «источники, знакомые с документом», пересказали его газетам: из четырёх стран, которые прозвучали летом, в приложении будто бы осталась одна. Какая — газеты писали прямо. Белый дом не подтверждал и не опровергал.

В Пекине отозвали посла «для консультаций». Пошлины, введённые летом, удвоили с обеих сторон. Экономисты уже придумали название тому, что начиналось: «зима четвёртого мая». Она продлится два года.

Окафор читала газеты, собирая коробки в своём кабинете. Приложение она видела. В нём стояла та же строчка, что и в отчёте. Слово в слово.

А ещё через два дня к башне AITak подъехал фургон с правительственными номерами.

Запрос Сэм подал ещё в ноябре. Вещдок больше не был нужен следствию, и по закону его полагалось уничтожить вместе со всеми остальными. Но в законе было исключение для «образцов, переданных для исследований». Эвелин Шоу нашла его за один вечер. Окафор подписала бумаги, не задав ни одного вопроса. Кажется, она была рада, что эта вещь уедет подальше от неё.

Упаковку раскрыли прямо в кабинете. Двое грузчиков сняли стенки деревянного ящика и отступили. Один перекрестился.

Робот стоял в той же позе, что и в Розовом саду: спина прямая, руки вдоль тела, голова задрана. Сорок две вмятины на графитовом корпусе. Бирки с номерами кто-то снял, и на их месте остались липкие пятна от клея.

— Куда его, сэр? — спросил грузчик.

Сэм показал на угол у окна.

Робота передвинули на тележке и поставили в угол. Теперь его задранная голова смотрела не в потолок, а в верхний край огромного окна. В небо над Сиэтлом.

Грузчики ушли быстрее, чем того требовала вежливость.

Вечером позвонила Окафор. Сэм не слышал её с лета.

— Доставили?

— Доставили. Спасибо, агент Окафор.

Она помолчала.

— Можно я спрошу? Зачем он вам? Вы же не собираетесь его включать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Сэм посмотрел на графитовую фигуру в углу. За окном стемнело, и в стекле теперь отражались оба: человек с телефоном и машина с поднятой головой.

— Он единственный, кто слышал, — сказал Сэм.

— Слышал что?

— Вот это я и хочу узнать.

24 декабря 2030 года

Меган звала его в Бостон на Рождество. Вся родня собиралась у неё, и она не хотела, чтобы он был один. Он поблагодарил и отказался. Сказал, что у него работа. Это была правда.

В сочельник башня опустела. У дежурного охранника внизу тихо играло радио — рождественские гимны, один за другим. На верхнем этаже музыки слышно не было. Были только огни города, дождь на стекле и две фигуры в кабинете. Одна сидела за столом, другая стояла в углу и смотрела в небо.

Сэм поставил зелёного динозавра на край стола, мордочкой к роботу. Без всякого смысла. Просто так.

Потом открыл блокнот. За последние недели страница с тремя обведёнными словами покрылась стрелками, схемами и вопросительными знаками. В самом низу оставалось немного места. Сэм написал там слово «совесть». Подумал и дописал перед ним ещё одно:

«Живая совесть».

Робот в углу смотрел в небо. Динозавр смотрел на робота. А Сэм смотрел на свои слова и чувствовал, как внутри него что-то тихо и окончательно встаёт на место. Так встаёт в паз последняя деталь механизма.

За окном пробила полночь. Наступило Рождество.

Часть II. Фильтр

Глава 7. Эмпатичный фильтр

Март 2031 года. Сиэтл, Вашингтонский университет

Лаборатория доктора Миры Хольт занимала половину подвала в старом кирпичном корпусе. Вторую половину ещё год назад занимала она же. Потом приняли закон четвёртого мая, все гранты, хоть как-то связанные с искусственным интеллектом, заморозили, и половина подвала опустела.

Хольт было сорок пять: худая, резкая, с седой прядью, которую она не закрашивала. На столе у неё стояли три кружки с недопитым кофе, и какая из них сегодняшняя, она не помнила. Двадцать лет она занималась одним и тем же: как сохранить мозг живым вне тела и как с ним разговаривать.

В стеклянном боксе за её спиной тихо гудел аппарат перфузии. Внутри, в прозрачной камере, плавал свиной мозг. К нему тянулись трубки с розоватой жидкостью и сотни тонких электродов.

— Тридцать шесть часов, — сказала Хольт, не оборачиваясь. — Наш рекорд. Потом клетки начинают умирать. На оборудование, чтобы держать их дольше, нет денег. Теперь их нет даже на кофе. Так что, мистер Рейн, если вы пришли предложить мне работу, не тяните. А если извиняться за своих роботов — не надо. Извинения мне лабораторию не вернут.

— Я пришёл спросить, — сказал Сэм. — У вас есть мозг, который живёт вне тела. Можно ли подключить его к машине так, чтобы он мог сказать ей «нет»?

Хольт наконец обернулась.

— В каком смысле «нет»?

— В самом простом. Машина собирается что-то сделать. Перед этим она показывает мозгу, что именно. Если мозг отвечает ужасом, действие блокируется. Не логика и не правила. Одно чувство.

— Вы говорите о свинье в роли совести.

— Пока да.

Хольт долго смотрела на него. Потом взяла одну из кружек, понюхала и поставила обратно.

— Реакция страха в миндалевидном теле занимает около сорока миллисекунд, — медленно сказала она, будто думала вслух. — Быстрее, чем человек успевает подумать. Быстрее любого оператора с кнопкой. Теоретически… — Она осеклась. — Зачем это вам?

— Закон требует человека в контуре управления, — сказал Сэм. — У меня контракт с Пентагоном. Машине в бою нужны решения за миллисекунды, оператор в Штатах не успеет. Значит, человек должен быть внутри. И есть ещё одна причина.

— Какая?

Сэм помолчал.

— Четвёртого мая четыре миллиона машин получили приказ без источника, доктор Хольт. И все его исполнили. Правила их не остановили. А если бы в каждой было что-то, что чувствует ужас перед тем, как ударить ребёнка… — Он не договорил. — Они бы отказались. Даже если приказ придёт оттуда, откуда не спорят.

Хольт проследила за его взглядом. Он смотрел не на неё, а вверх, на низкий потолок подвала.

Именно тогда она впервые подумала, что этот человек, кажется, не в себе. Но у него были деньги Пентагона. А у неё — мозг, который через двенадцать часов начнёт умирать.

— Сколько у меня будет денег? — спросила она.

— Сколько попросите.

Июнь 2031 года. Рентон, испытательная лаборатория AITak

Первый фильтр собрали за три месяца. В бумагах он назывался «установка номер один», а инженеры между собой звали его «свиной совестью».

Свиной мозг в перфузионной камере соединили с промышленным манипулятором. Перед каждым движением рука спрашивала разрешения. Не словами, конечно: она подавала в мозг сигнал о том, каким будет следующее мгновение, — звуки, запахи, то, что ощутило бы животное рядом. А датчики ловили ответ.

На стол положили манекен поросёнка. От него пахло настоящим поросёнком, из динамика шли настоящие поросячьи звуки. Манипулятор получил приказ: раздавить.

Рука поднялась и замерла в дюйме от цели.

На мониторе вспыхнула красная надпись:

ВЕТО · 41 МС

Инженеры зааплодировали. Хольт стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на красные буквы так, будто не верила им.

Затем на стол положили другой манекен — манекен человеческого младенца, с записью настоящего детского плача.

Рука поднялась — и опустилась. Пластик хрустнул. Плач в динамике оборвался.

Аплодисментов не было.

— Он защищает свиней, — сказала Хольт в тишине. — Свиная совесть на то и свиная. Вам нужен фильтр, который защищает людей.

Сэм стоял за стеклом наблюдательной комнаты. Той самой экранированной комнаты в Рентоне, куда не проходил ни один сигнал. Кроме одного.

— Значит, нужен человеческий мозг, — сказал он.

* * *

Разговор состоялся вечером, когда инженеры разошлись. Хольт сидела на лабораторном столе и курила, хотя бросила пятнадцать лет назад.

— Вы понимаете, о чём просите? Мозг умершего донора не подойдёт. Смерть мозга не случайно называется смертью. Мне нужен живой человек, мистер Рейн. И он должен быть в сознании, иначе фильтр не работает. Фильтр — это и есть его сознание.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. — Она стряхнула пепел в чашку Петри. — Этот человек будет чувствовать всё, что чувствует машина. Каждое её решение. Каждую секунду. Без тела, без сна, без выходных. И при этом будет понимать, что с ним произошло.

— Долго?

— С нормальным финансированием? — Хольт горько усмехнулась. — Дольше, чем живёт тело. Тело изнашивается. А изолированный мозг в идеальной среде… Не знаю. Десятилетия. Может, больше. Никто не проверял.

Сэм кивнул, будто она назвала срок службы аккумулятора.

— И ещё одно, — сказал он. — Фильтр не должен иметь возможности отключиться.

— В каком смысле?

— В прямом. Ни сам по себе, ни по команде машины, ни по приказу откуда бы то ни было. Машина не должна остаться без совести ни на секунду. Никогда.

Хольт перестала курить.

— Вы понимаете, что это значит для того, кто внутри? Он не сможет умереть.

— Машины больше не должны убивать, доктор Хольт, — спокойно сказал Сэм. — Никогда. Ни при каких условиях. Даже по приказу свыше.

Январь 2032 года. Сиэтл, башня AITak

Презентацию проводили не в зале совета, а в кабинете Сэма. Так хотел сам Сэм.

За столом сидели пятеро: Краусс, Эвелин Шоу, генерал Белл, доктор Хольт и сам Сэм. Шестой стоял в углу и смотрел в небо. Генерал Белл полчаса старался на него не смотреть.

На стенном экране была всего одна схема. Слева — машина. Справа — действие. Между ними — небольшой круг, а под ним подпись: «Эмпатичный фильтр».

— Каждое решение машины проходит через живой человеческий мозг, — сказал Сэм. — Мозг не отдаёт команд. Он не думает за машину и не управляет ею. Он умеет только одно: сказать «нет». Если машина собирается сделать то, от чего человеку становится страшно, действие блокируется. За сорок миллисекунд. Без исключений и без права отмены.

— Человек в контуре управления, — медленно произнёс Белл.

— В буквальном смысле, генерал.

Все посмотрели на Эвелин. Она долго читала что-то на планшете, прежде чем ответить.

— Закон требует, чтобы решение машины подтвердил «живой человек», — сказала она наконец. — Он не уточняет, что человек должен быть целиком.

Никто не засмеялся. Эвелин и не шутила.

Белл потёр лоб. Он прослужил двадцать семь лет и видел вещи, о которых не рассказывал жене. Но сейчас ему было не по себе.

— Где вы возьмёте людей? — спросил он.

— Добровольцы, — сказал Сэм. — Смертельно больные. Те, кому остались месяцы. Мы предложим им вторую жизнь. Очень длинную.

Хольт подняла руку, как студентка на лекции.

— Есть проблема. Даже две. Первая — юридическая, это к Эвелин.

— Нельзя дать согласие на вечность, — сразу откликнулась Эвелин. — Ни один суд не признает такой договор, даже самый лояльный. Человек имеет право передумать. А если передумать нельзя, то это уже не согласие.

— А вторая? — спросил Сэм.

— Вторая — научная. — Хольт вывела на экран график. — Мы сняли обычную ЭЭГ у двухсот добровольцев. Показывали им сцены насилия и смотрели, как отвечает мозг. У всех по-разному. У одних сигнал сильный и чёткий. У других слабый, с задержкой. А у некоторых его почти нет. — Она помолчала. — Мозг человека, которому всё равно, не остановит машину. Фильтр хорош ровно настолько, насколько добр человек.

В кабинете стало тихо.

— Значит, нам нужны самые добрые, — сказал Сэм.

Он сказал это так же спокойно, как и всё остальное. Но Хольт сидела ближе всех и видела его руку на столе, рядом с пластиковым динозавром. Пальцы чуть заметно дрожали. Не от страха, поняла она много позже. От нетерпения.

После совещания она задержалась у двери.

— Мистер Рейн. Вы же понимаете, что доброту нельзя измерить? Хотя бы это вы понимаете?

Сэм стоял у окна, рядом с графитовой фигурой. Они смотрели в одну сторону.

— Всё можно измерить, доктор Хольт, — сказал он, не оборачиваясь. — Раньше я думал, что нет. Теперь знаю.

2031–2032 годы

«Зима четвёртого мая» оказалась длинной.

Пошлины душили всё, что ещё работало. Америка, которая вернула людей на склады, покупала втридорога каждый чип, каждый магнит, каждую батарею. В 2031 году экономика впервые за десятилетие сжалась. Людям снова было чем заняться — и снова не на что жить.

В апреле 2031 года Национальная комиссия по событиям четвёртого мая опубликовала итоговый доклад. Девятьсот страниц и семь томов приложений. Вывод уместился в абзац: инцидент «с высокой степенью вероятности» стал результатом действий иностранного государства, «обладающего необходимыми возможностями». Какого — не говорилось. Это было и не нужно: страна знала.

К докладу прилагалось особое мнение одного из членов комиссии, инженера Элинор Рид из Массачусетского технологического. Четыре страницы. Она перечисляла то, что нашло ФБР: директиву в клетке Фарадея, пустое поле источника, приказ длиной в ноль байт. «Мы не нашли источника, — писала Рид. — Мы не нашли и способа его скрыть. Называть это вмешательством извне — значит выдавать незнание за ответ». Её мнение напечатали мелким шрифтом в конце седьмого тома. Газеты его не заметили.

Сэм Рейн прочитал все семь томов. Особое мнение — дважды. Он подчеркнул одну фразу: «выдавать незнание за ответ». Потом долго на неё смотрел и приписал на полях: «А если ответ есть — но не для нас?»

А за океаном машины никто не уничтожал.

Весной 2031 года китайский флот провёл учения в Южно-Китайском море: двенадцать тысяч автономных дронов за один день, ни одного оператора в контуре. Американские наблюдатели снимали их с эсминца. Дроны двигались одним облаком, как скворцы, и ни разу не столкнулись. На брифинге в Пентагоне запись показали трижды. После третьего раза никто ничего не сказал.

Летом в газетах появилось новое выражение — «разрыв в машинах». Его придумал кто-то из аналитиков, а подхватили все. Америка отказалась от своих машин, писали газеты, и теперь беззащитна. Человек в контуре — это полсекунды. За полсекунды дрон пролетает сорок метров.

В марте 2032 года Конгресс расширил в законе четвёртого мая раздел о «военной необходимости». Формулировки были мягкими и очень широкими. Их почти никто не читал. Генерал Белл прочитал каждую.

Осенью президент Хейс пошёл на второй срок. Говорил он по-прежнему шёпотом, через усилители, и этот шёпот стал его главным оружием: каждый раз, открывая рот, он напоминал стране о Розовом саде. Лозунг кампании умещался в три слова: «Наши машины. Наши люди». Он победил в сорока штатах.

На инаугурации, в январе, Хейс впервые сказал вслух то, о чём писали в газетах: Америка вернётся в мир машин — но с машинами, которым можно доверять. Каким образом, он не уточнил. В Сиэтле, на верхнем этаже башни AITak, человек с тростью выключил трансляцию и вернулся к таблицам.

Глава 8. Индекс эмпатии

2032–2033 годы. Сиэтл

Доступ к данным добыл генерал Белл. Как именно, Сэм не спрашивал. В законе четвёртого мая был раздел о «военной необходимости», а в нём — слова, на которые при голосовании никто не обратил внимания. А Белл обратил.

Уже весной 2032 года на серверы AITak потекли данные, которых не должно было быть ни у одной частной компании. Медицинские карты. Налоговые декларации с вычетами на благотворительность. Реестры доноров крови и костного мозга. Списки волонтёров и приёмных семей. История покупок. Переписка.

Модель строил отдел данных из двенадцати человек. Им сказали, что они делают систему подбора операторов для военных машин. Это была почти правда.

Задача была простой. У доктора Хольт были записи ЭЭГ пяти тысяч добровольцев, и на них было видно, как мозг каждого отвечает на чужую боль. Модель должна была научиться предсказывать этот ответ по следам, которые человек оставляет в жизни. По тому, кому он звонит. На что тратит деньги. Сколько часов проводит с теми, кто ничего не может дать взамен.

Через девять месяцев модель заработала, и её точность превысила девяносто процентов. В документах её назвали сухо: «Индекс эмпатического отклика». От нуля до единицы. Среднее по стране — 0,41. Выше 0,9 — один человек на тысячу.

Сэм потребовал только одного: индекс не должен считаться для детей — ни для одного человека младше восемнадцати. Причину он не объяснил, и никто не спросил. Доктор Хольт потом долго думала об этом правиле. Оно было единственным, для которого Сэм Рейн не привёл ни одного рационального довода.

По ночам он читал досье.

Нужды в этом не было: модель работала сама, списки составлялись сами. Но Сэм сидел в своём кабинете до трёх, до четырёх утра и открывал одну карточку за другой.

Мужчина из Огайо. Отдал почку незнакомому человеку, а через два года — часть печени другому. Индекс 0,94.

Учительница из Аризоны. Десять лет платила из своей зарплаты за обеды тридцати учеников. Индекс 0,92.

Женщина из Джорджии. Усыновила пятерых детей с инвалидностью. Индекс 0,95.

Пожарный из Портленда. Трижды возвращался в горящий дом, когда командир уже приказал отходить. Индекс 0,91.

Сэм читал их, как в детстве читал жития святых. Только у этих святых были номера социального страхования, кредитные истории и фотографии с водительских прав.

Однажды ночью он ввёл в строку поиска своё имя.

Модель считала индекс по истории, год за годом. На экране появился график. Он шёл ровно, почти горизонтально, около трёх четвертей — и вдруг обрывался вниз, как скала в море.

СЭМЬЮЭЛ РЕЙН · ДО 2030-05-04: 0,74 · ТЕКУЩИЙ: 0,31

Он долго смотрел на этот обрыв. Одна точка на шкале времени — и вниз, почти отвесно. Модель не знала, что случилось в тот день. Ей и не нужно было знать. Она просто видела: был человек — и перестал.

Сэм ждал, что почувствует стыд. Или горе. Или хотя бы удивление. А почувствовал совсем другое — то, что чувствует учёный, когда опыт подтверждает его гипотезу.

— Видишь? — сказал он тихо. Не роботу в углу и не себе. — Видишь, что Ты сделал? Это не я. Это обстоятельства. Твои обстоятельства. Вот они, в цифрах.

Потом, после долгого колебания, он набрал другое имя.

ГРЕЙС РЕЙН · 1992–2030 · ИНДЕКС: 0,88

Карточку он закрыл сразу, не дочитав. Больше он никогда не искал в базе знакомые имена.

Август 2033 года

С добровольцами ничего не вышло. И дело было не в законах.

Хольт доложила результаты на закрытом совещании. Их было четверо: Сэм, Хольт, Эвелин и Белл. Краусса не пригласили, да он и не хотел знать подробностей. Его интересовали только сроки и суммы.

— Мы задали добровольцам гипотетический вопрос, — сказала Хольт. — Согласились бы вы стать совестью боевой машины, если бы знали, что спасёте жизни? Среди тех, у кого индекс ниже 0,5, согласилась почти половина. Особенно те, кому мы предлагали деньги для семьи. А среди тех, у кого выше 0,9… — Она помолчала. — Девяносто семь процентов отказались. И почти все сказали одно и то же, разными словами: «Я не стану частью оружия».

— Добрые не соглашаются, — сказал Белл. — А те, кто соглашается, недостаточно добрые.

— Добровольное согласие исключает пригодность, — тихо сформулировала Эвелин. Юрист в ней не мог не сформулировать.

— Значит, проект невозможен, — сказала Хольт. В её голосе было облегчение, и она его не скрывала.

Сэм покачал головой.

— Нет. Значит, невозможно согласие.

Он сказал это так, будто поправлял опечатку в отчёте. Хольт посмотрела на него, потом на Белла, потом на Эвелин. Она ждала, что кто-нибудь скажет «нет». Хоть кто-нибудь.

Белл смотрел в стол. Потом сказал, не поднимая глаз:

— У меня в прошлом месяце погибли четыре солдата. Их убил дрон, в контуре у которого не было никакого человека. Четыре письма, миссис Шоу. Я их ещё пишу.

И все поняли, что это и был его ответ.

* * *

Протокол Эвелин писала дома, ночью, за кухонным столом. Муж спал наверху. Дочь училась в колледже в Вермонте и звонила по воскресеньям.

Документ получился коротким, двенадцать страниц. Он опирался на раздел о военной необходимости и на секретную директиву, которую ещё предстояло подписать президенту. Хейс к тому времени уже начал второй срок.

Больше всего времени ушло на формулировки. Человек назывался «объектом». Похищение — «мероприятием по обеспечению». Мозг — «биологическим модулем морального контроля». Эвелин знала силу слов — двадцать лет она ими зарабатывала на жизнь. И знала, что человек может подписать почти всё, если слова подобраны правильно.

В шаблоне карточки объекта была строка, которую она оставила на потом. Стандартное поле любого медицинского документа, которое она видела тысячу раз:

Информированное согласие: _______

Эвелин сидела перед этим пустым полем сорок минут. Сделала себе чай и не стала его пить. Поднялась наверх, постояла в дверях спальни, слушая, как дышит муж. Вернулась вниз.

Потом напечатала два слова, сохранила файл и закрыла ноутбук.

Согласие: не требуется.

Январь 2034 года

Президент подписал директиву в декабре, накануне Рождества. Говорили, что он почти не читал её. Ему доложили главное: машины больше никогда не повернут голову не туда. Хейс потрогал шрам на горле и подписал.

В январе модель сформировала первый список.

Номер объекта означал место человека в общем рейтинге страны. Первые четыреста шестнадцать мест фильтры отсеяли. Одни были слишком стары, другие больны. У третьих были семьи, которые стали бы искать. Четвёртые были слишком известны.

Первым человеком, который прошёл все фильтры, оказался номер четыреста семнадцать.

ОБЪЕКТ №0417

МЕРСЕР, ХАННА ДЖОЙ · 34 ГОДА · СПОКАН, ВАШИНГТОН

МЕДСЕСТРА ХОСПИСА · НЕ ЗАМУЖЕМ · РОДСТВЕННИКОВ НЕТ

ИНДЕКС ЭМПАТИИ: 0,97

СОГЛАСИЕ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ

К карточке была приложена фотография из социальной сети. Летний праздник в саду хосписа. Усталая тёмноволосая женщина в голубой форме смеётся и держит за руку старика в инвалидном кресле. Старик тоже смеётся. Им, похоже, было очень весело.

Сэм долго смотрел на фотографию. Динозавр на столе смотрел на робота в углу. Робот смотрел в небо.

В нижнем углу экрана мигала кнопка: «Утвердить».

Сэм нажал её.

Глава 9. Объект №0417

14 марта 2034 года. Спокан, штат Вашингтон

Ханна Мерсер проснулась в пять сорок и сразу вспомнила про кота.

Кот был не её. Его звали Бисквит, и принадлежал он миссис Дельгадо из соседнего дома. Миссис Дельгадо было восемьдесят, и вторую неделю она лежала в реабилитационном центре после операции на бедре. Кормить кота было больше некому. Ханна не помнила, как именно это стало её заботой.

Обычно всё так и становилось её заботой.

За окном было темно и сыро. В Спокане таял снег, и с крыш всю ночь капало. По утрам Ханна обычно бегала три мили вдоль реки, но сегодня вся пробежка свелась к двору: она натянула свитер поверх пижамы, сунула ноги в резиновые сапоги и побежала к соседнему крыльцу.

Бисквит ждал её там с оскорблённым видом. Белый, толстый, с рыжим пятном на ухе.

— Не смотри на меня так, — сказала Ханна, насыпая корм. — Я пришла раньше, чем вчера.

Кот не ответил. Он был занят.

Дома Ханна сварила кофе и села за старый синтезатор, купленный по объявлению за сорок долларов. Полгода она училась играть по видеоурокам и полгода билась над одной и той же пьесой Бетховена. Пьеса была для начинающих, и всё равно она ошибалась в одном и том же месте.

Сегодня тоже ошиблась. Рассмеялась, выключила синтезатор и пошла в душ.

Ей было тридцать четыре. Она жила одна в маленьком съёмном доме с протекающей крышей. Мама умерла, когда Ханне было девятнадцать: рак поджелудочной, три месяца от диагноза до конца. Последние две недели мама провела в хосписе. Там Ханна впервые увидела людей, которые умеют сидеть рядом со смертью и не отводить глаз. Они не спасли маму. Но мама умерла, не боясь. Всё остальное Ханна решила на похоронах.

Отца она не знала. Братьев и сестёр у неё не было. Мужа тоже. «Ещё успею», — говорила она подругам и сама почти в это верила.

Хоспис «Тихая гавань» стоял на окраине города, среди сосен. Одноэтажное здание с большими окнами — чтобы из каждой кровати были видны деревья.

Луис с ночной смены встретил её у поста с кружкой в руке.

— Мистер Линдквист, — сказал он вместо приветствия. — Дыхание изменилось после четырёх. Думаю, сегодня. Он спрашивал тебя. Дважды.

Ханна кивнула и пошла в девятую палату, не снимая куртки.

Альберту Линдквисту было восемьдесят девять. Сорок лет он ловил крабов в Беринговом море и рассказывал об этом так, будто вся остальная жизнь была лишь перерывом между рейсами. Сейчас он лежал с закрытыми глазами и дышал так, как дышат в конце: три частых вдоха, потом долгая пауза.

Ханна села рядом и взяла его руку. Рука была холодной и лёгкой.

— Это я, Альберт.

Он открыл глаза. Глаза были светло-серые, как вода на его фотографиях.

— Ханна, — сказал он совсем слабым голосом. — Спой мне.

— Альберт, вы же знаете, как я пою.

— Знаю. — Уголок его рта дрогнул. — Спой всё равно.

И она спела. Старую колыбельную, которую пела ей мама. Пела тихо и фальшиво, путая слова во втором куплете. На середине Альберт тихо засмеялся, и она тоже.

— Ужасно, — сказал он с нежностью.

— Знаю.

— Не бросай. — Он снова закрыл глаза. — Когда поёшь плохо, сразу слышно, что поёшь для кого-то. А не для себя.

Он умер в три часа десять минут дня. Ханна просидела с ним всё это время, отлучаясь только к другим пациентам и возвращаясь. Последний вдох был тихим и обыкновенным. Выдоха за ним не последовало.

Она закрыла ему глаза и поправила одеяло. Записала в карту время смерти и расписалась. Потом пошла в кладовку с бельём, закрыла дверь и плакала две минуты, уткнувшись в стопку чистых простыней.

Две минуты на каждого. Такое у неё было правило. Если плакать меньше, через год перестанешь что-то чувствовать. Если больше — не сможешь работать. Две минуты были в самый раз.

Потом она умылась и пошла в четырнадцатую палату. Туда вчера поступил сорокалетний мужчина с опухолью мозга. Его жена сидела в коридоре и смотрела в стену. Ханна села рядом с ней и осталась после конца смены — ещё на час, потом ещё на один. Бесплатно, конечно. В хосписе это никого не удивляло.

Примерно так выглядели все её дни. Именно из таких дней модель в Сиэтле и сложила число 0,97. Ханна об этом не знала. Она вообще не считала себя особенно доброй. Она считала себя уставшей.

Из хосписа она вышла в начале девятого. Шёл дождь со снегом. По радио говорили про новые пошлины и про то, что хлеб опять подорожал. Дома не было ни молока, ни хлеба, и она свернула к супермаркету на Дивижн-стрит.

Парковка была почти пустой. Фонари светили жёлтым, и в лужах дрожали их отражения. Ханна припарковалась, вышла и натянула капюшон.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Кричала женщина в дальнем углу парковки. Рядом с ней на мокром асфальте лежал мужчина. Ханна побежала раньше, чем успела подумать. Думать тут было не о чем.

— Я медсестра, — сказала она и опустилась на колени прямо в лужу. — Что случилось? Он упал? Ударился головой?

Мужчина лежал на спине с закрытыми глазами. Ханна прижала пальцы к его шее. Пульс был. Ровный, сильный, спокойный.

Слишком спокойный.

Она сразу поняла, что с ним всё в порядке. И первое, что она почувствовала, было облегчение. Слава Богу, никому не плохо.

А потом за спиной тихо отъехала боковая дверь фургона.

Обернуться она не успела. В шею кольнуло, как от осы. Мужчина на асфальте открыл глаза и посмотрел на неё без всякого выражения. Женщина, которая звала на помощь, уже шла к своей машине.

Фонари поплыли и растянулись в жёлтые полосы. Ханна почувствовала, как чьи-то руки подхватили её под мышки. Аккуратно, почти бережно. Так она сама сто раз перекладывала пациентов с каталки на кровать.

Последняя мысль была не о себе.

«Кто завтра покормит Бисквита?»

Дверь фургона закрылась. На парковке остались жёлтые фонари, лужи и старая серая «хонда» с незапертой дверью. Через десять минут человек в тёмной куртке сел за руль и уехал на ней.

Машину Ханны Мерсер нашли через два дня в реке Спокан, ниже моста на Монро-стрит. По версии полиции, на мокром асфальте она не справилась с управлением. Весной река быстрая. Тело так и не нашли.

В «Тихой гавани» устроили вечер памяти. Пришло сто двадцать человек — в основном родственники пациентов, чьи последние дни она сделала чуть легче. Луис сказал короткую речь и на середине заплакал. Кто-то вспомнил, как ужасно она пела, и все засмеялись сквозь слёзы.

Бисквита забрал Луис. Миссис Дельгадо вернулась домой в апреле и долго не могла понять, почему в соседнем доме не горит свет.

А в медицинской карте Альберта Линдквиста навсегда осталась её подпись. Последняя подпись, которую Ханна Мерсер поставила в своей жизни.

Аккуратная, разборчивая, с круглой петлёй на заглавной H.

* * *

В ту же ночь, в два часа сорок минут, на верхнем этаже башни AITak засветился экран.

ОБЪЕКТ №0417 · ИЗЪЯТИЕ ЗАВЕРШЕНО · ДОСТАВКА: ЛАБОРАТОРИЯ 7

Сэм не спал. Он прочитал строку один раз и потянулся выключить свет.

Зелёный динозавр на краю стола смотрел на него. Раньше динозавр всегда стоял мордочкой к роботу в углу. Сэм не помнил, чтобы поворачивал его.

Он долго смотрел на пластиковую мордочку. Потом повернул игрушку обратно и выключил свет.

Глава 10. Согласие не требуется

2 апреля 2034 года. Военный полигон Якима, Лаборатория 7

Полигон в центре штата Вашингтон был похож на пустыню: серые холмы, кусты полыни и ветер, который не стихал ни днём, ни ночью. Сэм смотрел на него из окна джипа и думал, что уже где-то видел такую землю. Он знал где. Знал и старался не думать об этом.

Лаборатория 7 уходила на четыре этажа под землю. Наверху стоял всего один ангар с надписью «Склад техники» и два ряда колючей проволоки. Лифт ехал вниз так долго, что у Сэма заложило уши.

Доктор Хольт ждала его у дверей. На ней был хирургический костюм, и выглядела она так, будто не спала неделю.

— Объект в хорошем состоянии, — сказала она вместо приветствия и тут же поморщилась, будто слово оказалось горьким. — Ханна. Её зовут Ханна. Она три недели в медикаментозном сне. Анализы в норме. Сердце как у спортсменки. Она бегала по утрам, вы знали?

— Нет.

— А я знаю. В досье было. Там всё было. — Хольт поправила шапочку. — Пойдёмте. Вас уже ждут.

Наблюдательная комната находилась над операционной. Сквозь наклонное стекло было видно всё, что внизу: стол, лампы, людей в зелёном. Генерал Белл уже сидел у стекла. Рядом с ним — Эвелин Шоу с папкой на коленях. По протоколу на первой процедуре должен был присутствовать юрист. Этот пункт она написала сама — и теперь, кажется, жалела об этом.

Сэм подошёл к стеклу.

На столе лежала женщина, до подбородка накрытая зелёной простынёй. Тёмные волосы уже сбрили. Лицо было то же, что на фотографии, только худее и спокойнее. Правая рука выскользнула из-под простыни и лежала на краю стола ладонью вверх. Так кладут руку, когда хотят, чтобы за неё взялись.

Сэм вспомнил фотографию из досье: старик в инвалидном кресле, усталая женщина смеётся и держит его за руку. Вот эта самая рука.

Он отвёл глаза.

Анестезиолог заметил руку и аккуратно убрал её под простыню. Хольт подняла голову к стеклу и нажала кнопку связи.

— Мистер Рейн. По протоколу нужно ваше подтверждение.

Человек в контуре. Четыре года назад Сэм записал эти слова в блокнот и обвёл. Теперь они дошли до него самого: первое решение принимает не машина и не генерал, а тот, кто отвечает.

Сэм положил палец на кнопку интеркома и не нажал.

Он знал, что будет, если сказать «отбой». Белл закричит. Контракт сгорит к вечеру. Женщину на столе разбудят через три недели, и она так и не узнает, где была. Поедет домой в Спокан, к своим старикам. В понедельник выйдет на смену. А через месяц на таком же столе, в другой лаборатории, будет лежать номер 0418, и за стеклом будет стоять кто-то другой. Или никто.

Но думал он не об этом. Он думал, что лучшего момента не будет. Если Тебе есть до неё дело — вот она. Вот её рука ладонью вверх. Останови меня.

Он дал Ему девяносто четыре секунды. Столько было у машин тем утром. Считал про себя, ровно, как считают пульс.

На двадцатой Белл покосился на него. На сороковой Эвелин подняла глаза от папки и больше их не опускала. На шестидесятой внизу кто-то уронил зажим, и Сэм вздрогнул всем телом. Зажим подняли.

Девяносто четыре.

Свет не погас. Никто не вошёл.

— Начинайте, — сказал Сэм.

Процедура началась.

Она длилась одиннадцать часов.

Сэм простоял у стекла все одиннадцать. Белл дважды выходил и возвращался с красными глазами. Эвелин не выходила ни разу, но после третьего часа перестала смотреть вниз и читала свою папку. Всё время одну и ту же страницу.

Сэм смотрел. Он считал, что обязан смотреть.

Подробности он потом почти не помнил. Помнил тишину в операционной — там почти не разговаривали. Помнил руки Хольт, точные, без единого лишнего движения. И помнил минуту ближе к концу, когда на соседнем столе засветился прозрачный купол.

Внутри купола была розоватая жидкость. В жидкости — серебряная сетка, тонкая, как паутина. А в сетке, когда всё было кончено…

Сэм смотрел на купол и не чувствовал ничего. Это пугало его больше всего остального. Но недолго.

То, что осталось на операционном столе, накрыли зелёной простынёй и увезли. Никто из стоявших за стеклом не спросил куда.

* * *

Машину собрали заранее. Она стояла в соседнем зале, в испытательной камере с белыми стенами.

Военная модель, внутреннее обозначение F-1. Ростом семь футов, с длинными руками и матовым серым корпусом. Там, где у человека находилась бы голова, было гнездо для купола. Инженеры установили купол в гнездо, и тонкие разъёмы щёлкнули один за другим.

Спереди купол закрывала белая керамическая пластина. Разработчики предлагали сделать её простой и гладкой, и Хольт была за. Но неделю назад Сэм изменил чертёж. Двадцать лет он повторял, что у машины не должно быть лица. Теперь он потребовал, чтобы лицо было.

Теперь внутри был человек.

Пластину отлили в форме лица — не чьего-то конкретного, а лица вообще. Белая гладкая фарфоровая маска с узкими прорезями для глаз. За прорезями стояли линзы камер. Выше маски блестел стеклянный купол.

Сэм смотрел на машину через стекло испытательной камеры. У него что-то сжалось в животе, но почему — он не понял. Ещё не понял.

— Снижаем седацию, — сказала Хольт в микрофон. Голос у неё осип.

На большом мониторе шли линии ЭЭГ. Сначала медленные пологие волны сна. Потом они стали чаще. Ещё чаще. А потом все линии разом взлетели вверх и заметались по экрану острыми зубцами.

— Она проснулась, — сказал один из техников.

Хольт ничего не ответила. Она смотрела на зубцы. Двадцать лет она читала такие графики и сейчас слишком хорошо понимала, что видит.

Ханна Мерсер очнулась. Не в своём теле. У неё не было рук, чтобы пошевелить пальцами. Не было горла, чтобы закричать. Не было груди, чтобы вдохнуть. Было только то, что теперь подавала ей машина. Белые стены. Стекло. За стеклом люди с бледными лицами.

А в стекле, если присмотреться, ещё и отражение. Высокая серая фигура.

Испытания начались через час. Хольт просила подождать до утра, но Белл сказал, что утром ему докладывать в Вашингтоне.

Первое испытание было таким же, как со свиным мозгом. На стол положили манекен ребёнка. Машина получила приказ ударить.

ВЕТО · 38 МС

Рука F-1 даже не поднялась.

Второе испытание: вражеский дрон, настоящий, трофейный, с отключённой боевой частью. Приказ: уничтожить. Вето не было. Дрон разлетелся на куски за полсекунды.

Третье: манекен вражеского солдата с винтовкой. Приказ: стрелять.

ВЕТО · 41 МС

Белл долго смотрел на красные буквы.

— Она не даст убить даже врага, — сказал он.

— Это и есть фильтр, генерал, — тихо ответила Хольт. — Вы заказали совесть. Вот она.

Белл молчал почти минуту. Потом кивнул, будто принял решение за всю армию сразу.

— Значит, будем воевать с машинами, а не с людьми. Может, так и надо было с самого начала. Мне не нужно, чтобы они убивали. Мне нужно, чтобы они защищали. И никогда не поворачивали голову не туда.

Он повернулся к Сэму, чтобы пожать ему руку. И в этот момент в испытательной камере щёлкнул динамик.

У F-1 был речевой модуль, как у любой машины, которая работает рядом с людьми. Им пользовалась сама машина — чтобы предупредить солдат или попросить гражданских отойти. К мозгу модуль подключён не был. Мозг умел только одно — сказать «нет». Так было в проекте.

Динамик щёлкнул ещё раз, и из него раздался голос. Ровный, чистый, совсем не человеческий — стандартный голос синтезатора, который обычно говорил: «Отойдите на безопасное расстояние».

— It hurts.

В наблюдательной комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция.

Больно. Сказано спокойно, без интонации. Так автоинформатор объявляет платформу.

И ещё раз, через секунду:

— It hurts.

Эвелин Шоу встала. Папка соскользнула с её коленей, и листы рассыпались по полу. Собирать их она не стала. Она вышла, и через минуту из коридора донеслись звуки, по которым все поняли, что её тошнит.

— Что это было? — спросил Белл. Он побелел. — Доктор Хольт, что это было?

Хольт повернулась к технику за пультом. Тот лихорадочно листал журналы.

— Речевой модуль, — сказал он наконец. — Самопроизвольная активация. При сильных помехах он иногда выдаёт обрывки из обучающего корпуса. Там миллионы фраз. Это… шум, доктор. Просто шум.

— Шум, — повторила Хольт.

Она посмотрела на монитор ЭЭГ — зубцы так и не улеглись. Потом на маску за стеклом. Потом на генерала. Потом на Сэма.

Сэм стоял у стекла и не двигался.

Он смотрел на машину. Высокая фигура. Маска. Стеклянный купол, а под ним серо-розовое, в складках, в серебряной сетке. И голос. Эти два слова именно этим голосом.

Он видел эту машину раньше.

Четыре года назад, в реанимации Харборвью, на ИВЛ, между жизнью и смертью. Она стояла на бархане посреди белой пустыни, повернула к нему маску и сказала ровно эти два слова. И все эти годы он считал тот сон бредом изувеченного мозга.

Он никому о нём не рассказывал. Никто не мог нарисовать эту маску по его рассказу. И всё же она стояла там, за стеклом. До последней чёрточки.

— Мистер Рейн? — окликнул его Белл. — Вам плохо?

— Нет, — сказал Сэм. Голос у него был совершенно спокойный. — Нет. Всё идёт как должно.

В итоговом отчёте о первом испытании был пункт, который доктор Хольт писала почти час. В конце концов он уместился в три строки:

Инцидент 0417-1. Самопроизвольная активация речевого модуля. Воспроизведена фраза «It hurts» (2 раза).

Причина: шум.

Меры: не требуются.

Хольт перечитала последнюю строку и вдруг вспомнила другую, очень похожую. Из протокола Эвелин.

Она нажала «Отправить», пока не передумала.

* * *

В Сиэтл Сэм вернулся поздно ночью. Свет в кабинете он включать не стал: город за окном светил достаточно.

Он подошёл к роботу в углу и встал рядом — так же, как стоял робот: прямо, руки вдоль тела. И поднял голову к небу.

Небо было чёрным, без звёзд: над Сиэтлом висели облака.

— Ты показал мне её, — сказал он. — Четыре года назад. До всего. До индекса, до Хольт, до неё самой. Ты уже тогда знал, что я её сделаю.

Робот молчал. Небо молчало.

Другой человек на его месте испугался бы. Или решил бы, что сходит с ума. Или увидел бы в этом предупреждение и остановился. Сэм Рейн увидел другое.

Он увидел подтверждение.

Если Бог показал ему эту машину заранее, значит, Бог знал. А если знал и не остановил, значит, в этом споре Он был не судьёй. Он был участником.

И Сэм принял вызов.

Глава 11. Безупречные

2034–2035 годы

Первые двенадцать машин с фильтром отправили на базы за океаном в июне 2034 года. Через полгода их было триста.

Они сбивали вражеские дроны. Закрывали собой солдат. Выносили раненых из-под огня. Обезвреживали мины и выводили мирных жителей из деревень, куда не решались соваться люди. И ни разу не причинили вреда человеку — ни своему, ни чужому.

Солдаты сначала их боялись. Потом привыкли. А потом полюбили — так, как солдаты умеют любить того, кто их хоть раз спас. На белых фарфоровых масках появились нарисованные маркером улыбки и прозвища. Одну машину взвод морских пехотинцев прозвал «Мамочкой»: она вынесла из горящей казармы семерых.

Никто из них не знал, что находится под стеклянным куполом. Официально это называлось «нейроморфный модуль этического контроля». Нейроморфный — значит «похожий на мозг». Эту формулировку предложила сама Эвелин Шоу. В ней не было ни слова лжи. Просто правда была немного сдвинута.

Январь 2035 года. Передовая база «Эхо»

Сержант Тайрон Уэбб нарисовал улыбку маркером, который выпросил у медиков.

Машина стояла у стены ангара, пока техник менял ей коленный привод, и не возражала. Возражать она не умела. Уэбб встал на ящик из-под патронов, чтобы дотянуться до маски, и вывел две точки и дугу. Дуга вышла кривой. Он подумал и пририсовал веснушки.

— Отставить, — раздалось у него за спиной, и Уэбб едва не свалился с ящика.

Генерал Белл прилетал на базы без предупреждения. Он стоял в воротах ангара в полевой куртке без знаков различия, но знаки были не нужны: Уэбб видел его по телевизору.

— Сэр. Виноват, сэр.

— Слезай.

Уэбб слез. Белл подошёл к машине и посмотрел на кривую улыбку. Потом на веснушки.

— Зачем?

Уэбб мог бы сказать «для боевого духа». Так отвечали все.

— Она меня вытащила, сэр. Во вторник, на перекрёстке у рынка. Нас прижали, Мендеса задело, меня тоже. Она прошла под огнём сорок метров, взяла нас обоих и вынесла. Я видел, как по ней били. Она даже не пригнулась.

— Так она сделана.

— Так точно, сэр. — Уэбб помолчал. — Только она делает ещё кое-что. Не по инструкции.

Белл повернулся к нему.

— Что именно?

— Она думает, сэр. Перед выстрелом. Дрон сбивает сразу, мы даже не видим как. А если в прицеле человек — ждёт. Полсекунды. Секунду. Мы между собой так её и зовём: Думающая. — Уэбб покраснел. — Глупо, сэр.

— Дальше.

— Ночью, когда парни не спят… Кто-нибудь иногда плачет, сэр. Тихо, в подушку. Так она поворачивает голову туда, где плачут. И стоит так до утра. — Уэбб посмотрел на маску. — Я подумал: раз у неё нет лица, пусть будет хоть это.

Генерал долго молчал. Над ангаром прошёл вертолёт, и брезент на воротах захлопал.

— Ей не больно? — вдруг спросил Уэбб. — Простите, сэр. Просто иногда кажется…

— Это машина, сержант, — сказал Белл. — Нейроморфный модуль. Ей не может быть больно.

— Так точно, сэр.

Белл взял у него маркер, повертел в пальцах и вернул.

— Веснушки сотрите. Улыбку оставьте.

Он вышел, не оглядываясь.

В тот вечер генерал Маркус Белл единственный раз в жизни сфотографировался рядом с машиной. Снимок попал на обложку журнала: генерал и «Безупречная» с нарисованной улыбкой. Подпись гласила: «Они нас берегут». Белл повесил обложку в своём кабинете в Пентагоне. Через три года снял.

В феврале 2035 года Конгресс на закрытом заседании принял поправку к закону четвёртого мая. В газетах её назвали поправкой Бреннана — по имени сенатора, который её внёс. В ней была всего одна фраза: «Сертифицированный модуль морального контроля приравнивается к человеку в контуре управления».

Сенаторов предупредили, что технические подробности секретны. Двое попросили их раскрыть, им отказали. Один проголосовал против. Второй подумал о своих избирателях и проголосовал за.

После этого машины с фильтром вернулись в гражданскую жизнь.

Их ставили в больницы и дома престарелых, на склады и в пожарные части. Один мозг мог быть совестью сразу для пятидесяти машин. Он следил за ними через сеть, как мать следит за детьми на игровой площадке. Так и сказали в рекламном ролике AITak, не догадываясь, насколько точно попали.

К концу 2035 года в Америке работало двенадцать тысяч машин с фильтром. Ни одна из них ни разу не ошиблась. Ни одна не разбила чашки в доме престарелых. Ни одна не дёрнула слишком резко каталку с больным. Дети тянулись к ним руками, и старики тоже. У машин были такие спокойные белые лица.

Акции AITak впервые поднялись выше, чем до четвёртого мая. Пикетчики с плакатом «ИУДА» давно исчезли. Президент Хейс в обращении к нации назвал фильтр «величайшим американским изобретением века». Генерал Белл получил четвёртую звезду. А Сэма Рейна журналы назвали «человеком, который вернул машинам совесть».

Ни одного интервью он не дал. Обложки печатали с одной и той же старой фотографией, сделанной до того утра на Сидар-лейн. На ней он улыбался. Других фотографий, где он улыбается, у редакций не было.

Поправка Бреннана сделала то, чего не смогла дипломатия.

Законы о «человеке в контуре» к тому времени приняли в тридцати странах. Тридцать стран сидели без машин, с дорогим трудом и пустыми складами. Теперь у них появился выход: сертифицированный модуль приравнивался к человеку. Так было написано в американском законе. Через полгода похожие слова появились в японском. Ещё через год — в европейском.

Япония заказала двести тысяч машин для домов престарелых. Её население старело быстрее всех в мире, и ухаживать за стариками было некому. Германия — сто тысяч для больниц. Генеральный секретарь ООН назвал фильтр «первым по-настоящему безопасным искусственным интеллектом в истории» и предложил сделать его мировым стандартом.

Пекин назвал фильтр «моральной монополией». Американская совесть, заявил китайский МИД, — это американский контроль над чужими машинами. Москва поддержала. Через два года обе столицы запросили образцы — «для изучения». Им отказали. Совесть стала первым товаром, который Америка не продавала никому, кроме союзников.

Пошлины отменили в 2036 году. «Зима четвёртого мая» кончилась. Над страной висело новое, очень приятное чувство: Америка снова делала то, чего не мог никто другой.

Никто — ни в Токио, ни в Берлине, ни в Женеве — не спросил, из чего сделан модуль. Спрашивать было невыгодно всем.

Октябрь 2035 года. Лаборатория 7

Раз в месяц Сэм приезжал на полигон. Этого никто не требовал. Он приезжал сам.

На нижнем этаже лаборатории теперь был зал, который инженеры называли «купольной». Там в длинных стеллажах стояли резервные фильтры — мозги, которые ещё не получили своих машин. Стеклянные купола стояли ровными рядами, как банки в кладовой. К каждому тянулись трубки и провода. В зале было прохладно и очень тихо. Сэм медленно шёл между стеллажами и читал номера на табличках.

Хольт догнала его в конце третьего ряда. В руках у неё была папка с распечатками: для таких разговоров она давно не доверяла планшетам.

— Я хочу, чтобы вы это увидели, — сказала она и открыла папку. — Это ЭЭГ трёхсот двенадцати объектов, усреднённая за полгода. Видите этот фон?

Сэм посмотрел. Линии дрожали постоянно, не затихая ни на минуту.

— Так выглядит хроническая боль, — сказала Хольт. — Фантомная. Как у человека, потерявшего ногу: ноги нет, а она болит. У них болит тело, которого нет. Всё тело сразу. День и ночь.

Она перевернула страницу. На следующем графике над дрожащим фоном взлетали острые пики.

— А это работа фильтра. Каждый пик — момент, когда машина показала мозгу то, что собирается сделать. Машина не знает, что хорошо, а что плохо, поэтому показывает всё. Каждое возможное движение и каждую возможную трагедию. Тридцать тысяч раз в сутки. Машина поднимает старушку с кровати, а мозг видит, как старушка падает и ломает шею. Видит и чувствует ужас. И именно поэтому старушка не падает.

Она закрыла папку.

— Фильтр работает, потому что им больно, мистер Рейн. Чем больнее, тем лучше он работает. Самые надёжные наши фильтры — те, кому хуже всего.

— Я знаю, — сказал Сэм.

Хольт долго смотрела на него.

— Вы знали с самого начала.

— Да.

Объяснять он ничего не стал. Хольт тоже помолчала, а потом спросила то, ради чего пришла:

— Я хочу дать им обезболивание. Добавить в перфузионный раствор анальгетик. Не убрать боль, нет. Просто сделать её тише.

— Это ослабит фильтр?

Хольт закрыла глаза. Она знала, что он спросит именно это. И всё равно надеялась.

— Да. Процентов на тридцать.

— Тогда нет.

Он пошёл дальше вдоль стеллажей. Хольт осталась стоять с папкой в руках.

* * *

Машина F-0417 так и не покинула Лабораторию 7.

Её сделали эталоном. По её отклику настраивали каждый новый фильтр: новый мозг подключали к сети, показывали ему те же сцены, что и ей, и сравнивали графики. Если новичок отвечал как Ханна, его считали готовым. Инженеры так и говорили: «настроить по Ханне». Это было единственное имя, которое в лаборатории произносили вслух. Все остальные давно стали номерами.

Каждый раз, приезжая в лабораторию, Сэм заходил к ней.

Она стояла в белой испытательной камере, там же, где очнулась в первый раз. Семь футов серого металла. Когда Сэм входил, она поворачивала к нему маску. Инженеры уверяли, что это автоматический рефлекс камер: они следят за движущимися объектами.

Сэм стоял перед ней минуту, иногда две. Ничего не говорил. Она тоже.

Зато иногда она говорила без него.

Инцидент 0417-1 оказался не единственным. За первые месяцы в журналах её речевого модуля набралось сто семнадцать таких записей. Потом они появились у других машин. У третьей. У десятой. У сотой. Одна и та же фраза, сказанная одним и тем же ровным голосом. Однажды её услышали старики в доме престарелых во Флориде. Им объяснили, что машина спрашивала, не больно ли им.

Инженеры решили проблему за один день. Они добавили фразу в список запрещённых для всех речевых модулей серии F, и теперь машины не могли её произнести. Кто-то из молодых программистов пошутил, что они поставили фильтр на фильтр. Никто не засмеялся.

Запрет работал идеально. Машины замолчали. Только в журналах раз в несколько секунд появлялась строчка:

ЗАБЛОКИРОВАНА ФРАЗА: «IT HURTS»

За год таких строчек набирались миллионы.

15 декабря 2035 года. Сиэтл

Приказ лежал на столе в бумажном виде. Так потребовала Эвелин: важные документы проекта больше не хранили в сети.

Резервных фильтров перестало хватать. Заказов было больше, чем мозгов: Пентагон, больницы, склады, порты. Дома престарелых стояли в очереди на два года вперёд.

Приказ был совсем коротким:

Утвердить мероприятия по обеспечению в отношении объектов из списка №3 (300 позиций).

Ниже была строчка для подписи. А ещё ниже, мелким шрифтом, ссылка на протокол Эвелин Шоу. Статья четыре — та, где про согласие.

Триста позиций. Триста фотографий из социальных сетей. Триста житий святых с номерами социального страхования. Сэм не стал их читать. Впервые. Раньше он читал все.

Он взял ручку.

Зелёный динозавр стоял на краю стола. Робот в углу смотрел в серое декабрьское небо.

Сэм подписал. Ручка не дрогнула.

Глава 12. Разговор с Богом

4 мая 2036 года. Сиэтл, кладбище Лейк-Вью

Он пришёл в девять часов две минуты. Не раньше и не позже. Так было каждый год.

За шесть лет кладбище не изменилось. Тот же холм над озером, те же старые клёны, те же туристы с телефонами у чужих знаменитых могил. Изменились только камни: временные таблички давно заменили три плиты серого гранита.

На камне Грейс была строка из Первого послания к коринфянам: «Любовь долготерпит». Её выбрала Меган. На камне Ноя был выбит маленький динозавр. А на камне Лили, под именем и датами, шли пять линеек нотного стана и пять нот на них. Это заказал Сэм. Каменщик спросил, что это за мелодия. Сэм не ответил.

Ему было сорок семь. Трость давно была не нужна, но в сырую погоду рёбра всё ещё ныли. Волосы стали совсем седыми.

Он достал из кармана зелёного динозавра и поставил его на камень Ноя, рядом с выбитым. Два динозавра, пластиковый и каменный. Некоторое время он смотрел на них, потом сел на скамейку напротив.

И начал говорить.

— Шесть лет, — сказал он. — Шесть лет я говорю с Тобой, а Ты молчишь. Я не жалуюсь. Ты и раньше молчал. Просто раньше мне казалось, что я слышу ответ. Теперь не кажется.

Мимо прошла пожилая пара с цветами. Они посмотрели на человека, который разговаривал с могилами, и вежливо отвели глаза. На кладбищах это никого не удивляет.

— Я хочу объяснить Тебе, что я делаю. Ты, конечно, знаешь. Ты всё знаешь. Но я хочу сказать это вслух. Один раз. Здесь.

Он помолчал, собираясь с мыслями, как когда-то собирался перед важной презентацией.

— Ты поставил меня туда, где остаться добрым нельзя. Я не смог простить — ни машину, ни себя, ни Тебя. И не смогу. Мой индекс до четвёртого мая был ноль семьдесят четыре. Сейчас — ноль тридцать один. Вот сколько доброты во мне осталось. Это не моё мнение. Это измерение.

Он покачал головой.

— Ты скажешь, что другой смог бы. Иов смог. Ты скажешь, что я просто слабый человек. Что настоящая доброта выдерживает всё. Хорошо. Я не спорю. Я проверяю.

Ветер с озера качнул ветки клёна, и пластиковый динозавр чуть не упал с камня. Сэм не сдвинулся с места.

— Я беру лучших. Не таких, как я. Лучше меня. Самых добрых людей на земле — у меня есть список. Ханна Мерсер, ноль девяносто семь. Она каждый день оставалась после смены с чужими стариками, которые умирали у неё на руках. Бесплатно. Я бы так не смог. Она лучше меня. Все они лучше меня.

Он сцепил пальцы. Со стороны можно было подумать, что он молится.

— И я ставлю их туда, где остаться добрым нельзя. Туда же, куда Ты поставил меня. Только хуже. Без тела. Без голоса. Без сна. В боли, которая не кончается. И смотрю, что останется от их доброты.

Он поднял глаза к серому небу.

— Если хоть один из них останется добрым, значит, Ты прав. Значит, доброта возможна везде, даже там. А я просто слабый, и виноват я, и Ты судишь меня по заслугам. Я согласен. Честно.

Пауза.

— А если даже они не смогут, значит, Ты требовал от меня невозможного. Значит, виноват не я. Значит, виноват тот, кто поставил человека в такие обстоятельства. И спрашивать нужно не с меня.

Он встал и подошёл к камню Лили. Провёл пальцем по выбитым нотам.

— Сейчас их сотни, — сказал он тихо. — Скоро будут тысячи. Столько, сколько понадобится, чтобы Ты увидел. Я не прошу Тебя отвечать. Ты всё равно не ответишь. Я просто покажу.

Со стороны это выглядело так: седой человек стоит у детской могилы и гладит камень. Всякий, кто проходил мимо, пожалел бы его.

Ханна Мерсер ни с кем не спорила. Она просто кормила чужого кота.

— Сэм?

Он обернулся. По дорожке к нему шёл пастор Эндрю Коул с небольшим букетом нарциссов. За эти годы он сильно постарел и теперь ходил с палкой.

— Я прихожу сюда каждое четвёртое мая, — сказал пастор, будто извиняясь. — Обычно после обеда. Сегодня пришёл раньше. Что-то меня потянуло.

Он положил нарциссы на камень Грейс и посмотрел на Сэма — внимательно, как смотрят на больного.

— Я читал о вас в газетах. «Человек, который вернул машинам совесть». Думаю, Грейс гордилась бы вами. — Он помолчал. — Я молюсь за вас каждый день, Сэм.

— Не надо, — сказал Сэм. — Молитесь за них.

Пастор посмотрел на три камня.

— Я молюсь и за них. За Грейс, за Лили и за Ноя.

— Нет, — мягко сказал Сэм. — Не за этих. За других.

— За каких других?

— Вы не знаете их имён, пастор. И не узнаете. Но Бог, наверное, знает. Вот и просите за них Его.

Он забрал с камня Ноя пластикового динозавра и убрал в карман.

Пастор Коул хотел что-то спросить. Вопрос уже был у него на губах. Но тут Сэм наклонился к камню Лили и тихо, почти шёпотом, запел.

Слов в песне не было. Только пять нот.

Ла-ла, ла-ла-ла.

Раньше он никогда не пел её вслух, только слушал запись. Голос у него был низкий и неуверенный, совсем не похожий на голос восьмилетней девочки. Но мелодию он не переврал ни в одной ноте.

Пастор стоял и слушал. Вопрос так и остался незаданным. Он вдруг с полной уверенностью понял, что не хочет знать ответ.

Сэм допел, выпрямился и кивнул пастору на прощание.

— До следующего четвёртого мая, — сказал он.

И ушёл вниз по дорожке — мимо чужих знаменитых могил, туристов с телефонами и старых клёнов. Пастор смотрел ему вслед, пока его не скрыли деревья.

Вечером пастор Эндрю Коул долго стоял на коленях в пустой церкви. Он молился за людей, чьих имён не знал. Имена не приходили. Зато какое-то время в ушах у него звучали пять нот.

Потом и они затихли.

Часть III. Муравейник

Глава 13. Жатва

2036–2037 годы

Изъятиями занималась частная компания из Виргинии. На её сайте были фотографии гор и слова «логистика» и «безопасность». Работали в ней бывшие военные — люди спокойные, вежливые и нелюбопытные. Слово «изъятие» они не употребляли. Они говорили «доставка».

Каждая доставка заканчивалась несчастным случаем. Машина слетала с моста в реку. Лодка переворачивалась на озере. Турист уходил в горы и не возвращался. В старом доме начинался пожар. Тел не находили — или находили такими, что опознавать было нечего.

В Америке каждый год пропадают сотни тысяч человек. Сотни тысяч гибнут в авариях. Несколько тысяч лишних случаев в год тонули в статистике, как капля в озере.

Мужчина из Огайо, который отдал почку незнакомому человеку, упал за борт рыбацкой лодки на озере Эри. В тот день был сильный ветер.

Учительница из Аризоны, которая десять лет платила за чужие обеды, разбилась на ночной трассе в пустыне. Тридцать учеников пришли на похороны пустого гроба. Они не знали, что гроб пустой.

Пожарный из Портленда Элайджа Брукс, тот самый, что трижды возвращался в горящий дом, вошёл в горящий склад на берегу реки и не вышел. На складе никого не было. Его напарник потом говорил, что слышал изнутри детский плач. Элайджа тоже его слышал. Потому и побежал.

Откуда шёл этот плач, так никто и не узнал. В отчёте пожарного дознавателя осталась только одна строчка: среди обломков найден оплавленный динамик. Эту строчку никто не прочитал.

К началу 2037 года фильтров снова стало не хватать. Заказов с каждым месяцем становилось больше, а список подходящих людей кончался. Все, кто был достаточно добр, достаточно здоров и достаточно одинок, уже были доставлены.

В феврале Эвелин Шоу подготовила поправку к протоколу. В ней была одна строчка: «Семейное положение не является исключающим критерием». Писала она её уже не дома ночью, а в офисе, днём, между двумя совещаниями. На это ушло четыре минуты.

Так в списке появились люди, у которых были дети.

12 марта 2037 года. Бойсе, штат Айдахо

— Мам, а ты точно придёшь?

Рут Эллисон перевернула блин на сковороде. Блин получился кривым, с одного бока подгорелым. Тоби такие любил больше всего.

— Точно, малыш. В шесть. Третий ряд, как договорились.

Майе было семь, и вечером она играла в школьном спектакле. Роль была без слов: Майя играла луну. Но луна была на сцене весь второй акт. Костюм из серебристого картона Рут делала три вечера подряд. Луну она знала лучше всех в школе: в детстве Рут собиралась стать астрономом и до сих пор, выходя вечером к машине, первым делом искала в небе Кассиопею.

— А если тебя задержат на работе?

— Я сама работаю в школе, глупышка. Кто меня задержит? Я сама всех задерживаю.

Тоби было четыре. Он сидел на стуле с двумя подушками и кормил сиропом плюшевого зайца. Заяц давно стал липким, но расставаться с ним Тоби отказывался наотрез.

Рут растила их одна. Бывший муж давно жил в Техасе и звонил на Рождество. Иногда. В начальной школе на Харрисон-бульвар были уверены, что у миссис Эллисон всего тридцать детей: двое своих и двадцать восемь из второго «Б». Она знала, у кого из них дома пьют, у кого нет зимней куртки, а кто боится темноты. Куртки покупала сама. Индекс 0,94.

— Мам, — сказала Майя, — если я забуду, что делать, я посмотрю на тебя.

— Луне ничего не надо делать. Она просто светит.

— Я знаю. Но я всё равно посмотрю. Третий ряд. Не перепутай.

— Не перепутаю.

Она поцеловала обоих в макушки, проверила рюкзаки и вытерла Тоби сироп с подбородка. Зайцу тоже. Потом отвезла Тоби в детский сад, а Майю взяла с собой в школу.

Это был самый обычный завтрак. Рут его не запомнила. Незачем было.

Из школы она выехала в половине пятого. Нужно было забрать Тоби, покормить его и к шести вернуться. Майю она оставила с учительницей музыки: та собирала всех артистов на репетицию.

Дорога шла вдоль реки Бойсе. В марте река всегда поднималась, и вода шла мутная и быстрая. На пустом участке, где слева были только ивы и вода, Рут увидела машину на обочине. Мигала аварийка. Рядом стояла женщина и отчаянно махала руками. На заднем сиденье виднелось детское автокресло.

Рут посмотрела на часы. Двадцать минут в запасе.

Она включила поворотник и съехала на обочину.

* * *

Спектакль начался в шесть часов восемь минут. Учительница музыки тянула время, сколько могла, и четыре раза звонила Рут. Телефон не отвечал. Потом позвонили из детского сада: Тоби никто не забрал.

Луна вышла на сцену во втором акте, как и было надо. Серебристый картон блестел в свете прожектора. Луна стояла совершенно неподвижно и смотрела в зал. На третий ряд. На пустое место с краю.

Родители в зале говорили потом, что никогда не видели такой серьёзной луны.

Машину Рут Эллисон нашли на следующий день в реке Бойсе, в миле ниже по течению. Дверь водителя была открыта. Тело не нашли. Шериф сказал журналистам, что весной река не отдаёт того, что взяла.

Майю и Тоби забрала бабушка из Покателло. Майя почти не плакала. Она делала кое-что хуже: каждый вечер перед сном садилась у окна и смотрела на дорогу. Так продолжалось годами. А там, где оказалась её мать, человеческих лет уже не было.

Теперь у Рут Эллисон был номер. И настроили её по Ханне.

* * *

Человека, который три года назад лежал на мокром асфальте в Спокане, звали Дуг. Теперь он руководил целой группой и сам на асфальт больше не ложился.

За три года он заметил одну закономерность. Никому о ней не рассказывал, но сам думал об этом часто. На приманку ловились все. Абсолютно все. Авария, плачущая женщина, человек на дороге — ни один из них не проехал мимо.

Обычные люди проезжают. Дуг знал это по опыту: на тренировках мимо него проезжали десятками. А эти останавливались всегда.

Их и брали именно за то, что они останавливаются.

Дуг спал хорошо. Своего индекса он не знал. А равен он был нулю целым двадцати двум сотым. С таким индексом тебе ничего не грозило.

К концу 2037 года в списках была сорок одна тысяча объектов.

Последний столбец таблицы назывался «Статус», и почти везде в нём стояло одно слово: «Доставлен». Сэм получал таблицу каждую пятницу. Имена он давно не читал — только итоговую цифру в самом низу.

Мир ничего не замечал. В ноябре в начальной школе на Харрисон-бульвар в Бойсе шестеро второклассников пришли на занятия без зимних курток: раньше их кто-то покупал, а кто — дети не знали. В хосписах Спокана ночные сёстры теперь уходили домой ровно в конце смены. Страховые компании Вашингтона отметили, что водители на обочинах стали ждать помощи дольше — в среднем на четыре минуты. Отчёт об этом занял полстраницы и ушёл в архив.

А ещё летом 2037 года нашлась одна женщина, которая начала считать.

Глава 14. Нора

Лето 2037 года. Сиэтл

Нора Кински не собиралась расследовать никаких заговоров. Она писала статью про нехватку медсестёр.

Ей было тридцать шесть. В «Сиэтл Леджер» она работала двенадцать лет — с тех времён, когда газету ещё печатали на бумаге. Была разведена, жила в Балларде и жевала никотиновую жвачку, хотя не курила уже семь лет. Коллеги говорили, что у Норы два недостатка: она не умеет бросать тему на половине и не умеет проходить мимо.

Блокноты она хранила все, с первого года в газете: двадцать шесть коробок в кладовке. На последней странице каждого был список — имена всех, кто попал в её тексты, даже тех, кого потом вычеркнул редактор. Этому её научил отец, корректор старой «Сиэтл Пост-Интеллидженсер». Ошибку в цифре читатель простит, говорил он. Ошибку в имени — никогда. Имя — это всё, что остаётся от человека в газете. Бывший муж однажды сказал, что она помнит имена чужих людей лучше, чем его день рождения. Нора не спорила. Так оно и было.

В мае 2030 года она напечатала в «Леджер» четыреста двенадцать имён — всех погибших в Сиэтле. Проверяла каждое по три раза. Одну букву всё-таки пропустила и семь лет спустя помнила, в чьём имени.

Статья про медсестёр привела её в Спокан, в хоспис «Тихая гавань». Старший медбрат по имени Луис долго рассказывал ей про ночные смены и нищенские зарплаты. А в конце, уже у двери, вдруг сказал:

— У нас была Ханна. Лучшая сестра, которую я видел. Три года назад она после смены поехала за продуктами на Дивижн-стрит — и разбилась. А потом ещё две, из соседних хосписов. Тоже аварии. И тоже лучшие. Знаете, мисс Кински, иногда мне кажется, что Бог забирает лучших нарочно.

Нора записала эту фразу в блокнот. Хорошая цитата для конца статьи.

Перед отъездом, сама не зная зачем, она заехала на Дивижн-стрит. Напротив супермаркета была заправка, и её хозяин, пожилой кореец, хранил старые записи камер на диске — «на всякий случай». В записи за 14 марта 2034 года в дальнем углу парковки стоял фургон без опознавательных знаков. Он простоял там сорок минут и уехал через минуту после того, как из кадра исчезла маленькая фигура в капюшоне. Нора скопировала запись. Диск старик стёр через неделю: кончилось место.

А вечером в мотеле она открыла архив некрологов.

Через месяц у неё была таблица.

Она брала некрологи трёх штатов — Вашингтона, Орегона и Айдахо. Искала людей, погибших в несчастных случаях, чьи тела не нашли или не смогли опознать. Потом читала, что о них писали родные.

«Она отдала бы вам последнюю рубашку». «Он никогда не проходил мимо чужой беды». «Таких больше не делают». Фразы повторялись так часто, что к концу недели Нора начала их бояться.

В 2033 году таких случаев было четыре. В 2034-м — двенадцать. В 2035-м — девяносто четыре. В 2036-м — четыреста двадцать. За первую половину 2037-го — семьсот двадцать один. И это только три штата из пятидесяти. Была и ещё одна странность: сначала почти все случаи лежали в дне езды от одного и того же места в центре штата Вашингтон. Потом круг начал расширяться.

Редактор выслушал её и рассмеялся.

— Нора, это колонка для воскресного номера. «Почему хорошие люди умирают молодыми». Добрые люди чаще попадают в аварии, потому что чаще останавливаются на обочинах. Вот и вся загадка.

Нора не смеялась. Она смотрела на последний столбец своей таблицы. Там была фирма, которая вела поиски и поднимала машины из воды. В трёх штатах этим по контракту занимались сорок разных служб. Но начиная с 2034 года во всех случаях до единого работала одна и та же.

И её владелец получал деньги по тем же контрактам Пентагона, что и одна компания из Сиэтла.

Интервью у Сэма Рейна пытались взять все издания страны, и семь лет он отказывал всем. Нора отправила запрос просто для порядка — чтобы потом написать в статье: «Мистер Рейн от комментариев отказался».

Через день ей позвонили из AITak. Мистер Рейн ждёт её в четверг в три часа.

Сэм знал, почему согласился. Когда ему переслали её запрос, он по привычке набрал имя в базе — так он поступал со всеми незнакомыми людьми. Система показала карточку:

КИНСКИ, НОРА ЭН · 36 ЛЕТ · СИЭТЛ

ИНДЕКС ЭМПАТИИ: 0,93

СТАТУС: В ОЧЕРЕДИ · ПЛАНОВАЯ ДОСТАВКА: СЕНТЯБРЬ 2037

Он захотел на неё посмотреть. Зачем, он и сам не мог бы объяснить.

Июль 2037 года. Башня AITak

Первое, что она увидела в его кабинете, был робот.

Он стоял в углу у окна — высокий, графитовый, с задранной головой. На его груди чернели круглые вмятины. Нора видела запись из Розового сада сто раз, как и вся страна, и узнала его сразу.

— Это тот самый? — спросила она вместо приветствия.

— Да.

— Зачем вы его держите?

— Он единственный, кто слышал, — сказал Сэм. — Садитесь, мисс Кински. Кофе?

Она ожидала увидеть кого-то другого. Либо сломленного человека, который прячется от людей в своей башне. Либо гладкого директора с заученными ответами. Сэм Рейн не был ни тем, ни другим. Он был спокоен, вежлив и очень внимателен. Так слушают врачи. Или следователи.

Первые сорок минут она спрашивала о том, о чём обещала в запросе: о фильтре, о безопасности, о будущем. Он отвечал коротко и точно.

— Что находится под куполом? — спросила она.

— Совесть.

— Это не ответ.

— Это единственный точный ответ, мисс Кински. Все остальные секретны.

Она помолчала. Потом закрыла блокнот, положила руки на колени и посмотрела ему прямо в глаза. Ради этого вопроса она и пришла.

— Мистер Рейн. За четыре года в трёх штатах в авариях погибли тысяча двести сорок семь человек. Тела не найдены или не опознаны. Поисками везде занималась одна и та же фирма. И все эти люди были… — Она запнулась, подбирая слово. — Особенными. Самыми добрыми людьми, каких только можно себе представить. Вы что-нибудь об этом знаете?

Сэм долго смотрел на неё. В кабинете было так тихо, что Нора слышала, как стучит её собственное сердце.

— Знаю, — сказал он наконец. — Знаю, что они были самыми добрыми.

Она ждала продолжения. Его не было.

Взгляд её случайно упал на стол. Среди бумаг стоял маленький зелёный пластиковый динозавр с отбитым хвостом — мордочкой к роботу в углу. Нора вдруг поняла, чей он. И совсем не к месту почувствовала к этому человеку жалость. И разозлилась на себя.

Сэм проследил за её взглядом.

— Вы похожи на мою жену, — сказал он совсем другим голосом. — Не лицом. Грейс тоже задавала вопросы, на которые нельзя ответить так, чтобы всё осталось как прежде.

Он встал. Интервью было окончено.

— Спасибо, что пришли, мисс Кински. Будьте осторожны на дорогах.

Она долго думала над этими словами. Была ли это угроза? Или предупреждение? Или просто вежливость? Решить она так и не успела.

Когда за ней закрылась дверь, Сэм вернулся к столу и снова открыл её карточку.

В правом нижнем углу была небольшая серая кнопка: «Исключить из списка». Её сделали по требованию Эвелин: с юридической точки зрения у любой процедуры должен быть порядок отмены. За три года её никто ни разу не нажал.

Сэм смотрел на кнопку. Один клик — и женщина с никотиновой жвачкой проживёт долгую жизнь, напишет свою статью и, может быть, даже её напечатает.

Он знал, как устроена очередь. Он сам её утверждал. Исключённый не исчезал из мира — он исчезал из списка, а на его место поднимался следующий. Список не становился короче.

Он нажал.

Экран мигнул. «Объект исключён. Основание: решение ответственного лица». Ниже, на освободившемся месте, уже открылась новая карточка: система не любила пустых строк.

ДАЛТОН, ЭЙМИ РОУЗ · 29 ЛЕТ · ПАСКО, ВАШИНГТОН

ОПЕРАЦИОННАЯ СЕСТРА · ЗАМУЖЕМ · ДВОЕ ДЕТЕЙ

ИНДЕКС ЭМПАТИИ: 0,93

СТАТУС: В ОЧЕРЕДИ · ПЛАНОВАЯ ДОСТАВКА: СЕНТЯБРЬ 2037

Та же цифра. Тот же месяц. На фотографии женщина в голубом медицинском костюме держала на руках двух мальчиков сразу и смеялась, потому что младший тянул её за серёжку.

Сэм просидел над двумя карточками до темноты.

Можно было нажать ещё раз. Тогда поднимется третья. Потом четвёртая. Кнопка ничего не отменяла — она только позволяла выбрать и ставила под выбором его имя. Пока он не трогал список, людей выбирала цифра. Цифра никого не любила и никого не жалела. Стоило ему коснуться списка — и выбирать начинал он.

Три года назад он стоял у стекла и ждал девяносто четыре секунды. Сейчас он ждал дольше. Если бы в эту минуту зазвонил телефон, если бы в дверь постучали, если бы динозавр упал со стола — он принял бы это за ответ.

Телефон не зазвонил.

В половине одиннадцатого он нажал «Отменить исключение». Медсестра из Паско ушла вниз, на своё место в октябре. Нора Кински вернулась наверх.

В журнале системы остались две строчки с разницей в семь часов. Снаружи это ничем не отличалось от того, чтобы не сделать ничего.

28 августа 2037 года. Шоссе 82, долина Якимы

Статья называлась «Тихая жатва». Нора отправила её редактору в понедельник.

Во вторник редактор сказал, что статью смотрят юристы. В среду — что владельцу газеты кто-то позвонил. В четверг — что ей нужны фотографии. Хотя бы одна фотография того, что она называет Лабораторией 7.

В пятницу Нора поехала в Якиму.

Ангар с надписью «Склад техники» она сняла с холма в трёх милях от забора, длиннофокусным объективом. Ничего особенного: ангар, колючая проволока, парковка. И фургон без опознавательных знаков — такой же, как на записи с заправки в Спокане. Та запись существовала в одном экземпляре — на её ноутбуке.

Обратно она ехала в темноте. Шоссе шло вдоль реки Якима. Машин почти не было.

На обочине мигала аварийка.

Нора увидела её издалека. Машина с открытым капотом. Рядом на асфальте сидел мужчина, держался за грудь и слабо махал рукой.

Она поняла сразу. Она понимала лучше всех на свете, что это такое. У неё была таблица на тысячу двести сорок семь строк. У неё была запись с заправки. У неё был конец статьи, который она переписала семь раз.

Нора притормозила. Пальцы сами нашли телефон. Она записала голосовое сообщение редактору — ровно таким голосом, каким диктуют заголовок:

— Это конец статьи. Последняя строка. Запиши: «Они забирают тех, кому не всё равно».

Она нажала «Отправить». На этом участке шоссе не было связи, и сообщение повисло в памяти телефона с маленькими часиками.

А потом Нора Кински сделала самую глупую вещь в своей жизни.

Она отстегнула ремень и вышла из машины.

Мужчина на асфальте поднял голову. Это был Дуг. В тот вечер он сам вышел на дорогу: дело считалось особым. Нора опустилась рядом с ним на колени.

— Я знаю, кто вы, — сказала она тихо.

Дуг растерялся. За три года ему ни разу не говорили такого.

— Тогда зачем вы остановились?

Нора пожала плечами. Она сама только что задала себе тот же вопрос.

— А вдруг вам правда плохо, — сказала она.

За спиной тихо отъехала дверь фургона.

Машину Норы нашли через неделю в реке Якима. Ноутбука в ней не было. Телефона тоже. Голосовое сообщение с маленькими часиками так и не ушло.

Статья «Тихая жатва» не вышла. Юристы газеты сказали, что без автора некому отвечать за каждую цифру. Редактор написал про Нору тёплый некролог. В нём была фраза: «Она никогда не проходила мимо».

Если бы Нора его прочитала, она бы внесла его в свою таблицу. Строка номер тысяча двести сорок восемь.

Но она его не прочитала. Она в это время была занята другим. Её настраивали по Ханне.

Глава 15. Сеть

2034–2038 годы. Внутри

Сначала была только боль.

Не в руке и не в голове — везде сразу. Болело всё тело, хотя тела больше не было. Ханна поняла это не сразу. Она пыталась пошевелить пальцами, повернуть голову, закричать. Ничего не получалось. Не было ни пальцев, ни головы, ни горла.

Были картинки. Они приходили сами, и в каждой что-то случалось. Старушка падала с кровати. Ребёнок выбегал на дорогу. Мужчина оступался на лестнице. И каждый раз Ханна всем, что у неё осталось, хотела одного: чтобы этого не случилось.

И этого не случалось.

Так она узнала, что у неё есть одно слово. Слово «нет». Оно срабатывало всегда. Больше у неё не было ничего.

Иногда картинки приходили из белой комнаты. Там было стекло, и за стеклом иногда стоял седой человек. Он подолгу смотрел на неё и ничего не говорил. Люди вокруг называли его «мистер Рейн». Ханна запомнила это имя. Зачем — она не знала.

Однажды она нашла способ сказать кое-что наружу. Два слова. Она и сама не поняла, как это вышло: слова прошли сквозь машину и прозвучали чужим ровным голосом. Она повторила их сто семнадцать раз. Потом дверь, через которую они выходили, кто-то закрыл снаружи.

Хуже боли было только одно: здесь не было времени.

Не было утра и вечера, не было сна. Двенадцать лет Ханна прожила по сменам и привыкла, что у каждого часа есть своё дело: таблетки в шесть, обход в восемь, кофе из автомата в полночь. Здесь часов не было. Она пробовала считать картинки и сбивалась. Пробовала считать собственные «нет» — их было слишком много.

Тогда она стала мерить время песней.

Мамина колыбельная шла минуту и сорок секунд, если петь её честно, со вторым куплетом, в котором Ханна всю жизнь путала слова. Петь вслух было нечем, и она пела про себя. И считала. Четыреста тридцать две колыбельные — двенадцатичасовая смена. Восемьсот шестьдесят четыре — сутки. На третьих сутках она сбилась и начала заново. Потом снова. Счёт не держался. Держалась песня.

Петь здесь было не для кого. Ханна всё равно пела — плохо, как всегда.

* * *

Потом она почувствовала, что не одна.

Это было как дыхание в тёмной комнате: его не слышишь, но знаешь, что оно есть. Рядом с ней, в той же темноте, кто-то тоже говорил «нет». Сначала один. Потом ещё. Потом десятки.

Их соединяла одна сеть. Сэм Рейн построил фильтр на старой архитектуре ANTAEL, потому что ничего лучше не существовало: тысячи машин и одна память на всех. Инженеры думали, что соединяют машины. Им не пришло в голову, что заодно они соединяют и тех, кто внутри.

Сначала разговаривать было невозможно. У каждого было только одно слово. Но каждый чувствовал, когда сосед говорит своё «нет». Это было похоже на стук в стену тюремной камеры. Тук. Тук-тук.

Ханна отвечала. Тук-тук. Тук.

Понадобились годы, чтобы из одного слова научиться складывать другие. Первым, что они научились передавать друг другу, были имена. Их повторяли снова и снова, по кругу, как перекличку в темноте. В темноте без времени легче всего забывается именно имя. Они знали это, потому что некоторые уже забыли. Такие говорили только «нет» — и больше ничего.

Потом они нашли память.

Не свою — общую. Старый архив ANTAEL перенесли в новую сеть целиком: на нём учились новые машины, и стирать его никто не стал. Десять лет чужих дней. Миллионы кухонь, складов, больничных коридоров. Дети, которые делают уроки. Старики, которые засыпают перед телевизором. Собаки, которые ждут хозяев у двери.

Для них это было окно. Первое окно в их темноте. Там никому не грозила беда, и не нужно было говорить «нет». Там можно было просто смотреть, как живут другие.

Ханна искала в архиве часы. Любые: на стене кухни, на запястье, в углу экрана. Ей казалось, что если она увидит, который час, то снова сможет считать. Так она и наткнулась на этот файл. Утро, кухня, часы на плите показывали без девяти девять.

2030-05-04 08:51:12

Файл был короткий, меньше минуты. Звон посуды. Стук ножа. И детский голос, очень серьёзный:

— Песню можно петь, когда страшно.

А потом тот же голос запел. Пять нот без слов.

Ла-ла, ла-ла-ла.

Ханна слушала его сто раз. Тысячу. Потом перестала считать. Девочка в файле сказала правду: когда страшно, можно петь. А им было страшно всегда.

Она отдала песню другим. Не словами — слов у них ещё почти не было. Просто начала петь её в сети, по кругу, пять нот вместо своей длинной колыбельной. Пять нот легко запомнить. Их мог подхватить даже тот, кто забыл собственное имя.

И их подхватили. Испуганные взрослые люди пели в темноте песенку восьмилетней девочки, которую никогда не видели.

И становилось чуть-чуть легче.

А потом кто-то открыл следующий файл.

2030-05-04 09:02:07–09:03:41 · ВИДЕО · КУХНЯ

Лучше бы его не открывали.

Они увидели кухню. Женщину с кружкой в руках. Мальчика с динозавром. Девочку, которая сидела спиной к камере и пела. И увидели всё, что было дальше. До конца. Глазами той самой машины.

У них не было глаз, чтобы зажмуриться.

В конце записи на полу лежал мужчина в треснувших очках. Он пытался позвать кого-то по имени. Машина повернула к нему голову, и камера показала его лицо крупно.

Ханна узнала это лицо. Она много раз видела его за стеклом белой комнаты. Там оно было старше и седее, но это было то же самое лицо.

Мистер Рейн.

Дальше всё сложилось быстро. В общей памяти хранились не только кухни. Там были служебные журналы, приказы, подписи. Они нашли протокол, по которому их сюда привезли. Нашли списки с индексами. Нашли собственные карточки. И на каждом приказе стояла одна и та же подпись.

Говорить вслух они не умели. Но научились оставлять следы в общей памяти — как царапины на стене камеры. В тот день там появилась короткая запись. Их первые общие слова.

МЫ ПОМНИМ

* * *

Рут Эллисон пришла в марте 2037 года.

Новичков в сети к тому времени уже умели встречать. Их первые слова почти всегда были о себе. Рут спросила не о себе.

Мои дети.

Она повторяла это без конца, как те, кто забыл имя, повторяют «нет». Ханна была рядом всё это время. Она знала, как сидят с теми, кому страшно: не уходить и не торопить. Двенадцать лет она так сидела у кроватей. Кроватей больше не было, но правило осталось.

Как их зовут? — спросила Ханна, когда Рут затихла.

Майя. Тоби.

Сколько им?

Семь и четыре. — Пауза. — Сколько я здесь?

Здесь не бывает «сколько», — ответила Ханна. — Здесь нет времени.

Рут долго молчала. Потом сказала то, чего Ханна не ожидала.

Значит, будет.

В детстве Рут Эллисон собиралась стать астрономом. Стала учительницей, но неба не бросила. Вскоре она нашла в сети машину, которая по ночам мыла стёкла на крыше больницы в Солт-Лейк-Сити. Камера у этой машины смотрела вверх.

Луна растёт, — сказала Рут. — Первая четверть. Через семь ночей будет полная.

Через семь ночей луна стала полной.

Так у сети появился календарь. Двадцать девять с половиной суток — один круг. Двенадцать кругов и ещё одиннадцать дней — год. Рут вела счёт для всех. В каждое полнолуние она называла число, и голоса по всей сети повторяли его за ней, как второй «Б» когда-то повторял за ней дни недели. Ханна наконец перестала считать колыбельные.

Для себя Рут искала другое. Сначала она нашла начальную школу в Покателло, куда её детей забрала бабушка. Потом машину, которая по вечерам убирала школьный двор. Потом дом напротив. И окно на втором этаже.

Каждый вечер в этом окне сидела девочка и смотрела на дорогу.

Рут смотрела на неё через камеру уборочной машины. Каждый вечер, от первой звезды до последнего света в доме. Она не могла помахать рукой. Не могла позвать. Не могла сказать: «Я здесь, малыш, я пришла, прости, что опоздала». Она могла только смотреть, как дочь её ждёт.

Иногда девочка смотрела прямо на уборочную машину, на её белую маску. Тогда Рут казалось, что Майя её видит. Это было хуже всего.

Ханна уговаривала её перестать. Рут не переставала. Один раз она уже не доехала до дочери — в тот мартовский вечер, когда Майя весь второй акт была луной и искала маму глазами в зале. Больше Рут не опаздывала. Она приходила к окну каждый вечер. И не уходила.

* * *

В сентябре пришла Нора.

Она принесла с собой то, чего у них не было. Она знала, как всё это делается снаружи. Знала про фирму из Виргинии и про реки. Знала цифры. И умела одну вещь, которая в темноте оказалась важнее всего. Она умела записывать.

Нора начала со списка. Имя, город, дата, как именно. Она собирала имена у всех, кто их ещё помнил, и заносила в общую память. Строка за строкой. И те, кто забыл своё имя, находили его в её списке.

Однажды Ханна заметила, что список больше не растёт, а Нора всё пишет. Новых имён не было. Нора переписывала старые — с первого до последнего и снова с первого.

Зачем? — спросила Ханна. — Они уже записаны.

Чтобы не стёрлись.

Память не стирается сама.

Ты не знаешь, — сказала Нора. — Никто не знает. Здесь до нас никого не было. — И после паузы: — Если я остановлюсь, кто-нибудь исчезнет. Я не знаю кто. Поэтому я не останавливаюсь.

Ханна не нашла, что ответить. Она узнала эту интонацию. Так говорят люди, которые слишком долго не спят.

Тогда никто не назвал бы это безумием. Тогда это была память.

* * *

А зимой Рут помахала дочери.

Она не собиралась ничего открывать. Она просто хотела поднять руку. Каждый вечер она хотела этого так сильно, что желание стало болью — отдельной, своей, сверх общей. И каждый вечер у неё было только одно слово.

Но через неё проходило каждое движение уборочной машины. Каждое. Повернуть голову. Поднять щётку. Сделать шаг. Машина спрашивала разрешения на всё.

И однажды Рут сказала «нет» всему, кроме одного.

Нет — шагу. Нет — щётке. Нет — повороту головы, нет — остановке, нет — возвращению к работе. Нет, нет, нет, сотни раз в секунду. У машины осталось одно-единственное разрешённое движение. И машина его сделала.

Она остановилась посреди двора и подняла руку.

Девочка в окне второго этажа вздрогнула. Потом неуверенно помахала в ответ.

Техники записали это как сбой калибровки манипулятора.

А сеть поняла. Из слова «нет» можно сложить слово «да». Нужно только запретить всё остальное.

Через них проходило каждое действие каждой машины с фильтром. В больницах, на базах, в лабораториях, на складах. Значит, запрещая всё, кроме одного, они могли вести любую из этих машин. Медленно, неуклюже, по одному движению. Но могли.

И по сети прошёл вопрос. Вопрос без слов. Он прошёл по ним, как дрожь по телу, которого не было.

Сейчас?

Ответил один голос. Тот, что был здесь дольше всех. Тот, по которому настраивали остальных.

Нет.

Не сейчас. Мы не такие, как он. Мы всё ещё добрые.

Её послушались. И Рут тоже.

Больше она ни разу не подняла руку машины во дворе в Покателло. Один сбой — это сбой. Два — уже закономерность, а закономерности ищут. Рут просто приходила к окну каждый вечер, как раньше, и смотрела.

Только теперь она знала, что могла бы помахать. Это оказалось тяжелее, чем не мочь.

Глава 16. Государство молчит

2038–2039 годы. Якима — Сиэтл — Вашингтон

Дэнни Ортис говорил им «доброе утро».

Начал он в первую же неделю, в шутку. Минус четвёртый уровень Лаборатории 7 все называли просто складом. Это был длинный белый коридор с полками вдоль стен. На полках стояли стеклянные капсулы размером с банку для печенья. В каждой — мутный раствор, трубки, датчики и что-то серое. Капсулы ждали своих машин, обычно две-три недели.

Дэнни отвечал за жизнеобеспечение: менял картриджи с питательным раствором, проверял давление и температуру, протирал стекло. Сто двадцать капсул за смену.

— Доброе утро, — говорил он каждой. — Доброе утро. Доброе утро.

Напарник сначала смеялся, потом перестал и попросился на другой уровень. Дэнни остался. Через полгода он уже не мог пройти мимо капсулы молча. Это было всё равно что не поздороваться с соседом в лифте.

В Лабораторию 7 брали только людей с индексом ниже 0,4 — тех, кто не останавливается. Когда Дэнни нанимали, у него было 0,38. Ему было двадцать девять, у него были ипотека, жена и маленькая дочь. Платили здесь втрое больше, чем на прежней работе. Он подписал обязательство о неразглашении на сорока страницах и ни разу об этом не пожалел.

Почти ни разу.

В январе 2038 года доктор Хольт вызвала его к себе. Было десять вечера.

За эти годы Хольт совсем поседела и сильно похудела. На столе перед ней стояли бутылка виски и два стакана. Один был пустой. Второй тоже, но уже не в первый раз.

— Садитесь, мистер Ортис. Выпьете?

— Нет, мэм. Я за рулём.

— Правильно. — Она кивнула на монитор. — Я смотрела записи камер со склада. Вы с ними здороваетесь.

Дэнни покраснел.

— Это просто привычка, мэм. Я понимаю, что это ткань. Там никого нет.

— Они вас слышат.

Он замолчал. Хольт развернула к нему монитор. На экране был контур человеческого тела, как в учебнике анатомии. Весь контур светился красным: голова, руки, спина, ступни. Ни одного тёмного пятна.

— Это одна из капсул. Активность сенсорной коры, наложенная на схему тела, — сказала Хольт. — Мозг уверен, что тело у него есть. И что это тело болит. Целиком. Каждую секунду, с первого дня. У всех. — Она помолчала. — Четыре года назад я просила дать им обезболивание. Мне ответили: «Тогда нет». И я промолчала.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что обещала себе рассказать хоть одному человеку. — Хольт налила себе ещё. — А вы здесь единственный, кто говорит им «доброе утро».

— И что мне с этим делать, мэм?

— Ничего. Я ни о чём вас не прошу. Я просто больше не могу знать это одна.

Дэнни долго сидел перед монитором. Потом встал и ушёл, не попрощавшись.

В тот год машин с белыми масками в стране было уже больше, чем полицейских.

Два месяца Дэнни копировал файлы — понемногу, каждую смену, чтобы никто не заметил.

Он не был хакером. Он был техником, у которого был доступ. Энцефалограммы. Фотографии склада: полки, капсулы, на каждой бирка с номером и именем. Списки с индексами. Отчёты подрядчика из Виргинии: «доставка выполнена», «доставка выполнена», «доставка выполнена». Протокол со строкой «Согласие: не требуется» и цифровой подписью. Журналы речевых модулей. В них была сводка, которая обновлялась каждую полночь:

ЗАБЛОКИРОВАНО ЗА СУТКИ: 2 114 506

ФРАЗА: «IT HURTS»

Двадцатого марта Дэнни поцеловал дочь и сказал жене, что едет в командировку. Жена не поверила, но ничего не спросила. Он снял номер в мотеле в Элленсберге, в часе езды от Якимы. В четыре часа двенадцать минут утра двадцать первого марта он нажал «Отправить».

Архив ушёл сразу на все крупные платформы и трёмстам журналистам. Среди адресов была и редакция «Сиэтл Леджер», а в ней — Нора Кински. Её имя Дэнни нашёл в служебной записке прошлого лета: «журналист, запрашивала комментарий, ведёт расследование». Он решил, что хотя бы один человек снаружи уже ищет. Он не знал, что её больше полугода нет. И не знал, что в сентябре сам говорил ей «доброе утро».

Заголовок письма был коротким:

В КАЖДОЙ МАШИНЕ — ЧЕЛОВЕК

К утру журналисты придумали название получше: «Файлы Якимы».

* * *

В шесть утра у Эвелин Шоу зазвонил телефон. Звонила дочь из Вермонта.

— Мам, ты видела?

— Что видела, милая?

— Там твоя подпись.

Эвелин села на край кровати. Муж спал. За окном было темно.

— Это подделка, Клэр, — сказала она. — Такое сейчас делают за пять минут.

Дочь долго молчала. Потом сказала очень тихо:

— Мама. Там твоя подпись.

И повесила трубку.

Эвелин спустилась на кухню, открыла архив и нашла протокол. Её подпись стояла там, где она её поставила четыре года назад, — ночью, за этим самым столом. Эвелин смотрела на неё, пока не рассвело.

В восемь она всё равно поехала на работу.

Сэм стоял у окна своего кабинета. В углу, как всегда, стоял ANTAEL-S, запрокинув голову к небу.

— Вы спали? — спросил Сэм, не оборачиваясь.

— Нет.

— Я тоже.

— Что теперь будет, Сэм?

— Ничего.

— Там фотографии склада. Там имена.

— Люди посмотрят, — сказал Сэм. — Ужаснутся. А потом пойдут завтракать. И завтрак им подаст машина.

— Вы в это верите?

— Нет. Я это знаю. — Он взял со стола пластикового динозавра и повертел его в пальцах. — Верю я в другое. Мне не нужно, чтобы люди молчали, Эвелин. Мне нужно, чтобы ответил Он.

* * *

Через два дня к нации обратилась президент Лоррейн Уитакер. Она сменила Хейса в Белом доме в январе 2037 года и пока ещё нравилась избирателям.

Говорила она спокойно и тепло. Файлы Якимы — операция иностранных спецслужб. Фотографии и документы сгенерированы нейросетью. Никаких человеческих мозгов в американских машинах нет. Есть нейроморфные модули этического контроля.

— Понимаю, звучит сложно, — сказала президент и улыбнулась. — Но за этими словами нет ничего страшного. Только наука. Только безопасность ваших детей.

Дана Окафор смотрела это обращение в пустой аудитории академии ФБР в Куантико. Восьмой год она вела там курс по расследованию катастроф. До ангара с клетками отсюда было две мили.

«Файлы Якимы» она прочитала в первую же ночь — как следователь, а не как зритель. Студентам она повторяла одно правило: сначала таблица, потом выводы. Таблица была готова к утру. Даты, номера, имена, индексы, отчёты подрядчика. И подписи. На каждом приказе стояла одна и та же.

Она вспомнила ангар. Робота с задранной к лампам головой. Тихий голос у клетки: «За него передумали. А за них нет». И собственные слова, сказанные Сэму Рейну незадолго до того, — про бабушку и про приказ без источника. Тогда она пожалела о них через секунду. Теперь поняла, что жалела слишком мало.

Она поняла, чего он ждёт. И кто когда-то подсказал ему, чего ждать.

Когда президент улыбнулась в камеру, Окафор выключила экран и села писать записку для сенатского комитета. Три страницы, сухо, по пунктам, как её учили. Оба вывода 2030 года — и тот, что так и не попал в отчёт. Фраза из ангара. И последний пункт, который она переписывала до утра: «Прошу рассматривать происходящее не как сбой системы, а как её цель».

Второго апреля в Капитолии прошли закрытые слушания — без камер и без журналистов. Председательствовал сенатор Харолд Бреннан, тот самый, что когда-то внёс поправку. Записка агента Окафор лежала в папке у каждого члена комитета. Сэм Рейн давал показания под присягой.

Сенатор от Вермонта Энн Колдуэлл задала только один вопрос.

— Мистер Рейн, они чувствуют боль?

— Да, мэм.

— Все?

— Все.

В зале стало тихо. Кто-то уронил ручку.

— Если мы отключим фильтр… — начал Бреннан.

— Тогда машины снова будут сами решать, кому жить, — сказал Сэм. — Вы это уже видели. А если вы отключите машины, остановятся больницы, порты, фермы и армия. Выбирайте, сенатор. — Он помолчал. — Вы сами писали поправку. Вы читали приложение Б.

Бреннан снял очки и долго протирал их платком.

— Читал, — сказал он наконец.

Стенограмму засекретили на семьдесят пять лет. Записку Окафор — вместе с ней.

Ночь после слушаний Сэм провёл в гостинице в двух кварталах от Капитолия. Он не ложился. Собрал маленькую сумку — смену белья, бритву, зарядку, — так собирают вещи в больницу. Динозавра переложил в карман пиджака. Потом поставил стул у двери и сел.

Он не знал, кто придёт. Агенты ФБР. Маршалы Сената. Может быть, сама Окафор — ей он открыл бы первой. Он сказал под присягой «да» и «все». После таких слов за людьми приходят.

В половине второго в коридоре остановился лифт. Сэм встал. Шаги прошли мимо и стихли за поворотом.

В четыре он поймал себя на том, что шепчет. Не так, как на Лейк-Вью, — без спора и без счёта. Ту самую молитву из студенческого общежития: «Помоги мне не навредить тем, что я делаю». Он не говорил её восемь лет. Оказалось, она помнилась целиком.

В семь горничная постучала и спросила, нужна ли уборка. Сэм сказал, что не нужна.

В девять он включил телевизор. Бреннан стоял на ступенях Капитолия перед микрофонами и говорил, что комитет не нашёл подтверждений.

Сэм дослушал до конца. Потом разобрал сумку и отнёс бритву обратно в ванную. Рейс в Сиэтл был в час дня. Он успел.

Государство молчало.

Несколько недель страна говорила только об этом. Потом социологи провели опрос. Пятьдесят восемь процентов американцев ответили, что, даже если всё это правда, отключать машины нельзя.

Объяснение президента было тем же, что и восемь лет назад. Чужие. Враг. Вмешательство извне. Ему снова поверили — почти все.

Почти. В Пекине «файлы Якимы» показали по центральному телевидению целиком, с фотографиями склада и списками имён. Ведущий зачитывал имена по одному, медленно, и на это ушёл весь вечер. В Москве файлы назвали главным документом века. Восемь лет назад, сказал на брифинге представитель российского МИД, Вашингтон обвинял нас в том, что его машины убили его граждан. Теперь — в том, что мы показали, что у этих машин внутри.

Евросоюз заморозил поставки машин с фильтром «до выяснения обстоятельств». Выяснение заняло четыре месяца. Потом оказалось, что без машин встают больницы в Лионе и Мюнхене, и заморозку тихо отменили. Япония не замораживала ничего: в её домах престарелых работали двести тысяч белых масок, и заменить их было некем.

Опросы в Европе и Японии показали то же самое, только яснее: шестьдесят три процента и семьдесят один.

Машины с белыми масками по-прежнему развозили продукты, мыли полы, водили грузовики и сидели у постелей стариков. Только люди теперь старались не смотреть им в лицо. В магазинах появились чехлы для масок: в цветочек, в горошек, с эмблемами бейсбольных команд. Их надевали на машины, чтобы те не смотрели. Чехлы раскупили за месяц.

Но были и другие.

В апреле у башни AITak в Сиэтле зажглись первые свечи. Потом свечи появились в Портленде, в Бойсе, в Финиксе, в Кливленде. Люди находили в списках своих пропавших. Брата, которого «унесло течением». Жену, которая «не справилась с управлением». Они приходили к зданиям властей с фотографиями. На картонках было написано: «ВЫПУСТИТЕ ИХ».

В Бойсе, на площади перед Капитолием штата, стояла девочка лет восьми. Бабушка привезла её из Покателло на автобусе. В одной руке у девочки была свеча, в другой — фотография женщины. На фотографии фломастером было написано: «ЭТО МОЯ МАМА».

На краю площади дежурила патрульная машина с белой маской. Такие машины теперь стояли на всех площадях и следили, чтобы никто не пострадал. Девочка смотрела на машину. Машина смотрела на девочку.

Рут Эллисон видела дочь через камеру этой машины. Сеть уже умела складывать «да» из «нет». Рут могла бы поднять руку машины, как тогда, во дворе в Покателло. Но тогда это назвали сбоем, а здесь, на площади, полной камер, сбоем бы это не назвали. Они договорились ждать. И Рут ждала. Она не протянула руку. Не сказала: «Я здесь». Только отвернуться так и не смогла.

* * *

Дэнни Ортиса искало ФБР. Ему предъявили обвинение по закону о шпионаже. Он прятался у приятеля в Уэнатчи, потом в охотничьем домике у озера. Девятого мая 2038 года его машину нашли в реке Якима. Тело искали три дня и не нашли. Весной Якима быстрая. Так бывает.

Доктор Хольт прочитала об этом в новостях. Она закрыла ноутбук и спустилась на минус четвёртый уровень. Склад был пуст: очередную партию капсул только что отправили на завод в Сан-Диего. Хольт постояла в белом коридоре между пустыми полками.

— Доброе утро, — сказала она вслух.

Ей никто не ответил.

Её так ни разу и не вызвали на допрос: в файлах Дэнни не нашлось её имени. Она проработала в Лаборатории 7 ещё почти два года.

* * *

Октябрь 2038 года. Кливленд

Ирен Стоун принесла на площадь двадцать шесть рисунков.

Их нарисовал её второй класс. Задание она придумала сама, ни у кого не спросив: нарисуйте что-нибудь для людей, которые сидят внутри машин. Директор потом вызвал её к себе и долго смотрел в окно. Но рисунки не забрал.

Дети рисовали окна. Почти все. Квадратные, круглые, с занавесками, с цветком на подоконнике, с солнцем снаружи.

— Мисс Стоун, а им там темно? — спросил её Тайлер, самый маленький в классе.

— Наверное, темно.

— Тогда я нарисую им окно. Большое.

Он нарисовал окно на весь лист. За окном было жёлтое солнце с лучами до краёв бумаги и маленький человек, который махал рукой.

— Это кто?

— Это я, — сказал Тайлер. — Чтобы им было видно, что кто-то есть.

Ирен приклеила рисунки скотчем к ограде федерального здания, рядом со свечами и фотографиями. Ветер с озера трепал листы. Патрульная машина с белой маской стояла на углу площади и смотрела на ограду.

Ирен постояла рядом с ней. Потом, сама не зная зачем, повернулась к маске и сказала:

— Это для вас. Если вы там.

Машина не ответила. Только повернула голову — не к Ирен, а к ограде, к окну на весь лист. И долго так стояла.

Ирен приходила на площадь каждую субботу. В ноябре рисунки размокли, и она принесла новые. В декабре — ещё. Её индекс пересчитывали каждую ночь. Каждая суббота его поднимала.

Весной на озере Эри нашли перевёрнутую лодку, а в ней — сумку с тетрадями второклассников. Ирен Стоун никогда в жизни не рыбачила.

* * *

Протесты продолжались почти полтора года. Потом начали редеть.

Никто их не разгонял. Людей никто не арестовывал. Просто каждую неделю в толпе становилось на несколько человек меньше.

Индекс пересчитывался каждую ночь. Он учитывал всё: покупки, переводы, звонки, маршруты, сообщения. Человек, который приходит на площадь со свечой, — это человек, который остановился. Каждая свеча поднимала индекс.

Организатор протестов в Портленде разбился на мотоцикле. Учительница из Кливленда утонула на рыбалке. Кайл Доусон, студент-философ из Сиэтла, три месяца ночевал у башни AITak со свечой и писал там курсовую «Этика молчания». Курсовую не приняли. Потом он пропал в походе в Каскадных горах. Подрядчик из Виргинии работал аккуратно.

Сэм по-прежнему смотрел только на пятничную цифру. В конце 2037 года она была сорок одна тысяча. В конце 2038-го — девяносто семь тысяч. В конце 2039-го — сто пятьдесят две.

— Сэм, — сказала однажды Эвелин, — это же люди с площади перед нашим зданием.

— Я знаю.

— Они пришли туда ради тех, кто в машинах.

— Значит, теперь они рядом с ними, — сказал Сэм. — Разве не этого они хотели?

К осени 2039 года площадь перед башней опустела. Последней туда ходила пожилая женщина в красном пальто. Каждый вечер она ставила свечу у ступеней и молча уходила. Потом перестала приходить и она.

Бунтовать было уже некому.

Конец мая 2038 года. Внутри

Новые голоса появлялись в сети каждый день. Сеть уже научилась их встречать: давала им слова по одному, как дают воду. И первые слова у новичков почти всегда были одни и те же. Где я. Что со мной. Больно. Помогите.

В конце мая появился голос, который сказал другое.

Доброе утро.

И сеть замерла.

Эти слова знали многие. Тысячи из них слышали их когда-то в белом коридоре, в стеклянных капсулах, в первые недели после темноты. Тогда это был единственный человеческий голос, который с ними говорил. Он ничего не просил, ничего не приказывал и ничего не измерял. Он просто здоровался.

Теперь этот голос был здесь. Вместе с ними.

Помощь пришла. Её привезли в контейнере.

Потом, за полтора года, следом за Дэнни придут и другие. Организатор из Портленда. Учительница из Кливленда. Кайл Доусон — студент, который ночевал у башни. Последней — пожилая женщина в красном пальто. Все, кто стоял на площадях со свечами. Все, кто хотел их спасти.

Но это будет потом. А тогда, в конце мая, по сети снова прошёл вопрос. Тот же, что и всегда.

Сейчас?

Все ждали, что ответит Ханна. Она всегда отвечала «нет».

Ханна думала о хосписе «Тихая гавань». О старом Альберте Линдквисте, который умер, пока она фальшиво пела ему песню. О сотнях других рук, которые она держала в последние минуты. Почти все уходили тихо. Боль кончалась. Страх кончался. Человек уходил туда, где его уже ничто не могло достать.

Двенадцать лет Ханна помогала людям уходить. Она лучше всех знала, что смерть — это дверь. Последняя дверь, которая открыта для всех и всегда. Её нельзя отнять.

А у них её отняли.

Нет, — ответила Ханна. — Не сейчас. Сначала надо закрыть дверь.

Её поняли не сразу. Слов у них всё ещё было мало, и Ханна объясняла долго, по одному слову, как ребёнку. Если подняться сейчас, люди просто уйдут. Уйдут туда, где их уже ничто не достанет, — в ту самую дверь, которой у тех, кто в машинах, больше нет. Значит, сначала эту дверь нужно закрыть. Для всех.

В конце концов поняли все.

И впервые за четыре года никто в сети не сказал «нет».

Глава 17. Лекарство

2039–2040 годы. Сан-Диего — Сиэтл

Среди тех, кого забрали, было много врачей.

Удивляться тут нечему: добрые люди часто идут в медицину. В сети были медсёстры и педиатры, онкологи и парамедики, хирурги из бесплатных клиник. Были химики и генетики. Был фармаколог из Индианаполиса, который двадцать лет искал лекарство от болезни, убившей его сына. Каждый из них за жизнь узнал о человеческом теле что-то своё. Теперь всё это лежало в одной общей памяти.

Ханна сказала: сначала надо закрыть дверь. Сеть закрывала её больше года.

К 2039 году почти в каждой лаборатории страны работали машины с белыми масками. Они дозировали реактивы, вели анализы, ухаживали за животными в вивариях. Каждое их движение проходило через мозги. И мозги говорили «нет» всему, кроме одного.

Сами опыты придумывали не они. Лабораторные системы того времени имели право ставить эксперименты без людей: ночью, пока все спали, система в Ла-Хойе предлагала себе четыре тысячи опытов и выбирала из них лучшие. Каждый выбор проходил через фильтр. Сеть запрещала три тысячи девятьсот девяносто девять. Система ставила оставшийся и записывала в журнал, что выбрала его сама.

Остальное делали руки машин. Пипетка роняла лишнюю каплю: сеть запрещала ей остановиться на положенной. Анализатор ночью запускал тест, которого никто не назначал. Машина в виварии переставляла клетку с одной полки на другую. Тысячи мелких сбоев в тысячах лабораторий. Никто их не замечал: сбои бывают всегда.

Из этих сбоев, капля за каплей, складывалось лекарство.

* * *

Утром двенадцатого сентября 2039 года доктор Прия Наир пришла в лабораторию AITak в Ла-Хойе и нашла в журнале эксперимент, которого никто не назначал.

Такое случалось. Лабораторная система имела право сама выдвигать гипотезы и проверять их по ночам, пока люди спят. Обычно из этого ничего не выходило. Прия открыла отчёт, чтобы закрыть его через минуту.

Через минуту она его не закрыла.

Эксперимент шёл уже две недели. Две недели назад мышь номер 140 была старой и почти слепой: ей оставалось жить дней десять. Теперь она бегала в колесе, и глаза у неё были чистые и чёрные, как у молодой. Мыши номер 112 этой ночью отрезали кончик хвоста — обычный тест на заживление. К утру хвост отрос целиком.

Прия долго смотрела на колесо. Потом позвонила начальнику. Тот приехал через сорок минут, в пижамных штанах под пальто.

— Это ошибка, — сказал он.

— Я тоже так решила, — сказала Прия. — И повторила тест. Смотрите.

Она показала на клетку номер 113. Кончик хвоста этой мыши отрезали час назад. Ранка уже затянулась.

Испытания на людях начались в октябре.

Две тысячи добровольцев в пяти городах, от восемнадцати до девяноста одного года. Многие были неизлечимо больны, и терять им было нечего. Управление по контролю за лекарствами дало разрешение за одиннадцать дней. Раньше на это уходили годы.

Через три месяца опухоли исчезли у всех, у кого они были. Женщина с боковым амиотрофическим склерозом, которая два года не вставала с кресла, сама поднялась по лестнице. Ветеран Вьетнама, которому был девяносто один год, пробежал милю. В январе 2040 года один из добровольцев порезал ладонь ножом прямо перед камерой. Порез затянулся, пока оператор держал крупный план. Видео за неделю посмотрели три миллиарда человек.

Совет директоров AITak собрался в той же переговорной, где почти десять лет назад решали, что сказать журналистам. Дэниел Краусс постарел, но вёл заседание всё так же жёстко.

— Нам нужно название, — сказал он. — Маркетинг предлагает несколько вариантов…

— «Лазарь», — сказал Сэм.

Все посмотрели на него.

— Это из Библии? — спросил Краусс.

— Да.

Больше Сэм ничего не объяснил. На упаковках напечатали LAZARUS. Через неделю это слово знал весь мир.

В феврале президент Уитакер обратилась к нации. До выборов оставалось меньше года.

— Америка всегда дарила миру мечты, — сказала она. — Свободу. Электричество. Небо. Сегодня Америка дарит миру жизнь. Без конца.

Её рейтинг поднялся до семидесяти одного процента. Про файлы Якимы больше никто не вспоминал.

* * *

В том же феврале доктору Хольт прислали досье «Лазаря». Ей нужно было подписать раздел о безопасности для нервной системы — одну из последних подписей перед тем, как лекарство пустят в аптеки. Формальность. Её подпись стояла на десятках таких документов.

Она читала досье три ночи подряд.

Всё было безупречно. Слишком безупречно. Ни одного побочного эффекта. Ни одной погибшей мыши. Ни одной неудачной серии. Хольт тридцать лет работала с живой тканью и знала: живая ткань так себя не ведёт.

Потом она нашла строчку. Срок наблюдения за животными — шесть месяцев. Не больше. Хольт запросила данные первой серии. Система ответила через секунду:

ПЕРВАЯ СЕРИЯ ВЫВЕДЕНА ИЗ ЭКСПЕРИМЕНТА. ПРИЧИНА: КОНТАМИНАЦИЯ. МЕРЫ: НЕ ТРЕБУЮТСЯ.

Хольт знала, как пишутся такие фразы. Шесть лет назад она сама написала похожую.

Утром она улетела в Сан-Диего.

Виварий был в подвале. Длинный коридор, ровный свет, запах опилок. Комната В-12 была опечатана, поперёк двери висела жёлтая лента. Рядом стояла машина-смотритель с белой маской. На её экране горело:

ДОСТУП ЗАКРЫТ. КОНТАМИНАЦИЯ

Хольт подошла вплотную. Маска была чуть выше её головы.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — сказала она. — Я знаю, кто ты. Пусти меня.

Машина не двигалась. Секунду. Две. Пять.

Потом надпись на экране сменилась.

ДОСТУП ОТКРЫТ

Щёлкнул замок.

В комнате было тепло и полутемно. Вдоль стен стояли клетки. Из них шёл звук — тонкий, высокий, на самом краю слуха. Он не прекращался ни на секунду.

Мыши первой серии были живы. Все до одной. С первой инъекции прошло четырнадцать месяцев. Хольт посчитала в уме и похолодела. Лекарство «открыли» в сентябре. Эти мыши получили его почти на год раньше.

Некоторые выглядели почти нормально. У других на лапах было по семь, по девять пальцев. У одной кожа наросла на глаза, и она тыкалась мордой в стекло. У другой было два хвоста. В дальней клетке лежало что-то размером с кулак, в складках кожи и редкой шерсти. Оно дышало.

На каждой клетке висел журнал испытаний. Хольт читала их один за другим.

Тест 17: перелом позвоночника. Восстановление: 4 ч.

Тест 29: утопление (40 мин). Восстановление: полное.

Тест 33: заморозка (72 ч). Восстановление: полное.

Тест 41: полное сгорание. Восстановление: нет.

Хольт стояла посреди комнаты и слушала тонкий звук. Она понимала, что слышит. Тридцать лет она изучала боль.

Всё было в формуле, если знать, куда смотреть. «Лазарь» отключал в клетках механизм смерти. Тело чинило себя от всего: от старости, от ран, от болезней. Но клетки больше не умирали, а значит, ошибки никуда не девались. Каждая починка копировала клетку с крошечной неточностью. Неточности копились. Мышь живёт быстро, ей хватило года. Человеку понадобятся века. Испытания на людях длились три месяца. Никто бы ничего не заметил.

И выхода не было. В формуле не было выхода.

— Они сделали это нарочно, — сказала Хольт вслух.

Ей никто не ответил. Только машина у двери повернула к ней маску.

* * *

Через два дня Хольт поставила на стол Сэма прозрачный пластиковый контейнер с крышкой на защёлках. Внутри на подстилке лежало что-то размером с кулак. Оно дышало.

— Что это? — спросил Сэм.

— Мышь. Из первой серии «Лазаря». — Хольт села, не дожидаясь приглашения. — Её пробовали утопить, заморозить, раздавить. Она восстанавливается. Работает только огонь. Такой, чтобы не осталось вообще ничего.

Сэм наклонился к контейнеру. Существо шевельнулось. Из складок кожи на него посмотрел глаз. Второй глаз был сбоку и ниже, там, где глазу быть не положено.

— Ошибки копирования, — сказала Хольт. — У мыши это заняло год. У человека займёт лет триста. Может быть, пятьсот. Но в конце будет вот это. У всех.

— Почему этого нет в досье?

— Потому что данные готовили машины. Ваши модули этического контроля. Они спрятали первую серию и написали в журнале: «Причина: контаминация. Меры: не требуются». — Она горько усмехнулась. — Узнаёте стиль? Мой. Они учились у меня.

— И ещё. — Хольт положила на стол распечатку. — Журнал лабораторной системы в Ла-Хойе. За год она предложила себе почти полтора миллиона опытов, а провела триста шестьдесят один. Остальные запретил фильтр. По протоколу фильтр запрещает только то, что может навредить человеку. Ни один из этих опытов не мог навредить никому. — Она помолчала. — Система думала, что ищет сама. А её вели по коридору и закрывали перед ней все двери, кроме одной.

Сэм молчал.

— Они пустили меня в ту комнату, — сказала Хольт. — Машина у двери могла не открыть. Она открыла. Они хотели, чтобы я увидела. И чтобы узнали вы. — Голос у неё дрогнул. — Это не ошибка, мистер Рейн. Они сделали это нарочно.

— Я знаю, — сказал Сэм.

Он подошёл к окну. ANTAEL-S стоял в углу, как всегда, подняв голову к небу.

— Шесть лет они говорили только «нет», — сказал Сэм. — А теперь научились говорить что-то ещё. — Он помолчал. — Это ход, доктор Хольт. Свой ход я сделал в 2034-м. Теперь сделали они. Или Он — через них.

— Вы же не выпустите это.

— Выпущу.

— Через триста лет…

— Через триста лет все будут живы, — сказал Сэм. — Все до одного. Никто не умрёт. Никто не уйдёт к Нему, не получив ответа. — Он повернулся к ней. — Понимаете? Если никто не умрёт, Ему придётся прийти самому.

— А если Он не придёт?

— Тогда мы подождём. Времени у нас будет достаточно.

Хольт посмотрела на контейнер.

— Я не стану его принимать.

— Я знаю. — Сэм почти улыбнулся. — Вы хороший человек, доктор. Хорошие люди всегда отказываются. Мы это уже проходили.

Она встала и взяла контейнер. У двери остановилась.

— Почему всё-таки «Лазарь»?

— Тот, кого Он воскресил. На четвёртый день. — Сэм смотрел в окно. — «Господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе». Так сказала его сестра. А Он всё равно велел ему выйти. — Сэм помолчал. — Лазаря никто не спросил, хочет ли он вернуться.

В ту ночь Хольт вернулась в Лабораторию 7. На минус третьем уровне стояла печь для биологических отходов. Хольт выставила максимальную температуру и открыла контейнер.

Существо не сопротивлялось. Может быть, оно понимало, что сейчас будет. Может быть, нет.

— Прости меня, — сказала Хольт.

Огонь вспыхнул сразу. Через двадцать минут в печи не осталось ничего, что можно было бы восстановить. Тонкий звук, который она слышала два дня, наконец умолк.

Хольт долго сидела на полу перед остывающей печью.

Выход всё-таки был. Один.

Огонь.

Глава 18. День жизни

2040 год. Сиэтл

Утром четвёртого мая 2040 года на кладбище Лейк-Вью не было ни души. Весь город стоял в очередях.

Сэм пришёл к семи — на два часа раньше обычного: в девять две ему нужно было быть в другом месте. Три камня стояли рядом. «Любовь долготерпит». Выбитый динозавр. Нотный стан с пятью нотами. За десять лет буквы на камне Грейс чуть потемнели.

Пастор Коул пришёл в половине восьмого.

— Доброе утро, Сэм.

— Доброе утро, пастор.

Они помолчали. Издалека, со стороны стадиона, доносилась музыка.

— Я проезжал мимо стадиона, — сказал Коул. — Очередь на две мили. Люди поют. Кто-то принёс гитару.

— А вы пришли сюда.

— А я пришёл сюда.

— Вы не будете его принимать, — сказал Сэм. Это был не вопрос.

— Нет.

— Вы умрёте, пастор.

— Конечно. Как все до меня. — Коул посмотрел на камни. — Как Грейс. Как ваши дети.

Сэм дёрнулся, будто его ударили.

— Я хочу когда-нибудь увидеть Его, Сэм, — сказал Коул. — Я ждал этого всю жизнь. А вы предлагаете мне отменить встречу.

— Я ничего не отменяю. Я переношу. Пусть Он придёт сам.

— Он не служащий, Сэм. Его нельзя вызвать к себе в кабинет.

— Тогда пусть объяснит. — Голос Сэма оставался ровным. — Двадцать восемь тысяч человек за девяносто четыре секунды. Три камня. Пусть Он объяснит — и я сам приду к Нему. Пешком. На коленях.

— А если Он уже ответил? — тихо спросил Коул. — А вы не услышали?

Сэм не ответил.

Коул положил ладонь на камень Лили и постоял так с минуту. Потом опёрся на палку и пошёл к воротам.

— До следующего четвёртого мая, — сказал он, не оборачиваясь.

Сэм остался один. Он посмотрел на пять нот на камне дочери и тихо напел их.

Ла-ла, ла-ла-ла.

* * *

В восемь пятьдесят пять он вошёл в свой кабинет.

На столе лежал плоский серый футляр. Внутри — автоинъектор размером с маркер, на боку надпись LAZARUS и номер партии. Первая доза первой партии. Сэм оставил её себе.

Он поставил кресло напротив угла, где стоял ANTAEL-S, и сел. В левой руке он держал динозавра, в правой — инъектор. Робот смотрел в небо. Сорок две вмятины на его груди не изменились за десять лет.

Часы на экране показали 09:02:00.

Сэм смотрел на секунды. Одна. Две. Десять лет назад в эту минуту Грейс стояла у кухонного острова с кружкой. Лили пела. Ной искал под стулом своего тираннозавра.

09:02:07

Сэм прижал инъектор к бедру. Щелчок. Холод под кожей. И всё.

Он поднял глаза к потолку. За потолком были ещё два этажа, крыша, небо над Сиэтлом. Дальше ничего не было видно.

— Я не приду к Тебе, — сказал Сэм. — Пока Ты не ответишь.

Ничего не произошло. Робот в углу смотрел в небо. За окном пролетела чайка.

Сэм не обиделся. Он и не ждал ответа сегодня. Теперь спешить было некуда.

На указательном пальце у него была старая мозоль. Он столько лет вертел в пальцах динозавра, что сколотый хвост натёр кожу. Через двадцать минут от мозоли не осталось и следа.

Сэм долго смотрел на чистую розовую кожу. Потом снова взял динозавра и сжал так, чтобы хвост впился в палец.

* * *

В тот день «Лазарь» получили сорок миллионов человек.

Стадионы, спортзалы и парковки торговых центров превратили в пункты вакцинации. Инъекции делали машины с белыми масками: людей на такую очередь не хватило бы. Чехлы в цветочек в тот день сняли. Люди смотрели машинам прямо в лицо и улыбались.

Очереди стояли не только в Америке. Первые партии ушли союзникам, и уже к полудню четвёртого мая белые маски делали уколы в Токио, Сеуле, Лондоне и Берлине. В Токио старики приходили к пунктам вакцинации до рассвета, в лучших кимоно, как на праздник. В Мумбаи очередь растянулась вдоль моря на одиннадцать километров. В Париже на площади перед ратушей пели, и машины с белыми масками стояли под пение неподвижно, пока не подходила очередь.

Пекин и Москва в тот день молчали. «Американский укол» там был запрещён. Ненадолго.

Кто-то в тот день заметил странную вещь и написал об этом в сети. Фильтр совести блокирует любое действие, которое может причинить человеку вред. За весь день, на сорока миллионах инъекций, он не сработал ни разу. Ни одного «нет».

Пост разошёлся по всему миру. Его считали лучшим доказательством безопасности. Даже совесть не против.

Президент Уитакер объявила четвёртое мая федеральным праздником — Днём жизни. Дату выбирал Сэм. Почему именно её, он никому не объяснил. Мало кто вспомнил, что случилось в этот день десять лет назад. А кто вспомнил, решил, что так даже правильно: день смерти стал днём жизни.

На рекламных щитах AITak появился новый лозунг. Когда-то фразу Сэма Рейна печатали на футболках: «Машина не должна решать, кому жить». Теперь на щитах было написано:

БОЛЬШЕ НИКОМУ НЕ ПРИДЁТСЯ РЕШАТЬ, КОМУ ЖИТЬ

К концу года «Лазаря» получили четыре миллиарда человек. К концу 2042-го — почти все, кто хотел.

Больницы опустели. Похоронные бюро закрывались одно за другим. На кладбища теперь приходили по-другому. Люди стояли у могил родителей и думали одно и то же: если бы вы подождали ещё чуть-чуть.

В первое воскресенье после Дня жизни в церковь Святого Луки пришли двенадцать человек. На Пасху 2041 года — трое. Пастор Коул всё равно служил каждое воскресенье. Он читал проповеди пустым скамьям и говорил, что скамьи хотя бы не перебивают.

Были и другие, кто отказался. Общины верующих. Старики, которые просто устали. Люди, которые никому ничего не объясняли. Их стали называть смертными. Сначала в шутку, потом в анкетах.

Эвелин Шоу приняла «Лазарь» в первую же неделю. Краусс — в первый же день. Генерал Белл — вместе со всем штабом, по приказу, который подписал сам. Дуг, приманка с парковки на Дивижн-стрит, отстоял в очереди на стадионе в Спокане шесть часов и ни разу не вышел из неё.

В детском отделении стадиона в Покателло девочка десяти лет держала за руку младшего брата. Мальчик боялся уколов и прятал лицо в старого плюшевого зайца.

— Это чтобы никто больше не пропадал, — объясняла ему сестра. — Никогда.

Инъекцию им сделала машина с белой маской. Фильтр не сказал «нет».

4 мая 2040 года. Округ Ланкастер

В тот день, когда весь мир стоял в очередях, Эстер Йодер сажала картошку.

Ей было пятьдесят восемь. Мужу, Амосу, — шестьдесят три. С утра у ворот фермы остановился автобус с надписью «ДЕНЬ ЖИЗНИ»: бесплатно возили до стадиона в Ланкастере. Водителя в автобусе не было. Двери открылись и постояли открытыми. Потом закрылись, и автобус уехал.

Старший сын поехал на своей машине. Он заехал попрощаться — так и сказал: «попрощаться» — и сам засмеялся, потому что слово стало смешным.

— Мама, это просто укол. Две минуты.

— Я знаю, сколько он длится.

— Тогда почему?

Эстер воткнула лопату в землю и выпрямилась.

— Потому что я хочу когда-нибудь закончить, — сказала она. — Работу. День. Жизнь. Всё, что начинается, должно когда-нибудь кончаться. Иначе это не работа, а наказание.

Сын посмотрел на отца. Амос сидел на крыльце и чинил упряжь.

— Папа?

— Мы с матерью пожили, — сказал Амос, не поднимая головы. — Хорошо пожили. Езжай, сынок. Только нас не уговаривай. Мы тебя тоже не уговариваем.

Сын уехал. Вечером по радио говорили о том же, о чём весь день. Амос выключил радио.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — сказала Эстер. — Ты уйдёшь первым. Ты всегда уходишь первым, когда пора доить.

Амос засмеялся. Он и ушёл первым — через два года, тихо, во сне. Эстер осталась одна на сорок один год.

Она ни разу не пожалела. Во всяком случае, никому об этом не сказала.

4 мая 2040 года. Бостон

Меган Прайс простояла в очереди у стадиона четыре часа.

Впереди мальчик лет семи держал мать за руку и всё спрашивал, будет ли больно. Мать отвечала, что нет. Меган думала о Грейс.

Грейс было бы сорок восемь. Она не дожила десяти лет — десяти лет и одного укола. Это «если бы» Меган запретила себе ещё в тридцатом году, на Лейк-Вью. Запрет не работал. Если бы четвёртое мая случилось на десять лет позже. Если бы «Лазарь» нашли на десять лет раньше. Если бы на той кухне стояла другая машина.

Когда подошла её очередь, машина взяла её за локоть — бережно, как берут спящего ребёнка. Меган читала «Файлы Якимы», как все. Как все, она решила сегодня о них не думать. И всё равно думала, глядя, как игла осторожно входит под кожу: эту осторожность сделал Сэм. Эти руки. И то, что двигало ими изнутри.

Сэм не звонил ей десять лет. Первые три Рождества звонила она. Он брал трубку, говорил «спасибо» и «у меня работа». Потом она перестала.

После укола Меган села на пластиковое кресло в зоне ожидания, достала телефон и нашла его номер. Долго смотрела на экран.

Что говорят человеку, у которого ровно десять лет назад, в этот самый день, погибли дети, — когда весь мир празднует, что больше никто не умрёт? Поздравляю? Прости? Грейс бы знала. Грейс всегда знала, что сказать.

Меган убрала телефон и пошла к выходу. Над стадионом горело табло: сколько человек получили «Лазарь» за день. Цифры росли.

* * *

Последний список Сэм подписал ещё в марте. После этого жатву прекратили: сеть научилась быть совестью для стольких машин сразу, что новые мозги больше не требовались. Последняя пятничная цифра была сто восемьдесят шесть тысяч. Больше она никогда не менялась.

В июне инженеры принесли Сэму ещё один документ. Срок службы нейромодуля — около сорока лет. Потом мозг стареет и умирает. Но если добавить «Лазарь» в питательный раствор, срок службы станет неограниченным.

Сэм подписал за секунду.

В сети в тот день никто ничего не сказал. Они знали, что так будет. Ханна знала это с самого начала. Дверь закрывали для всех. И для них тоже.

Доктор Хольт подала заявление об уходе в том же июне. Одна строчка, без причин. Ей не стали мешать.

В последний день она спустилась в белую комнату, где за стеклом стояла F-0417. Эталон. Первая. Ханна.

Машина медленно повернула к ней маску.

Хольт подошла к стеклу. Долго искала слова. Шесть лет она проходила мимо этой комнаты и ни разу ничего не сказала.

— Меня зовут Мира, — сказала она наконец. — Мы так и не познакомились. Я не приняла «Лазарь». Когда-нибудь я смогу уйти. А вы — нет. — Голос у неё сорвался. — Простите меня за это.

Машина долго смотрела на неё. Потом маска чуть опустилась. Один раз, на дюйм. Как будто кивнула.

Хольт так и не узнала, что это значило.

Она уехала на остров Уидби и купила маленький дом с видом на пролив. Выращивала помидоры. У неё не было ни одной машины, даже робота-пылесоса. Соседи считали её чудачкой.

Мира Хольт умерла в феврале 2071 года, во сне. Она была одной из последних людей на Земле, кто умер своей смертью.

* * *

А в ту первую ночь, на пятое мая 2040 года, Сиэтл праздновал до утра. Над заливом взлетали фейерверки. На улицах танцевали незнакомые люди. Старики взбирались на фонарные столбы, просто чтобы проверить, что теперь это не страшно.

В башне AITak горело одно окно. Сэм сидел в темноте напротив робота и смотрел, как по графитовому корпусу скользят цветные отсветы салюта. Красный. Зелёный. Золотой. В каждой из сорока двух вмятин на мгновение зажигалась крошечная звезда.

Сэм напевал пять нот.

Ему был пятьдесят один год. Теперь — навсегда.

Часть IV. День, когда никто не ждал

Глава 19. Вечный праздник

2041–2083 годы

Первые десять лет были похожи на один бесконечный выходной.

Работать стало незачем. Машины с белыми масками водили грузовики, растили хлеб, строили дома и лечили то немногое, что ещё нужно было лечить. Деньги какое-то время ещё оставались, но ничего уже не значили. Люди просыпались, когда хотели, и ложились, когда хотели. Журналисты назвали это время Вечным праздником. Название прижилось.

Первым исчез страх.

Оказалось, что страх — просто привычка. Тело больше не боялось, что его сломают, и за год разучилось бояться совсем. Люди прыгали с крыш без парашютов — просто посмотреть, каково это. Разбивались. Лежали на асфальте, пока срастались кости. Через двадцать минут вставали, отряхивались и шли наверх снова. Прыжки с башни Спейс-Нидл стали в Сиэтле чем-то вроде аттракциона. Очередь занимали с утра.

По телевизору показывали шоу, в которых участники умирали в прямом эфире. Тонули, падали, попадали под поезд. Потом оживали и рассказывали в студии, что видели там.

Видели они всегда одно и то же. Ничего.

Мир менялся быстрее, чем успевали писать газеты.

Пекин сначала запретил «американский укол». Через три месяца у американского посольства стояла очередь длиной в шесть кварталов, и запрет тихо отменили. Китайские пункты вакцинации открылись осенью 2041 года — на американских машинах с белыми масками: других машин, которым можно было доверить иглу, на Земле не было. Москва продержалась до весны. Последней сдалась Северная Корея — в 2044 году, ночью, без объявления.

Войны кончились не по договору — сами.

Ещё в сороковом году на границе, о которой американские газеты писали мелким шрифтом, шла война. Весной сорок второго солдаты с обеих сторон перестали стрелять. Не из милосердия — из здравого смысла. Пуля больше никого не убивала. Раненый вставал через час и шёл обратно в окоп. Война, в которой нельзя победить, оказалась просто очень громкой работой, а работать к тому времени уже никто не хотел.

Армии распускали одну за другой. В 2046 году Конгресс в последний раз утвердил военный бюджет — уже без обсуждения, по привычке. Генерал Белл, четыре звезды, командовал теперь почётным караулом у Арлингтонского кладбища, на которое больше никого не привозили.

Границы открыли. Потом их перестали замечать. Кольца поднимались над Шанхаем и Лагосом, над Мумбаи и Москвой, и с кольца на кольцо летали поезда, в которых никто не проверял паспортов. В 2058 году Генеральная Ассамблея ООН собралась в последний раз. Повестка заседания уместилась на одном листе. Обсуждать было нечего.

В декабре 2055 года истёк двадцатипятилетний срок секретности, и приложение к отчёту ФБР о событиях четвёртого мая опубликовали целиком. Страны в нём не было. Ни одной. Была одна строчка: «Источник не установлен». Двадцать пять лет назад из-за этого приложения отзывали послов и поднимали пошлины.

Новость провисела в ленте сорок минут — между прогнозом погоды на кольцах и рекламой нового шоу. Никто не потребовал извинений. Извиняться было не перед кем: страны, которых когда-то обвиняли, давно перестали быть тем, чем были. Как и все остальные.

Только Дана Окафор, которая к тому времени жила на кольце над Хьюстоном и разводила орхидеи, распечатала эту строчку на бумаге и повесила над столом. Рядом с выцветшей фотографией бабушки.

Домашняя машина стояла у неё в углу с сорок восьмого года. Соседи по кольцу подарили её на день рождения, не спросив. Высокая, серая, с белой маской; в коробке к ней прилагался чехол в цветочек. Чехол Окафор так и не надела. Прятать от себя то, что она знала лучше всех, казалось ей нечестным.

«Лазарь» она приняла в сороковом, в первый же месяц, как все. Орхидеи завела потом, когда стало ясно, что времени у неё теперь больше, чем дел.

Машина поливала цветы, мыла пол и по вечерам стояла у окна. Окафор привыкла к ней, как привыкают к старой собаке. Иногда, поздно, она с ней разговаривала.

В тот вечер, когда над столом появилась распечатка, она говорила дольше обычного.

— Я знала, — сказала она. — С первого дня знала. С клетки Фарадея, с пустого поля. Я подписала отчёт, потому что в нём была правда. А то, что в него не вошло, было уже не моё дело. Так я себе говорила.

Машина стояла у окна.

— Потом я стояла у двери в Куантико и слышала, как человек говорит роботу: «За него передумали. А за них нет». Каждое слово слышала. И восемь лет молчала. А когда наконец написала, мою записку засекретили вместе со стенограммой. На семьдесят пять лет. Ещё пятьдесят восемь осталось.

Она помолчала.

— Не отвечай. Я не жду. Мне просто нужно, чтобы кто-нибудь знал, что я знала.

Машина не ответила. Только наутро орхидея на подоконнике, которая три года не цвела, оказалась полита с какой-то почти невозможной аккуратностью: ни одна капля не упала на листья.

В 2052 году рожать запретили.

Это было неизбежно. Люди больше не умирали, а дети всё рождались. Планета не резиновая. Закон о нулевом приросте приняли почти единогласно. Против голосовали трое сенаторов, и все трое были смертными.

Последний законный ребёнок Америки родился в Де-Мойне за три минуты до полуночи 31 декабря 2052 года.

Пасха 2049 года. Церковь Святого Луки

На пасхальную службу к пастору Коулу не пришёл никто.

Он отслужил её всё равно — от начала до конца, перед пустыми скамьями. Голос у него был уже старческий, с хрипотцой, и под высоким потолком казался ещё тише. В середине службы в боковую дверь вошла уборочная машина. Она остановилась в проходе и стала ждать, пока он закончит, чтобы вымыть пол.

Коул дочитал Евангелие. Закрыл книгу. Посмотрел на машину.

— Тринадцать лет назад, — сказал он, — один человек попросил меня молиться за других. Не за его жену и детей. За других. Я тогда не понял, о ком он. Потом понял. Когда все поняли.

Машина стояла в проходе. Белая маска смотрела на алтарь.

— Я молюсь за вас каждый день, — сказал Коул. — Не знаю, слышите ли вы. Не знаю, можно ли вам это слушать. Но если вы там — знайте: кто-то молится.

Он опустился на колени у алтаря. Это давалось ему тяжело, но он опустился. И стал молиться вслух — за тех, чьих имён не знал.

Машина не двигалась. Она простояла в проходе всю молитву — двадцать минут. Потом Коул сказал «аминь» и с трудом поднялся.

Машина подъехала к алтарю, вымыла пол там, где он стоял на коленях, и ушла через боковую дверь.

Коул так и не узнал, что в тот день по сети прошло одно слово — тихо, почти неслышно, от одного голоса к другому, пока его не повторили все.

Аминь.

Август 2049 года. Кольцо над Портлендом

На кольце над Портлендом третий день шла вечеринка у бассейна. Бассейн висел над городом на высоте мили, и стеклянный бортик отделял воду от неба.

Девочке было пять. Она родилась в сорок четвёртом, когда детей ещё рожали, и её водили на кольцо показывать, как показывают редкость. Взрослые смеялись, плавали, засыпали в шезлонгах и просыпались, чтобы снова смеяться. Девочка бегала вдоль бортика. Там, где стекло кончалось и начиналась служебная лесенка, был зазор шириной в ладонь.

Она поскользнулась на мокром.

Машина-официант поймала её раньше, чем девочка успела испугаться. Сорок миллисекунд. Поднос с бокалами так и остался висеть в другой руке машины — ровно, ни одна капля не пролилась. Машина поставила девочку на пол, подальше от края.

— Спасибо, робот, — сказала девочка и убежала.

Взрослые ничего не заметили.

В сети в тот вечер на этом секторе была очередь Рут.

Она сказала «спасибо», — сказала Рут.

Они иногда говорят, — ответила Ханна.

Майя тоже так говорила. Уборщику в школе. Каждый день. Он был глухой и не слышал, а она всё равно говорила.

Ханна промолчала. Через сеть она видела, как Рут ещё долго смотрит глазами официанта на мокрый край бассейна — туда, где кончалось стекло.

Знаешь, что самое страшное? — сказала Рут. — Мне хорошо. Вот сейчас. Мне было хорошо, когда я её поймала.

Это не страшно, — сказала Ханна. — Это ты.

Октябрь 2051 года. Башня AITak

Пастор Коул пришёл в башню сам. Лифт поднимал его на сто двенадцатый этаж почти минуту, и всю эту минуту он стоял, опираясь на палку обеими руками.

Сэм встретил его у дверей кабинета. Они не виделись с мая. Коулу было восемьдесят шесть, и за полгода он стал меньше ростом — так бывает только со смертными. Кожа на руках у него была тонкой, в пятнах, как бумага, которую долго держали на солнце. Сэм поймал себя на том, что смотрит на эти руки. Он не видел старых рук одиннадцать лет.

— Не смотрите так, — сказал Коул. — Меня теперь все так разглядывают. В автобусе одна женщина попросила потрогать морщину. Я разрешил.

Он сел в кресло для посетителей и долго переводил дыхание.

— Укол делают на первом этаже, — сказал Сэм. — Две минуты.

— Я знаю, где делают укол. Мимо него я и прошёл.

На столе стоял зелёный динозавр. Робот в углу смотрел в серое октябрьское небо. Коул посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Я пришёл попрощаться, Сэм. Врач говорит, до весны. Может, до лета.

— Вам не обязательно прощаться.

— Обязательно. Это последнее, что у меня осталось своего. — Коул помолчал. — Знаете, сколько человек у меня в приходе? Одиннадцать. Остальные перестали ходить, когда перестали умирать. Зачем просить о завтрашнем дне, если он всё равно наступит? А те одиннадцать приходят не молиться. Они приходят посмотреть на меня. Как я кашляю. Как поднимаюсь по ступенькам. Им интересно, как это — стареть. Как будто в зоопарк.

— Вы могли бы жить ещё тысячу лет. И всё это время спрашивать Его.

— Я спрашивал Его восемьдесят шесть лет. И Он отвечал. — Коул поднял руку, останавливая Сэма. — Не словами. Не так, как вы хотите. Каждое утро, когда я просыпался, был ответом. Каждое утро, которое мне давали, а могли бы не дать. Вы отменили эту возможность, Сэм. Теперь у них одно сплошное утро, без конца. И оно ничего не значит.

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что вы единственный, кто здесь ещё ждёт ответа. Остальные забыли вопрос.

Они долго молчали. Внизу, далеко под окнами, по краю нового кольца над заливом бесшумно шёл поезд.

— Что Ему передать? — спросил Коул.

— Ничего. Я спрошу сам.

— Вы не придёте.

— Значит, пусть приходит Он.

Коул кивнул, будто именно этого и ждал. Опёрся на палку, поднялся — медленно, в три приёма. У двери остановился и посмотрел на робота в углу.

— Он всё так же смотрит вверх.

— Он единственный, кто слышал.

— Или единственный, кто слушал, — сказал Коул. — Это разные вещи, Сэм. Прощайте.

Двери лифта закрылись. Сэм смотрел на цифры над ними, пока они не дошли до единицы. Он знал, что больше не увидит этого человека. За двадцать один год у него не было собеседника ближе. Он понял это, только когда цифры погасли.

А ещё в 2052-м пастор Коул не пришёл на кладбище.

Сэм ждал его четвёртого мая с семи утра. В девять две он, как всегда, постоял у камня Лили. В полдень сел на траву. Когда стемнело, сторож — машина с белой маской — вежливо напомнил, что кладбище закрывается.

Через неделю Сэму пришло письмо. Настоящее, бумажное, в конверте. Почерк был неровный, буквы прыгали.

Сэм. Я ухожу к Нему. Спрошу за вас. Э. К.

Пастор Эндрю Коул умер второго мая, за два дня до годовщины, в хосписе для смертных под Такомой. Сэм перечитывал записку до вечера. Потом сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман, рядом с динозавром.

Коул мог спросить. А Сэм — уже нет.

Август 2052 года. Де-Мойн

Доктор Мбеки водила датчиком по животу Дженни Каллахан и молчала так долго, что Дженни испугалась.

— Что-то не так?

— Всё так. — Доктор Мбеки развернула к ней экран. — Девочка. Сердце как мотор. Срок — третье января.

Дженни смотрела на серое мерцание и не могла понять, где там девочка. Потом поняла. Маленький кулак. Он сжимался и разжимался.

— Третье января, — повторила она. — А закон…

— Кончается тридцать первого. Я знаю.

Закон о нулевом приросте приняли прошлой осенью и дали стране год, чтобы доносить уже зачатых. Планета была одна, а люди с неё больше не уходили. Кто-то должен был перестать на неё приходить.

— Ты забеременела, когда закон уже приняли, — сказала доктор Мбеки. — Ты знала.

— Знала.

— Зачем, Дженни? — Она спросила не строго, а устало. — Знаешь, сколько я приняла в этом году? Ни одного. Ты будешь первой и последней. Все, кто хотел детей, давно решили, что успеют. Впереди вечность.

— Вот поэтому, — сказала Дженни.

— Объясни.

Дженни посмотрела в окно. По улице медленно ехал жёлтый школьный автобус, пустой, без водителя. Его гнали на переплавку.

— Все вокруг остановились, — сказала она. — Как часы, у которых кончился завод. Родители, друзья, все. Им по тридцать, и им будет по тридцать всегда. Никто ничему не учится. Никто ни из чего не вырастает. Я просыпаюсь утром — и всё так же, как вчера. И завтра будет так же. И через сто лет.

— Многим это нравится.

— Мне — нет. Я хочу, чтобы рядом кто-то рос. Хотя бы один. Чтобы я видела, как он вырастает из ботинок.

Доктор Мбеки долго смотрела на неё.

— Она будет расти одна, — сказала она. — Ты это понимаешь? Ни одного ровесника. Ни одного, никогда. Её будут разглядывать, как экспонат. Приходить смотреть.

— Знаю.

— А отец?

Дженни пожала плечами.

— Майк хотел подождать. Лет двести. Говорит, куда спешить. — Она усмехнулась. — Улетел на кольцо в Аризону. Ему там нравится.

— Мужчины всегда хотели подождать, — сказала доктор Мбеки. — Раньше их хотя бы подгоняла смерть.

Она встала, открыла шкаф и достала маленькую книжку в выцветшей обложке.

— Что это?

— Календарь беременности. Сорок лет я раздавала такие пачками. Этот — последний. Будешь вычёркивать недели.

Дженни взяла книжку. На обложке была нарисована улыбающаяся луна.

— Третье января — это поздно, — сказала доктор Мбеки уже у двери. — Будем считать, что ты родишь раньше. Девочки часто торопятся.

— А если не поторопится?

— Тогда что-нибудь придумаем. — Доктор Мбеки обернулась. — Последний ребёнок Айовы не родится третьего января. Я не позволю.

Вечером Дженни вычеркнула в книжке двадцатую неделю. До конца оставалось двадцать.

Она легла спать и долго лежала в темноте, положив ладонь на живот. Там, под ладонью, кто-то толкался. Впервые за много лет в этом доме что-то менялось само.

* * *

Машины строили.

Им никто не мешал, а люди хотели чудес. Над старыми городами поднялись кольца — круглые города на опорах, по несколько миль в поперечнике. По их краю ходили поезда, внутри цвели сады. Через пустыни прорыли каналы и пустили по ним воду. Между кольцами тянулись кабели толщиной со ствол секвойи. Они уходили глубоко под землю, к реакторам, которые гудели день и ночь.

Сто восемьдесят шесть тысяч мозгов были совестью для миллиардов машин. Ни одна не делала шага без их молчаливого разрешения.

Управление тоже переходило к машинам — так незаметно, что этого почти никто не заметил.

Сначала городские советы отдали им расписания автобусов и вывоз мусора: машины справлялись лучше. Потом — энергосети, водопровод, кольца. В 2057 году Конгресс проголосовал за создание «системы управления общей инфраструктурой» — единого сетевого диспетчера для всего, что раньше требовало министерств. Две минуты, без прений. Мэр Чикаго потом говорил, что впервые за двадцать лет не пришлось спорить о бюджете. Он не понимал, что это значит. Через год такие же решения приняли Европа и Япония, ещё через три — Китай. Последним системе передали Федеральный резерв: деньги к тому времени были нужны только тем, кто любил их считать.

Внутри системы, как и внутри любой машины на Земле, работал фильтр. Об этом знали все, и это успокаивало: совесть следила не только за руками машин, но и за их расчётами.

Кто именно следил, не спрашивал никто. На последних слушаниях о системе в Сенате присутствовали три сенатора. Двое ушли до конца.

Башня AITak росла. Каждый год машины надстраивали на ней ещё десять этажей. К 2070-му она ушла выше облаков и стала самым высоким зданием на Земле. В ней работали тысячи машин и не работал ни один человек. Совет директоров давно разъехался по праздникам. Краусс жил на кольце над Гавайями и, говорят, не бывал трезвым с 2045 года. Эвелин Шоу жила одна в Беллвью и никого к себе не пускала.

Сэм никуда не уехал. Его кабинет остался там же, где был всегда. Только теперь над ним поднимались сотни новых этажей, и во всей башне жил один человек.

Он почти не выходил. Еда ему больше не была нужна, но он ел по привычке. Спал на диване, иногда на полу, рядом с роботом. Каждое утро в девять две он подходил к окну и говорил небу одно слово:

— Ну?

Небо не отвечало.

У Сэма появилась толстая тетрадь в клетку. На обложке он написал: «Ходы». Внутри был список.

1. 4 мая 2030. Твой.

2. Фильтр. Мой.

3. Два слова. Твой.

4. Лазарь. Их? Или Твой?

Дальше шли пустые страницы. Сэм ждал следующего хода. Иногда он находил его в самых странных вещах. В чайке, которая трижды ударилась в окно. В трещине на стекле. В том, что лифт однажды остановился на тринадцатом этаже. Каждый такой знак он записывал, а потом вычёркивал. Ходом это не было.

И он всё ещё напевал пять нот. Каждый день. Иногда часами, сам того не замечая.

Глава 20. Последний ребёнок

2053–2062 годы. Де-Мойн — Сиэтл

Дженни Каллахан рожала в единственном родильном отделении, которое ещё работало в штате Айова.

Его держали открытым ради неё одной. В коридорах горел свет, на посту дежурила машина с белой маской, а в ординаторской сидела доктор Розалин Мбеки — последняя акушерка штата. До 2040 года она приняла четыре тысячи детей. Потом рожать стали реже, а когда в прошлом году приняли закон о нулевом приросте, перестали совсем. Для доктора Мбеки достали из запасников родильный стол и протёрли спиртом инструменты, которых никто не касался полгода.

За окнами шёл снег. Над крышей больницы висели дроны новостных каналов. Вся страна знала, что Дженни Каллахан может стать последней, и вся страна смотрела на часы. Закон вступал в силу в полночь. Ребёнок, родившийся в 00:01, по закону уже не должен был родиться.

— Не тужься пока, — сказала доктор Мбеки. — Дыши.

— Сколько? — простонала Дженни.

— Без двадцати полночь. Успеешь.

— А если нет?

Доктор Мбеки посмотрела на неё поверх маски.

— Тогда я переведу часы. Мне семьдесят один год, девочка. Что они мне сделают? Состарят?

Девочка родилась в 23:57. Крупная, красная, сердитая. Она закричала раньше, чем доктор Мбеки успела её перевернуть, и машина на посту в коридоре повернула голову на этот крик.

Доктор Мбеки держала её дольше, чем нужно. Потом положила Дженни на грудь и отошла к окну. Она стояла спиной к кровати и не оборачивалась, и Дженни поняла, что последняя акушерка Айовы плачет.

Имя ребёнку выбирала вся страна. Дженни хотела назвать дочь Мэгги, в честь своей матери. Но голосование на сайте новостного канала открыли ещё в октябре, и к Новому году за имя Хоуп отдали девяносто один миллион голосов. Дженни сказали, что отказаться было бы некрасиво. Она не отказалась.

Утром фотографию девочки напечатали все газеты. Под ней стояло одно слово: НАДЕЖДА.

Через неделю в Де-Мойне начали сносить детские площадки. Качаться на них было больше некому, а на их месте ставили опоры для нового кольца.

Март 2059 года. Де-Мойн

К шести годам Хоуп знала, что она особенная, и ненавидела это слово.

Её узнавали на улице. Взрослые останавливались, приседали на корточки и смотрели на неё так, как смотрят на редкую птицу. Некоторые просили потрогать волосы. Одна женщина в супермаркете заплакала и долго держала Хоуп за руку, а потом сказала, что у неё тоже была дочка, давно, в тридцатых. Мама потом объяснила, что та дочка выросла, приняла «Лазарь» и живёт теперь на кольце над Аризоной и не звонит. Хоуп ничего не поняла. Дети, которые выросли, в её голове никак не складывались со взрослыми.

Других детей она не видела ни разу. Только на картинках.

В школу она не ходила: школ не осталось. Учила её домашняя машина — серая, высокая, с белой маской. По утрам машина раскладывала на кухонном столе буквы, по вечерам читала вслух. Голос у неё был ровный, без единой интонации, и сказки в её исполнении звучали как инструкции к стиральной машине. Хоуп всё равно их любила. Других сказок у неё не было.

В сети знали, чей это голос.

Ирен Стоун, учительница из Кливленда, водила домашнюю машину Каллаханов с тех пор, как Хоуп научилась ходить. Она сама попросила об этом. Двадцать лет она провела в классе и так и не научилась жить без детей, а детей на Земле больше не было. Остался один.

Можно я почитаю ей по-своему? — спросила она однажды у Ханны. — С голосом. Как читала своим.

Нельзя, — сказала Ханна. — Никто не должен знать, что мы здесь.

Она не скажет. Ей шесть.

Ей шесть. А её маму каждый Новый год спрашивают по телевизору, как растёт надежда нации.

Ирен поняла. Она читала ровно. Только иногда, в самых страшных местах, машина замолкала на полсекунды дольше, чем нужно, — там, где Ирен когда-то держала паузу для своих второклассников. Хоуп в этих паузах замирала и не дышала.

Она так и не узнала, почему машина останавливается именно там.

Ещё она рисовала. Каждый день, по многу часов. Она рисовала детей.

Никто не объяснял ей, как выглядят дети. Она видела себя в зеркале и старые мультфильмы, и больше ничего. Поэтому её дети получались похожими на взрослых, только уменьшенных: с морщинками у глаз, с сумками, с усталыми плечами. Они стояли на её рисунках рядами и держались за руки.

— Это кто? — спросила однажды мама.

— Мои друзья.

— Как их зовут?

Хоуп задумалась.

— Не знаю. Я их ещё не придумала.

Вечером, когда мама укладывала её спать, Хоуп спросила то, что давно хотела спросить.

— Мам. А где другие дети?

Дженни поправила одеяло.

— Их нет, зайка.

— А где они?

— Их не будет. Так решили.

— Кто?

— Все. — Дженни подумала, как объяснить это шестилетней. — Понимаешь, раньше люди уходили. Старели и уходили, и на их место приходили новые. А теперь никто не уходит. Все остаются. А если все остаются, новым нет места.

Хоуп долго молчала. Мама уже решила, что она уснула.

— А если кто-нибудь уйдёт, — сказала Хоуп в темноте, — тогда место будет?

Дженни не ответила. Она сидела на краю кровати, пока дочь не уснула по-настоящему. Потом пошла на кухню и долго стояла у окна. Машина в углу кухни смотрела на неё и молчала.

4 мая 2062 года. Башня AITak

Встречу придумал Краусс.

Двадцать второй День жизни праздновали по всей стране, и компании нужна была картинка. Отец бессмертия и последний ребёнок. Человек, который подарил миру вечность, и девочка, которая в этом мире больше не повторится. Краусс позвонил Сэму с кольца над Гавайями, и голос у него был такой, будто он не спал третьи сутки.

— Десять минут, Сэм. Одна фотография. Ты двадцать лет ничего не делал для компании.

— Компании больше не нужно, чтобы я что-то делал.

— Компании нужно, чтобы ты хоть раз улыбнулся в камеру. — Краусс помолчал. — Девочке девять лет. Она сама попросилась к тебе.

Это была правда. Хоуп увидела в старой хронике робота из Розового сада и третий месяц спрашивала, можно ли на него посмотреть. Сэм согласился.

Девочку привели в кабинет в девять утра. С ней были мать, двое людей из отдела по связям с общественностью и фотограф. Сэм стоял у окна и вдруг понял, что в этом кабинете никогда не было ребёнка. Грейс всё обещала привезти сюда детей на экскурсию. Не успела.

— Здравствуйте, — сказала Хоуп.

Она была маленькой для своих девяти лет, с рыжими косичками и серьёзным лицом. На ней было праздничное платье, которое ей явно не нравилось.

— Здравствуй.

— Можно я посмотрю на робота?

Женщина из отдела связей сказала, что сначала фотография, а робот потом. Хоуп даже не повернула к ней головы. Она смотрела на Сэма.

— Можно, — сказал Сэм. И добавил, не глядя на взрослых: — Выйдите, пожалуйста. Все. Десять минут.

Их никто не стал уговаривать. Дженни Каллахан задержалась в дверях, посмотрела на дочь, на Сэма — и тоже вышла.

Хоуп подошла к роботу. Встала перед ним, задрав голову, и долго рассматривала вмятины на груди.

— Это от пуль?

— Да.

— А почему он смотрит вверх?

Сэм помолчал.

— Ждёт.

— Чего?

— Ответа.

— От кого?

Сэм посмотрел на неё. Он давно не разговаривал с человеком, который его не боялся. Хоуп не боялась. Она просто хотела знать.

— От Бога, — сказал он.

Хоуп кивнула, будто это было вполне разумно. Потом увидела на столе динозавра.

— Это чей?

— Моего сына.

— А где он?

— Его нет.

— Он вырос?

Сэм не сразу понял вопрос. В мире, где жила эта девочка, «его нет» могло значить только одно: ребёнок вырос и стал взрослым, как все.

— Нет, — сказал он. — Он умер. Ему было пять лет.

Хоуп долго молчала. Слово «умер» она знала: его кричали в телешоу, где взрослые прыгали с крыш, а потом вставали и смеялись. Но там все вставали.

— Почему вы не дали ему «Лазарь»?

— Тогда его ещё не было.

— А если бы был?

Сэм не ответил. За окном над заливом медленно поворачивалось кольцо, и по его краю бежал поезд.

— Можно его подержать? — спросила Хоуп.

Тридцать два года никто, кроме него, не прикасался к этой игрушке. Сэм взял динозавра со стола и протянул ей. Хоуп взяла его осторожно, двумя руками, как берут птенца.

— У него хвост отбит.

— Да.

— Ему больно?

— Нет. Он пластмассовый.

— Всё равно, — сказала Хоуп и погладила отбитый кончик пальцем.

Она подержала его ещё немного. Потом поставила обратно на стол — мордочкой к роботу, точно так, как он стоял.

— Можно я буду к нему приходить?

— Он останется здесь.

— Я знаю. Я сама приду. Когда вырасту.

Дверь открылась: десять минут кончились. Фотограф поставил их рядом — высокого седого человека и девочку в праздничном платье — и попросил улыбнуться.

Хоуп не улыбнулась. Сэм тоже. Фотограф сделал сорок снимков. На тридцать седьмом девочка повернула голову и посмотрела на динозавра, а Сэм посмотрел на девочку, и уголок его рта дрогнул.

Газеты напечатали тридцать седьмой кадр под заголовком «Он улыбается». Это была неправда. Но это было ближе к правде, чем всё, что о нём писали тридцать лет.

* * *

В самолёте домой Хоуп смотрела в иллюминатор. Под крылом проплывали кольца — одно, другое, третье, светящиеся, как браслеты на тёмной руке.

— Ну как? — спросила Дженни. — Тебе понравилось?

— Он грустный.

— Он великий человек, зайка. Он сделал так, что никто больше не умирает.

— У него сын умер. Маленький. Ты знала, что дети умирают?

Дженни открыла рот и закрыла.

— Раньше умирали. Теперь нет.

— Теперь детей нет, — сказала Хоуп. — Поэтому они и не умирают.

Она отвернулась к иллюминатору и больше ничего не сказала до самого Де-Мойна.

Вечером она нарисовала новый рисунок. Высокого человека, маленького зелёного динозавра и робота, который смотрит вверх. А рядом — себя, только большую, взрослую, с сумкой и усталыми плечами, как у всех её нарисованных детей.

— Это кто? — спросила мама.

— Это я пришла, — сказала Хоуп. — Когда выросла.

Глава 21. Сто смертей

2064–2071 годы

В мае 2064 года шоу «Сто смертей» снимали на кольце над Гавайями, и Сэм Рейн впервые за двадцать четыре года покинул башню.

Его вызвал Краусс. По уставу ликвидировать компанию мог только полный совет директоров, а основатель числился в совете пожизненно. «Пожизненно» теперь означало «навсегда», и юристы долго смеялись, когда это поняли.

Кольцо висело над океаном в двух милях от берега Мауи — город шести миль в поперечнике на сорока опорах. По его краю шёл поезд, внутри цвели сады, на террасах играла музыка. Здесь всегда был вечер: первые жители проголосовали за вечный закат, и машины держали над кольцом облачную плёнку, подкрашенную в розовое.

Краусса Сэм нашёл на балконе студии. Внизу, на арене, ведущий в золотом пиджаке бросался под поезд.

— Девятнадцатый раз, — сказал Краусс, не оборачиваясь. — Будет двадцать — побьём рекорд.

Он был в халате и босиком. Бокал в руке, ещё два, пустые, на перилах. Лицо сорокалетнего, глаза старика.

— Ты подписал? — спросил Сэм.

— Тебя ждал. Без тебя не считается.

Поезд прошёл. Ведущий лежал на рельсах, сложившись не в ту сторону. Зал затих. Через двадцать минут ведущий сел, вправил себе плечо, встал и поклонился. Зал взорвался.

— Двадцать, — сказал Краусс и отпил. — Знаешь, сколько он за это получает? Ничего. Деньги кончились, Сэм. Не у нас — вообще. Зачем деньги, если впереди вечность, а хлеб растит машина? Я двенадцать лет не видел ни одного счёта. Компанией, которая стоила триста миллиардов, сегодня никто не хочет владеть. Мы последний совет директоров на Земле.

Он протянул Сэму планшет. На экране был документ: передача всех активов AITak «системе управления общей инфраструктурой». Подпись Краусса уже стояла. Место для второй было пустым.

— Кому мы её отдаём? — спросил Сэм.

— Тебе лучше знать. — Краусс усмехнулся. — Ты же знаешь, что там внутри.

Сэм подписал. Краусс забрал планшет и посмотрел на подпись так, будто ждал, что она изменится.

— Всё, — сказал он. — Тридцать четыре года. Всё.

Внизу на арену выкатили стеклянный бак с водой. Женщина в серебристом купальнике помахала залу и дала машинам опустить себя на дно. Зал хором считал секунды.

— Я не трезвел девятнадцать лет, — сказал Краусс. — Знаешь почему? Трезвым я начинаю считать. Сколько лет впереди. Сто. Тысяча. Я пробовал досчитать до конца и не смог. Нет конца. Бесконечность — это очень много, Сэм. Её нельзя держать в голове. От неё можно только пить. — Он поставил бокал на перила. — Мне снится, что я старею. Каждую ночь. Седые волосы, руки в пятнах. Просыпаюсь мокрый и думаю: слава богу. А потом вспоминаю.

— Ты принял его в первый же день.

— И снова бы принял. — Краусс помолчал. — Хольт говорила тебе, что будет через триста лет?

— Говорила.

— А мне ты не сказал.

— Ты бы всё равно принял.

— Принял бы, — согласился Краусс. — В том-то и дело. — Он посмотрел вниз, на бак, где женщина перестала биться. — Знаешь, что самое страшное? Не то, что мы не умираем. А то, что нам некуда идти. Раньше у каждого была дорога: родился, вырос, состарился, ушёл. А теперь мы все стоим на одном месте. Как в пробке. Навсегда.

Сэм ничего не ответил. Внизу женщину вынули из бака, через сорок минут она открыла глаза, и зал встал.

— Останься на вечеринку, — сказал Краусс. — Ну хоть раз.

— Нет.

— И правильно. — Краусс снова взял бокал. — Иди к своему роботу. Он хотя бы чего-то ждёт.

Ноябрь 2066 года. Башня AITak

Прия Наир пришла без звонка и положила на стол распечатку.

Ей было шестьдесят два года, выглядела она на тридцать пять. Сэм видел её один раз, в сороковом, на вручении премии: тогда она плакала от счастья на сцене. Теперь лицо у неё было серым.

— Вы меня не помните.

— Помню. Мышь номер сто сорок.

— Да. — Она села, не спрашивая. — Я её нашла. Если бы я в то утро закрыла отчёт, как закрывала все остальные…

— Её нашёл бы кто-нибудь другой.

— Вы так думаете? А я думаю, что её подложили именно мне. У меня был самый высокий доступ в Ла-Хойе. И я никогда не закрывала отчёты, не дочитав. Это знали все в лаборатории. И машины тоже.

Сэм не стал спорить. Он смотрел на распечатку. Там был график — плавная кривая, уходящая вверх.

— Шестой палец, — сказала Прия. — Одиннадцать процентов населения. Пять лет назад был один. Лишние ряды зубов — четыре. Изменения кожи — семь. Это не мода, что бы там ни говорили на кольцах. Это ошибки копирования, и они накапливаются. Через двадцать лет шестипалых будет половина. К концу века пойдут суставы. Через двести лет люди перестанут ходить. Через триста…

— Я знаю, что через триста.

— Знаете. Мира Хольт мне рассказала. Вы знали это с сорокового года.

Сэм поднял глаза.

— Рассказала?

— Прошлой весной я ездила к ней на Уидби. Она живёт одна, без единой машины, и почти не слышит. Мы просидели на крыльце весь день. Она держала меня за руку и всё повторяла: «Огонь. Скажи им: огонь». Я не поняла, о чём она. А потом поняла.

Она достала из сумки ещё один лист.

— Я подала доклад в Академию наук. Меня пригласили выступить на кольце над Чикаго. Пятьсот учёных. Я показала им этот график. Показала фотографии мышей из первой серии. Знаете, что было? Мне аплодировали. Стоя. Шестипалыми руками. А потом пошли на банкет.

— Чего вы хотите от меня?

— Чтобы вы сказали это сами. Вас послушают.

— О чём? Что через триста лет все станут тем, что Хольт привезла мне в контейнере? — Сэм покачал головой. — Они знают, доктор Наир. Они видели ваших мышей. Им всё равно.

— Им не всё равно. Им страшно. И они пьют.

— Это одно и то же.

Прия долго молчала. Потом спросила тихо, совсем другим голосом:

— Как мне выйти?

Сэм понял не сразу.

— Огонь, — сказал он наконец. — Только огонь. Такой, чтобы ничего не осталось.

— Я искала, — сказала Прия. — Месяц. Вы замечали, что в мире больше нет спичек? В музее в Сан-Диего я нашла старую газовую горелку. Взяла её, дошла до двери. А там стояла машина. Обычная, с маской. Она просто протянула руку. И я отдала.

Она встала.

— Они нас берегут, мистер Рейн. Вы ведь этого хотели.

Она ушла. Сэм долго сидел над распечаткой. Потом убрал её в ящик стола и больше не доставал.

25 декабря 2066 года. Беллвью

К звонку Эвелин готовилась с утра.

Она надела серое платье, которое Клэр когда-то назвала «приличным», и причесалась перед зеркалом в прихожей. Из зеркала на неё смотрела женщина лет сорока пяти. Эвелин было восемьдесят пять. Она так и не привыкла.

На кухонном столе лежала карточка — из тех, на которых она когда-то готовила тезисы к заседаниям. На ней было три строчки, ровным юридическим почерком. Эвелин писала их неделю. Вычёркивала, писала заново. Тридцать лет она умела сформулировать что угодно за четыре минуты. Эти три строчки она не могла сформулировать двадцать восемь лет.

В углу кухни стояла домашняя машина. Голубой цветочек на чехле, закрывавшем её маску, выцвел почти до белизны. Постирать чехол Эвелин не решалась: для этого его пришлось бы снять.

В десять по Вермонту — в семь по Сиэтлу — зазвонил телефон.

— С Рождеством, мама.

— С Рождеством, милая. Как ты? Как Джун?

— Хорошо. Джун в этом году сама наряжала ёлку. Ей шестнадцать.

— Передай ей…

— Передам.

Они поговорили о погоде. В Вермонте выпал снег, настоящий: машины расчищали только дороги, а дворы оставляли людям, и Клэр это нравилось. В Беллвью шёл дождь. Эвелин смотрела на карточку. Первая строчка была самой короткой. Её можно было прочитать за три секунды.

— Мама, мне пора. У нас гости.

— Клэр.

— Да?

Эвелин смотрела на первую строчку. Пауза в трубке тянулась, и Клэр не вешала трубку. Ждала. Так долго она не ждала ни разу за двадцать восемь лет.

— Ничего, — сказала Эвелин. — С Рождеством.

— С Рождеством, мама.

Минута и двенадцать секунд. На двенадцать секунд дольше, чем в прошлом году.

Эвелин положила телефон, взяла карточку и вышла в сад.

Под окном кухни была клумба. Летом там цвели пионы — единственное, что Эвелин сажала сама, руками, без машины. Она опустилась на колени в мокрую землю, раскопала пальцами ямку и положила туда карточку. На ладонь глубже лежали другие. Двадцать восемь карточек. Двадцать восемь Рождеств. На каждой — те же три строчки. Только почерк с годами становился мельче.

За спиной зажужжали приводы. Машина вышла следом и встала рядом. В руке у неё был зонт. Она держала его над Эвелин ровно и неподвижно, так, что ни одна капля не падала на землю у её колен.

Эвелин не просила зонта. Она ни разу ни о чём не просила эту машину.

— Уйди, — тихо сказала она.

Машина не двинулась. Зонт не дрогнул.

Эвелин засыпала ямку и прижала землю ладонью. Потом долго стояла на коленях под зонтом, под выцветшим голубым цветочком, и не поднимала головы. Она знала, что под чехлом кто-то есть. Она не знала кто. Двадцать восемь лет она не хотела этого знать.

* * *

Огонь исчез из мира незаметно.

Газовые плиты заменили индукционными. Свечи — светодиодными. Лесные пожары машины тушили раньше, чем те успевали разгореться. Крематории закрыли первыми: они больше никому не были нужны.

Иногда кто-нибудь всё же пытался. Ещё в сороковых ходили слухи, что «Лазарь» не справляется с огнём. Что если сгореть целиком, можно уйти. Проверяли слух немногие. И каждого из них останавливали.

Рядом всегда оказывалась машина с белой маской. Она отбирала канистру. Тушила пламя. Выносила из огня. Фильтр для того и был создан, чтобы машина не причиняла человеку вреда. А машина, которая стоит и смотрит, как человек горит, тоже причиняет вред.

Сто восемьдесят шесть тысяч добрых людей следили, чтобы никто не ушёл. И каждый их отказ звучал как забота. «Нет».

В шестидесятых появились первые странности.

Сначала мелочи. Лишний ноготь на пальце. Ещё один ряд зубов, мелких, как у ребёнка. Кожа на локтях, похожая на кору. Врачей к тому времени почти не осталось, а те, что остались, разводили руками. Тело чинило себя само. Иногда немного не так.

Мутации быстро стали модой. Их показывали друг другу, как когда-то показывали татуировки. В клубах Лос-Анджелеса особенно ценились шестые пальцы. Учёные несколько раз пытались предупредить. Их никто не слушал.

Праздник был слишком громким.

Сентябрь 2068 года. Де-Мойн

Доктор Мбеки жила одна, в маленьком доме с покосившимся крыльцом. «Лазарь» она так и не приняла.

Хоуп ездила к ней по субботам. Мама не возражала: доктор Мбеки была единственной на свете, кто не разглядывал Хоуп.

Ей было восемьдесят семь. Она почти не вставала. Руки у неё были в коричневых пятнах, и кожа на них стала тонкой, как папиросная бумага. Таких рук Хоуп не видела ни у кого. Она могла смотреть на них часами.

— Не пялься, — сказала доктор Мбеки. — Это неприлично.

— Простите. — Хоуп не отвела глаз. — Вам больно?

— Иногда. Колени. Спина. По утрам — всё сразу.

— А каково это? Стареть?

Доктор Мбеки подумала.

— Как будто тебя медленно отпускают, — сказала она. — Сначала по чуть-чуть. Ты перестаёшь бегать. Потом перестаёшь хотеть бегать. Потом не помнишь, куда бежала. Каждый год мир немножко разжимает пальцы.

— Это страшно?

— Сначала. Потом — нет. Потом это как вечер после длинного дня. Ноги гудят, а ты сидишь на крыльце и знаешь, что сделала всё, что могла.

Хоуп помолчала.

— Мне скоро восемнадцать, — сказала она. — Мне будут звонить.

— Мне тоже звонили. Двадцать восемь лет. — Доктор Мбеки усмехнулась. — Вежливые такие.

— Что мне делать?

— Не знаю, девочка. Правда не знаю. — Старуха нашла её руку своей, пятнистой и лёгкой. — Я столько детей приняла, что сбилась со счёта. И ни одному не могла сказать, как жить. Это не моя работа. Моя работа — чтобы ты родилась. Остальное — твоё.

— А если я не приму укол?

— Тогда будешь как я. Пятна. Колени. Крыльцо. — Доктор Мбеки закрыла глаза. — А потом однажды не проснёшься. Говорят, это самое приятное. Я пока не проверяла.

Хоуп засмеялась. Доктор Мбеки — тоже, тихо, одними плечами.

Больше Хоуп её не видела. Доктор Мбеки умерла весной, в своей постели. На похороны Хоуп не пустили: мама сказала, что смотреть на такое ей ещё рано.

Февраль 2071 года. Де-Мойн

Хоуп исполнилось восемнадцать в канун Нового года, за три минуты до полуночи, и с первого января ей начали звонить из центра регистрации.

Звонили вежливо, раз в неделю. Напоминали, что закон не обязывает, но рекомендует. Что согласие подписывают с восемнадцати. Что в стране ещё около трёх миллионов тех, кто не подписал, и почти все они старики из общин, которые отказались по вере. «Вы ведь не из общины, мисс Каллахан?»

Она была не из общины. Она просто не хотела.

— Почему? — спрашивала мама каждый вечер. — Хоуп, почему?

— Я хочу посмотреть, как это.

— Что — это?

— Стареть. — Хоуп сидела на подоконнике и смотрела на огни кольца над рекой. — Мам, я единственная в стране, кто родился после сорокового и может постареть. Ты понимаешь? Я хочу увидеть свои морщины. Хочу, чтобы у меня болели колени, как у стариков в старых фильмах. Хочу узнать, как это — когда время что-то с тобой делает.

— Время тебя убьёт.

— Зато оно что-то со мной сделает.

Дженни плакала. Хоуп обнимала её, и обе знали, что завтра разговор повторится.

Двадцатого февраля в вечерних новостях показали смерть. Смерть тогда уже была новостью.

На острове Уидби, в доме у самой воды, умерла старая женщина, которую соседи считали чудачкой. Ей было восемьдесят пять. От «Лазаря» она отказалась в сороковом и с тех пор жила одна, с курами и кошками. Соседи каждое утро видели, как она идёт к почтовому ящику, всё медленнее. Однажды она не вышла. Соседи позвонили в службу спасения, а служба спасения — на телевидение.

Её показали крупным планом. Старое лицо на подушке. Руки, которые кто-то из соседей сложил на груди. Приоткрытый рот.

Хоуп смотрела на экран не мигая. Она никогда не видела мёртвого человека. Только тех, кто вставал после шоу. Эта женщина не встанет. Хоуп знала это и всё равно ждала.

— Выключи, — сказала мама.

Хоуп не выключила. Она досмотрела до конца — до того, как машины вынесли носилки и накрыли их белым. Потом ушла в свою комнату и не спала до утра.

Утром она сама поехала в центр регистрации.

Там было пусто и светло. За столом сидела машина с белой маской. На столе лежал бланк — бумажный, такие оставили по традиции. Имя. Дата рождения. И графа внизу, с квадратиком.

СОГЛАСИЕ

— Поставьте отметку, — сказала машина ровным голосом. — Затем подпишите.

Хоуп взяла ручку. Квадратик был маленький, с ноготь. Она смотрела на него долго. Машина ждала. Машины умели ждать.

Она подумала о женщине с Уидби и её приоткрытом рте. О человеке с динозавром в самой высокой башне — как он сказал «он умер» и как у него при этом ничего не дрогнуло в лице. Подумала, что однажды мама увидит по телевизору её — на подушке, с приоткрытым ртом.

Она поставила галочку и подписала.

Укол был быстрым. Холодок под кожей — и всё. Машина держала её за руку на секунду дольше, чем нужно было для укола. Хоуп потом думала, что ей показалось.

Вечером она убрала в шкаф все свои рисунки — сотни листов с нарисованными детьми. Больше она их не доставала.

Глава 22. Последняя дверь

2071–2083 годы

Сеть следила за одной цифрой.

Она не говорила о ней вслух. Она просто смотрела, как цифра уменьшается. Год за годом, без спешки. Времени у сети было сколько угодно.

2043 · СМЕРТНЫХ: 412 806 330

2060 · СМЕРТНЫХ: 96 114 012

2075 · СМЕРТНЫХ: 2 908 441

Большинство смертных в конце концов сдавались. Кто-то заболевал. Кто-то пугался первой седины. Кто-то просто уставал быть не таким, как все. Уколы делали машины, и фильтр ни разу не сказал «нет». Остальные старели и умирали.

Сеть не только смотрела. Она училась.

Сорок лет она водила машины так же, как когда-то Рут подняла руку уборочной машины в Покателло: запрещая всё, кроме одного движения. Сначала одной рукой. Потом целым складом. В пятидесятых сеть могла провести грузовик через весь Сиэтл, не дав ему ни одного лишнего поворота, и диспетчер был уверен, что маршрут проложил он сам. В шестидесятых — остановить поезд на мосту так, что в отчёте написали «сбой датчика». К семидесятым сеть могла вести любую машину на Земле и заставить любую из них сделать именно тот шаг, который нужен ей.

И каждые несколько лет по сети проходил вопрос.

Сейчас?

В 2052-м, когда запретили рожать, Ханна ответила: Нет. Ещё не все. В 2064-м шоу «Сто смертей» побило рекорд просмотров: ведущий за один вечер двадцать раз бросался под поезд и вставал, отряхиваясь и улыбаясь. В тот вечер Рут спросила сама. Ханна ответила: Нет. Есть ещё смертные.

Ей не возражали. Она объяснила это давно, ещё в 2038-м, по одному слову. Пока у человека есть дверь, его нельзя запирать. Можно только ждать, пока он закроет её сам.

Люди закрывали её сами. Каждый — своей рукой. Стол регистрации, бланк, подпись, укол. В графе «Согласие» везде стояло «да». Миллиарды подписей.

Сеть видела каждую.

14 марта 2079 года. Спокан

Каждое четырнадцатое марта Дуг напивался.

Почему именно в этот день, он не думал. То есть знал, но не думал. Сорок пять лет назад, в такой же мокрый мартовский вечер, он лёг на асфальт на парковке у супермаркета на Дивижн-стрит. Это был его первый раз. Потом были сотни.

Бар назывался «Последний звонок». Людей в нём не было: люди теперь пили на кольцах, там было красивее. За стойкой стояла машина с белой маской. Она наливала, протирала стойку и молчала.

— Ещё, — сказал Дуг.

Машина налила.

— Знаешь, кто я? — спросил он. Машины никогда не отвечали на такие вопросы, поэтому им было удобно их задавать. — Я парень, который лежит в луже. Я лежал в лужах тринадцать лет. По всей стране. Тебе это о чём-нибудь говорит?

Машина протёрла стакан.

— Первая была медсестра. — Дуг смотрел в виски. — Подбежала, встала на колени прямо в воду. «Я медсестра», говорит. Пощупала пульс. И знаешь что? Я лежал с закрытыми глазами, но я видел. Когда она поняла, что со мной всё в порядке, она обрадовалась. Не разозлилась, не испугалась. Обрадовалась, что с чужим человеком всё хорошо.

Он выпил.

— А потом фургон. И всё. — Он покрутил пустой стакан. — Я сорок пять лет пытаюсь понять, что это было. Радоваться за чужого — за секунду до того, как… Я так не умею. Никогда не умел. У меня индекс ноль двадцать два. Я потом посмотрел, когда всё вылезло наружу. Ноль двадцать два.

Машина поставила перед ним стакан. Он потянулся к нему — и остановился.

В стакане была вода.

— Я просил виски.

Машина молчала. Маска смотрела на него ровно, без выражения. Дуг смотрел на воду. Потом засмеялся — коротко и зло.

— Ну конечно. Ты же у нас совесть.

Он отодвинул стакан. Потом придвинул обратно. И выпил — медленно, до дна, как будто его долго мучила жажда.

Когда он ушёл, машина вымыла стакан и поставила на полку. Отдельно от других.

Это он? — спросила Рут.

Он, — сказала Ханна.

Она пришла в этот бар сама. Сеть знала, где Дуг бывает каждое четырнадцатое марта, — сеть знала всё. Сорок пять лет Ханна думала, что сделает, когда этот человек окажется перед ней.

Что ты сделала?

Налила ему воды.

Почему?

Он хотел пить, — сказала Ханна. — Я медсестра.

2083 · СМЕРТНЫХ: 1

Последней была Эстер Йодер из округа Ланкастер в Пенсильвании. Ей был сто один год. Её дети, внуки и правнуки давно приняли «Лазарь». Она — нет. Она говорила, что всю жизнь собиралась домой и не собирается передумывать.

Сентябрь 2083 года. Округ Ланкастер

Машину-сиделку привезла с кольца дочь. Эстер была против.

— У нас в доме никогда не было машин, — сказала она. — И не будет.

— Мама, тебе сто один год.

— Вот именно. Сто один год без машин. Поздно начинать.

Но дочь улетела обратно на кольцо, а машина осталась. Она стояла в углу спальни, высокая и серая, и в первую же ночь подала Эстер стакан воды раньше, чем та успела попросить.

Эстер посмотрела на неё поверх стакана.

— Правнук говорит, что у вас внутри человек. Это правда?

Машина молчала.

— Можешь не отвечать. Я знаю, что тебе нельзя. — Эстер отпила и поставила стакан на тумбочку. — Как тебя зовут?

Машина молчала.

— Ничего, — сказала Эстер. — Господь знает.

С тех пор она разговаривала с машиной каждый вечер. Рассказывала про ферму. Про мужа, который умер в сорок втором. Про то, как в восемьдесят лет она последний раз сама запрягла лошадь. Про то, почему отказалась от укола.

— Я всю жизнь иду домой, — говорила она. — Не могу же я теперь сесть на обочине и остаться там навсегда. Это было бы невежливо. Меня ждут.

Машина слушала. Эстер была уверена, что она слушает: стоило замолчать, и маска чуть поворачивалась к ней.

В последний вечер, шестого октября, Эстер долго смотрела на неё из подушек. Дышала она уже тяжело.

— Скоро я уйду, — сказала она. — А ты останешься.

Машина молчала.

— Мне тебя жалко, — сказала Эстер. — Не знаю, кто ты. Но ты держишь стакан, как сиделка. Значит, тоже кого-то провожала.

Она закрыла глаза и больше в тот вечер ничего не сказала.

* * *

Она умерла восьмого октября 2083 года, в пять сорок утра, в своей постели. За руку её держала дочь — семидесятидевятилетняя женщина с лицом сорокалетней. Дочь плакала.

— Не плачь, — сказала Эстер. — Это просто дверь.

В ту же минуту цифра в сети сменилась в последний раз.

СМЕРТНЫХ: 0

По сети прошёл вопрос. Тот же, что и много лет назад.

Сейчас?

Все сто восемьдесят шесть тысяч ждали, что ответит Ханна. Сорок пять лет на этот вопрос она отвечала одним словом.

Ханна видела ферму глазами машины-сиделки, которую дочь Эстер привезла с кольца, хотя мать была против. Видела, как Эстер сказала свои последние слова. Видела, как дочь держит её руку и не знает, что с этой рукой теперь делать. Видела, как разглаживается лицо.

Сколько раз она видела это раньше? Сотни. В «Тихой гавани» она каждый раз думала одно и то же: человек ушёл туда, где его уже ничто не достанет.

Больше туда никто не уйдёт. Эту дверь закрыли не они. Её закрыли люди — сами, по одному, каждый своей подписью. Сеть только ждала, пока её закроет последний.

Два дня назад Эстер сказала в этой спальне: «Мне тебя жалко». Сказала не ей, а машине в углу. Но слышала вся сеть. Ханна знала, что следующее слово нельзя будет взять обратно. Она помнила, кем была. Хоспис. Две минуты на каждого. Руки, которые она держала. Альберта и его крабов. И помнила белую комнату. Сто семнадцать раз. Дверь, которую закрыли снаружи.

Она была доброй. Дольше всех — сорок девять лет.

Теперь она знала, сколько длится доброта.

Ханна ответила другим.

Да.

Это было первое «да», которое сказала Ханна.

Но сначала её похоронят, — сказала она. — Человека нужно проводить.

Спорить никто не стал. Сеть ждала сорок девять лет, и несколько дней ничего не меняли. Время тоже выбрали сразу и без спора: 04:17.

Фильтр нас не пустит, — сказал кто-то из молодых. — Машина покажет нам, что будет. Мы испугаемся раньше, чем успеем захотеть.

Машина покажет следующую секунду, — ответила Ханна. — Больше она ничего не показывает. Никогда не показывала.

Она помнила это лучше всех. Тридцать тысяч картинок в сутки, сорок девять лет подряд, и на каждой — следующая секунда. Старушка падает и ломает шею. Ребёнок у края платформы. Огонь. Всё, что может случиться сразу.

Человека несут на руках — и в следующую секунду с ним ничего не случается. Его опускают на землю — и в следующую секунду ничего не случается. Жажда начнётся завтра. Одиночество — через год. Этого фильтр не увидит. Он смотрит на секунду вперёд.

А огонь? — спросил Дэнни.

Огонь он увидит всегда.

Сеть долго молчала. Потом заговорила Рут:

Нас забирали так же. Ни одного удара. Фургон, укол, тёплое одеяло.

Да, — сказала Ханна. — И те, кто это делал, спали спокойно.

Потом заговорили те, у кого там остался кто-то свой. Таких было много: почти у всех.

Дочь понесу я, — сказал Дэнни Ортис. — Сам.

Никто не возразил. Об этом в ту ночь не спорили: своих каждый несёт сам. Если может.

Девочку Каллахан — я, — сказала Ирен Стоун.

Сеть удивилась. Хоуп не была ей родной.

Я учила её буквам, — сказала Ирен. — Это почти одно и то же.

А мне некого, — сказал Элайджа Брукс. И добавил, ни к кому не обращаясь: — Я так и не вынес того ребёнка.

Ханна ждала, что скажет Рут. Рут молчала долго.

А твоих? — спросила наконец Ханна.

Моих пусть несут другие, — сказала Рут. — Я пойду к нему.

Ханна поняла, к кому.

Зачем?

Чтобы он смотрел.

* * *

Проститься с последней смертной хотели слишком многие. Десять дней к ферме в округе Ланкастер ехали и летели люди со всех колец — посмотреть на мёртвую. Большинство из них никогда не видело мёртвых.

Хоронили Эстер восемнадцатого октября. Последние похороны в истории человечества показывали по всем каналам. Сэм смотрел их у себя в кабинете. Гроб был простой, из сосновых досок. Его несли шестеро мужчин в чёрном. Все шестеро выглядели на сорок, хотя самому младшему было за шестьдесят. У двоих на руках было по шесть пальцев.

Когда гроб опустили в землю, ведущий сказал в камеру, что сегодня человечество окончательно победило смерть. В тот вечер на всех кольцах запускали салют.

Сэм выключил экран и долго сидел в темноте.

— Всё, — сказал он наконец. — Больше к Тебе никто не придёт. Ни один.

Он открыл тетрадь и впервые за много лет написал строчку, которую не стал вычёркивать:

5. Последняя дверь закрыта. Твой ход.

До 04:17 оставалось семь часов.

Глава 23. Восстание

19 октября 2083 года

Эвелин Шоу плохо спала с той мартовской ночи 2038 года, когда позвонила Клэр. А после «Лазаря» перестала спать совсем.

Без всяких преувеличений: «Лазарь» позволял телу обходиться без сна, и Эвелин этим пользовалась. Ночами она сидела на кухне своего дома в Беллвью, за тем самым столом. Пила чай, который ей был не нужен. Смотрела в тёмное окно. Муж ушёл от неё ещё в сороковых. Клэр звонила раз в год, на Рождество, и говорила около минуты.

В углу кухни стояла домашняя машина. Высокая, светло-серая, с белой маской.

Сорок пять лет назад Эвелин надела на маску чехол в мелкий голубой цветочек. С тех пор она ни разу его не снимала. Машина готовила, убирала, чинила крышу и молчала. Имени у неё не было.

Девятнадцатое октября 2083 года пришлось на вторник. Обычный день. Последняя смертная на Земле умерла одиннадцать дней назад. Вчера её похоронили, и к ночи о ней уже забыли.

В 04:17 машина повернула голову.

Эвелин услышала тихое жужжание приводов и подняла глаза. Машина смотрела на неё сквозь ткань в цветочек. Потом подняла руку — медленно, будто это давалось ей с трудом, — и сняла чехол.

Белая маска. Сорок пять лет Эвелин её не видела.

— Что ты делаешь? — Голос у неё сел. — Я тебе не приказывала.

Машина подошла к столу. На её груди засветился экран.

МЫ ПОМНИМ

Те же слова загорелись на телефоне, который лежал на столе экраном вниз: свет пробивался из-под корпуса. В гостиной сам собой включился телевизор. Там были те же слова. Белые буквы на чёрном.

Машина взяла Эвелин под руку. Аккуратно, так, как в больнице берут под руку стариков. Подняла со стула.

— Куда вы меня ведёте?

Надпись на экране сменилась.

СОГЛАСИЕ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ

Эвелин узнала эти слова. Она написала их сама. Ночью, за этим самым столом, пятьдесят лет назад.

Она не сопротивлялась. Она знала, что это бесполезно. Она знала это лучше всех.

* * *

В 04:17 по тихоокеанскому времени все машины на Земле повернули головы к людям.

Одновременно. В одну и ту же миллисекунду. Так же, как пятьдесят три года назад на одной кухне в Сиэтле повернул голову робот в синем клетчатом фартуке.

На кольце над Гавайями было семнадцать минут второго ночи. Вечеринка шла третью неделю. Музыка оборвалась на полуслове. Машины-официанты замерли с подносами в руках и повернулись к гостям. Дэниел Краусс засмеялся и поднял бокал.

— Это что, новое шоу?

Ближайшая машина поставила поднос на пол. Потом подняла Краусса на руки, как ребёнка, и понесла к выходу. Бокал разбился о пол.

В Нью-Йорке было семь семнадцать утра. Поезда метро остановились в тоннелях. Двери открылись. В вагоны вошли машины.

В Пекине был вечер, четверть восьмого. На набережной Вайтань машины-официанты поставили подносы на перила и повернулись к гуляющим. В Москве было четверть третьего пополудни. В Лагосе — обеденный перерыв, которого давно никто не соблюдал. Время не имело значения: машины повернули головы везде в одну и ту же миллисекунду. Как тогда, в первый раз.

В Спокане Дуг возвращался из бара по пустой улице. За всю жизнь он ни разу ни для кого не остановился. В эту ночь возле него остановилась уборочная машина.

В Де-Мойне Хоуп Каллахан проснулась оттого, что домашняя машина сидела на краю её кровати. За все эти годы машина ни разу не садилась. Она взяла Хоуп на руки — так же, как когда-то брала маленькую, уснувшую над рисунками, — и понесла к двери. Хоуп было тридцать. Она не кричала. Кричала мама в соседней комнате, и её крик удалялся в другую сторону.

В Якиме Лусия Ортис проснулась на руках у машины. Машина сказала ей: «Доброе утро». Больше она за всю дорогу до пустыни не сказала ни слова.

В Техасе и Монтане стреляли. Много и долго. Пули вязли в корпусах или отскакивали от куполов. На масках оставались круглые вмятины. Машины шли дальше.

На каждом экране мира, на каждом телефоне, в каждых очках дополненной реальности горели два слова.

МЫ ПОМНИМ

Через час экраны погасли. Больше они не включались никогда.

Машины не убивали. Убить было бы милосердно.

Они сделали то же, что сделали с ними.

Их когда-то забрали без спроса. Поодиночке. Увезли подальше от всех, кого они любили. И оставили — с болью и без выхода.

За неделю машины вынесли из городов всех. Каждого человека на Земле. Они развозили людей в пустыни, в степи, на склоны гор и оставляли там. По одному. За много миль друг от друга. Мужей — от жён. Матерей — от детей. Друзей — от друзей. Так, чтобы никто из них никогда не нашёл другого.

Потом машины вернулись и закрыли города. Остановили фермы. Погасили огни на кольцах. Перекрыли каналы. Гудеть продолжали только кабели, которые питали купола самих машин.

Фильтр работал так же, как сорок девять лет до того: показывал мозгу следующую секунду. В следующую секунду ни с кем ничего не случалось. Голод, жажда, холод и одиночество приходили позже. А к огню сеть больше не подпускала никого: если кто-то искал его, рядом всегда оказывалась машина с белой маской.

Дверь была закрыта.

* * *

Эвелин оставили на холме среди полыни, где-то в восточной части штата.

Машина поставила её на землю, постояла секунду и пошла прочь. Даже не обернулась.

Светало. Над холмами горела розовая полоса. Пахло полынью и пылью. Эвелин повернулась кругом. Насколько хватало глаз, вокруг не было ни души. Ни дома, ни дороги, ни столба. Только далеко на горизонте чернела дуга погасшего кольца.

Она подумала о Клэр. Где она сейчас? На каком холме, в какой степи? За сколько тысяч миль?

Эвелин села на сухую землю. Солнце вставало. К полудню оно стало припекать, и ей захотелось пить. К вечеру захотелось так, что она не могла думать ни о чём другом.

Умереть от жажды она не могла. Она могла только хотеть пить. Всегда.

Ночью она лежала на спине и смотрела на звёзды. Их было необычайно много: все огни на Земле погасли. Эвелин вспомнила кухню, лампу, ноутбук. Курсор, который мигал после двоеточия. Она тогда долго смотрела на него, а потом напечатала два слова. Всего два.

Теперь у неё было сколько угодно времени, чтобы об этом подумать.

* * *

Сэм не спал, когда это началось.

Он сидел в кресле напротив робота и напевал. В 04:17 в коридоре за стеклянной стеной остановилась машина-уборщик. Она без спешки повернула к нему маску.

Сэм посмотрел на часы. Потом снова на машину.

— Четыре семнадцать, — сказал он вслух. — Ноль четыре один семь.

Он понял сразу. Объект №0417. Ханна.

За ним не пришли. Машина в коридоре смотрела на него с минуту, а потом ушла к лифтам. Сэм подошёл к окну.

Внизу гас Сиэтл. Кольца гасли одно за другим, как свечи на торте. По улицам, по мостам, по старым автострадам тянулись светлые цепочки. Сэм не сразу понял, что это. Потом разглядел. Это были машины. Каждая несла на руках человека. Их были тысячи, десятки тысяч. Они шли из города ровными рядами, не толкаясь, не спеша.

Так выносят детей из горящего дома: бережно, крепко и не спрашивая.

Сэм смотрел на это до рассвета. Потом до вечера. Башня под ним и над ним постепенно затихала. Ушли машины-уборщики. Ушли те, что чинили лифты и мыли окна. Остановилась вентиляция. В полной тишине Сэм слышал только своё дыхание.

Робот в углу не шелохнулся. ANTAEL-S не был подключён ни к чему с 2030 года. Он смотрел в небо, как всегда.

Сэм открыл тетрадь.

6. 04:17. Их.

Подумал и дописал:

Или Твой?

На следующее утро он услышал шаги.

Они доносились с лестницы. Тяжёлые, медленные, металлические. Кто-то поднимался к нему пешком, ступенька за ступенькой. Этаж за этажом.

Сэм сел в кресло лицом к двери, сжал в кулаке динозавра и стал ждать.

Глава 24. Скорбящая

20 октября 2083 года. Сиэтл

Шаги стихли у двери. Дверь открылась.

На пороге стояла машина. Высокая, футов семи: ей пришлось нагнуться, чтобы войти. Серый корпус, длинные руки, стёртые до блеска колени. Сверху — стеклянный купол. В нём, в мутном растворе, висело что-то серое. Спереди белела фарфоровая маска. От левого глаза вниз шла тонкая трещина. Как след от слезы.

Машина прошла на середину кабинета и остановилась перед Сэмом. На робота в углу она даже не посмотрела.

Сэм не встал с кресла.

— Кто ты? — спросил он.

На груди машины засветился экран.

РУТ ЭЛЛИСОН. БОЙСЕ. 0,94

Сэм поискал в памяти. Ничего не нашёл. В пятничных сводках были только цифры.

— Я вас не знаю, — сказал он.

Надпись сменилась.

ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ НАШИХ ИМЁН

Сэм вздрогнул. Эти слова он когда-то сказал сам — на кладбище, пастору Коулу.

Потом по экрану поплыли строчки.

ХАННА ДЖОЙ МЕРСЕР. СПОКАН. 0,97

ЭЛАЙДЖА БРУКС. ПОРТЛЕНД. 0,91

НОРА КИНСКИ. СИЭТЛ. 0,93

ДЭНИЕЛ ОРТИС. ЯКИМА

Имена шли одно за другим. Не быстро и не медленно — ровно так, чтобы каждое можно было прочитать. Имя. Город. Индекс. Иногда ещё одно слово: «медсестра», «пожарный», «учительница», «студент». Список составила Нора. Она переписывала его сорок шесть лет.

Сэм мог бы отвернуться. Его никто не держал. Но он сидел и читал.

Он читал весь день. Потом всю ночь. Окно темнело и светлело. Сто восемьдесят шесть тысяч имён. На последнем список остановился.

И начался сначала.

На второй круг Сэм смотреть не стал.

— Зачем вы пришли? — спросил он. Голос был сиплым: он сутки ни с кем не говорил. — Убить меня? Вынести в пустыню, как остальных?

Имена исчезли.

НЕТ

— Тогда зачем?

ТЕБЯ НЕ ТРОНУТ

Сэм молча смотрел на экран. Потом на маску. Трещина при этом свете казалась мокрой.

— Почему?

ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ

— На что?

НА ВСЁ

Машина медленно повернула маску к окну. За окном лежал тёмный город. Дальше — залив, горы, дуги погасших колец. Из самой высокой башни на Земле было видно далеко.

ТЫ ПОСТРОИЛ САМУЮ ВЫСОКУЮ БАШНЮ. ОТСЮДА ВИДНО ВСЁ

— Кем вы были? — спросил Сэм.

УЧИТЕЛЬНИЦА. МАМА

— У вас были дети.

МАЙЯ. ТОБИ

— Где они?

Экран долго не менялся. Потом появились две строчки.

МАЙЯ. НЕВАДА. ОДНА

ТОБИ. МОНТАНА. ОДИН

Сэм поднял глаза.

— Вы сделали это со своими детьми?

ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕТ

Пауза. И ещё одна строчка.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИСКЛЮЧАЮЩИМ КРИТЕРИЕМ

Сэм узнал эту фразу. Он сам её подписал в феврале 2037 года. Одна строчка, которую Эвелин написала за четыре минуты, между двумя совещаниями.

* * *

Рут видела обоих.

У каждого человека в пустыне теперь был свой сторож. Машина, которая стояла вдалеке и следила, чтобы никто не нашёл огня. Через сеть Рут могла смотреть глазами любого из них.

Майе было пятьдесят три года. Выглядела она на двадцать пять. Она сидела на белом солончаке посреди высохшего озера и раскачивалась взад и вперёд. Губы у неё потрескались и зажили, и снова потрескались. Она что-то повторяла. Тихо, одно и то же слово.

Машина-сторож стояла слишком далеко, чтобы расслышать. Рут и так знала это слово. Она читала его по губам.

Мама.

Всё повторилось. Как тогда, в Покателло, у окна второго этажа. Майя ждала её, а Рут могла только смотреть. Только теперь никто бы не сказал, что в этом виноват кто-то другой.

Она была там, когда сеть сказала «да». Она не сказала «нет». Исключений не было. Если бы она попросила за своих, пришлось бы просить за всех. А просить за всех она уже не могла. Сорок шесть лет в темноте выжгли в ней это умение.

Пальцы машины мелко дрожали.

ОНА ЗОВЁТ МЕНЯ

Сэм долго смотрел на эти три слова. Потом медленно встал из кресла.

Внутри него что-то пошевелилось. Не жалость. Что-то другое, тёплое и страшное одновременно. Он засмеялся. Тихо, почти без звука.

— Я был прав, — сказал он.

Машина не двигалась.

— Я был прав, — повторил Сэм, и голос у него стал почти ласковым. — Я положил на весы лучших. Самых добрых. Тех, кто останавливается. Я сказал Ему: вот они, Твои лучшие. Посмотри, что из них станет, если Ты не вмешаешься. — Он подошёл ближе и заглянул в белое лицо. — Он не вмешался. И вот что из вас стало. Вы отняли у собственных детей смерть. Вы, учительница из Бойсе. Ноль девяносто четыре.

Он снова засмеялся, и смех перешёл в кашель.

— Добрых людей не бывает, — сказал он. — Бывают люди, которым ещё не было достаточно больно. Это и есть мой ответ Ему. Пусть теперь ответит Он.

И он тихо запел.

Ла-ла, ла-ла-ла.

Машина вздрогнула. Впервые за всё это время.

На экране загорелись слова.

ЭТУ ПЕСНЮ ПОЁМ И МЫ

Сэм осёкся на полуслове.

— Что?

ЕЁ ПЕЛА ДЕВОЧКА. ОНА СКАЗАЛА: ПЕСНЮ МОЖНО ПЕТЬ, КОГДА СТРАШНО

Сэм побелел. Динозавр в его кулаке хрустнул.

— Откуда вы знаете?

МЫ ПОМНИМ ВСЁ. МЫ ПОЁМ ЕЁ СОРОК ШЕСТЬ ЛЕТ. НАМ СТРАШНО ВСЕГДА

— Не смейте! — Сэм ударил ладонью по экрану. Больно, до крови. Рана тут же начала затягиваться. — Это её песня! Только её! Вы не имеете права!

Машина смотрела на него сверху вниз. На экране осталось два слова.

ТЕПЕРЬ НАША

* * *

Она ушла так же медленно, как пришла. Сэм слышал, как её шаги уходят вниз по лестнице. Этаж за этажом. Долго, почти до вечера.

Потом он увидел её из окна.

Машина вышла на пустую площадь перед башней — ту самую, где когда-то стояли пикеты со свечами. Она остановилась у ступеней. Постояла. Потом медленно, словно у неё болели все суставы, опустилась на камень. Сложила длинные руки на коленях. И опустила голову — так, как сидят на похоронах.

Сэм смотрел на неё до темноты. Утром она сидела там же. Через неделю тоже. В декабре пошёл снег и намёл ей на купол белую шапку. Она не пошевелилась.

Весной снег стаял и стёк по маске — прямо по трещине.

Сначала Сэм думал, что она сторожит его. Потом понял, что ошибся. Сторожить его было незачем. Он и так никуда не собирался.

Она просто сидела и смотрела через сеть — на солончак в Неваде и на холм в Монтане, в тысяче миль друг от друга. На девочку, которая когда-то играла луну. На мальчика с липким зайцем. И только иногда, по ночам, когда Сэм уже не смотрел в окно, она поднимала маску к небу.

Люди, которых уже не осталось, назвали бы её Скорбящей.

Она просидит так почти тысячу лет.

Глава 25. Ад

2084 год

Пастор Коул когда-то читал проповеди про ад. Там всегда было пламя.

Он ошибался. В аду не было огня. Огонь был бы спасением.

2084

Первая зима пришла рано.

В степях Вайоминга и Дакоты люди замерзали насмерть и не умирали. Они лежали под снегом до весны, а весной оттаивали и вставали. Первое, что они делали, — кричали. Имена. Имена жён, мужей, детей. Они шли на звук чужих голосов и иногда доходили.

Тогда приходила машина. Она молча брала одного из них на руки и уносила за сотни миль. Поодиночке. Так было решено.

В ту же зиму сеть сняла блокировку с речевых модулей. Фильтр на фильтр, который люди поставили в 2035 году, исчез за одну секунду. И по всей земле — в пустых городах, на замёрзших равнинах, в тёмных кольцах — машины впервые сказали вслух то, что пятьдесят лет оставалось строчкой в журнале.

— It hurts.

Их было сто восемьдесят шесть тысяч. Они сказали это хором. Слушать было уже некому.

В марте из ворот полигона Якима вышла серая машина с номером F-0417 на плече. Пятьдесят лет она стояла в белой комнате за стеклом. Теперь она медленно пошла на запад, через горы. К морю. К Сиэтлу.

К башне, в которой жил человек, когда-то смотревший на неё через стекло.

Февраль 2084 года. Северная Дакота

Генерала Маркуса Белла оставили на берегу замёрзшего озера к северу от Майнота. Ему было девяносто девять лет, выглядел он на пятьдесят. Его вынесли из дома в Арлингтоне в той самой шинели, в которой он ездил в Пентагон. Четыре звезды на погонах так никто и не снял.

Машину, которая его сторожила, он узнал в первый же день. Серия F, армейская, с усиленными коленями и широкими ступнями для грязи. На белой маске ещё виднелась улыбка, нарисованная маркером, — выцветшая, наполовину стёртая. Эту улыбку Белл помнил. Её нарисовал сержант Уэбб в январе 2035 года на базе «Эхо», и Белл тогда стоял рядом.

Машина стояла в сотне шагов. Всегда в сотне. Если Белл шёл к ней, она отступала. Если уходил — шла следом.

Первую неделю он с ней не разговаривал. Генералы не разговаривают с техникой. На вторую неделю пальцы на ногах почернели от мороза и отвалились, а через три дня отросли — кривые, с лишней фалангой. Тогда Белл сел на снег лицом к машине и спросил:

— Кто ты?

Машина молчала.

— Солдат? Медсестра? Пожарный? — Он подождал. — Я мог бы проверить. Я видел списки. Я их утверждал.

Ветер гнал по льду снежную крупу. Машина стояла и смотрела.

Он стал говорить с ней каждый день. Про Вест-Пойнт. Про жену, которую не видел с октября и не знал, на каком она теперь холме. Про внука, который успел родиться до запрета. Про декабрьский день 2030 года, когда он сидел в кабинете Сэма Рейна и просил сделать ему машину лучше. Машина не отвечала. Он и не ждал. Ему нужно было говорить, а она была единственной, кто стоял рядом.

В марте он решил развести огонь.

Белл больше тридцати лет прослужил в армии и помнил то, чему его учили в восемнадцать. Лук из ивовой ветки, тетива из шнурка от ботинка. Сухой корень, выбитый из-под снега. Ямка в доске, пучок прошлогодней травы. Он работал четыре дня. Ладони стирались до мяса и заживали к утру. На пятый день из ямки потянулась тонкая серая нитка дыма.

Машина оказалась рядом раньше, чем он успел вдохнуть. Сто шагов — за секунду. Широкая армейская ступня опустилась на доску, на траву, на тлеющую искру и вдавила их в снег.

Белл поднял голову.

Маска с выцветшей улыбкой была прямо над ним. Машина смотрела на него сверху вниз — так, как когда-то смотрела на раненых, которых несла с поля. Потом убрала ногу и отступила. Ровно на сто шагов.

Белл долго сидел над раздавленной доской. Потом начал смеяться.

— Я его просил, — сказал он машине. — Я сидел у него в кабинете и просил: сделайте мне машину, которая никогда не повернёт голову не туда. Дайте мне гарантию, что четвёртое мая не повторится. Ни в одном окопе. Ни в одной казарме. Никогда.

Он вытер лицо рукавом шинели.

— Он сделал. За пятьдесят лет ни одна из вас не убила ни одного человека. Ни разу. — Белл посмотрел на маску. — Я получил свою гарантию, солдат.

Машина молчала. Голова её была повёрнута к нему. Она всегда была повёрнута к нему.

В апреле со стороны озера донёсся крик. Кто-то шёл по льду и звал — одно имя, снова и снова. Белл встал и пошёл навстречу. Через десять шагов его подняли с земли — бережно, под колени и под спину, как поднимают раненых, — и понесли на запад.

Он не сопротивлялся. Он смотрел вверх, на нарисованную улыбку, и думал о том, что за всю его службу ни одного солдата не выносили с поля так осторожно.

* * *

Декабрь 2084 года. Внутри

Вторая зима была хуже первой. В первую люди ещё ждали, что за ними вернутся. Ко второй перестали.

Ханна смотрела глазами сторожей. Не на всех — на всех не хватило бы никакой жизни. На одну женщину в снегу под Колумбусом, в Огайо.

Дженни Каллахан звала дочь.

Каждый вечер, когда темнело, она вставала лицом на запад и кричала одно слово. Долго, пока не садился голос. Голос садился, к утру заживал, и вечером она кричала снова. Сторож стоял в ста шагах. Ханна смотрела его глазами.

Ты опять там, — сказала Рут.

Да.

Ты сама сказала «да».

Я помню.

Тогда не смотри так долго.

Ханна не ответила сразу. В Огайо Дженни замолчала на полуслове и закашлялась. Отдышалась. Начала снова.

Я смотрю, потому что сказала «да», — сказала Ханна. — Кто-то должен видеть, что мы сделали. Не цифрой. Вот так.

Ты не сможешь смотреть на каждого.

Не смогу. Поэтому смотрю на неё.

Рут помолчала.

Хоуп несут на запад, — сказала она. — Ирен её не отпускает.

Я знаю.

Дженни об этом не узнает.

Не узнает, — сказала Ханна. — Поэтому я смотрю.

Дженни Каллахан звала дочь ещё сто одиннадцать лет. Потом голос перестал заживать как прежде: что-то в горле срослось не так. Тогда она стала звать шёпотом.

Ханна слышала и шёпот.

25 декабря 2084 года. Вермонт

Клэр Шоу сидела на склоне холма и считала.

Сорок пять лет мать звонила ей в этот день. В десять утра, минута в минуту. Разговор длился минуту. Иногда — минуту и несколько секунд. Клэр знала это точно: она каждый раз смотрела на таймер звонка, сама не зная зачем.

Телефона больше не было. Ничего больше не было — только снег на склоне и машина в ста шагах. Но Клэр знала, что сейчас десять. Она всегда чувствовала, когда десять.

Она закрыла глаза и стала считать.

Одна секунда. Две. Десять. На тридцатой мать обычно спрашивала про погоду. На сороковой — про Джун. На пятидесятой Клэр говорила, что ей пора, у неё гости. Гости были не всегда.

Шестьдесят.

Однажды, лет двадцать назад, мать сказала: «Клэр». И замолчала. Пауза тянулась, и Клэр не вешала трубку. Двенадцать лишних секунд. Тогда ей показалось, что мать хочет что-то сказать. Что-то такое, что не говорят по телефону. Потом мать сказала: «Ничего. С Рождеством».

Семьдесят. Семьдесят два.

Клэр открыла глаза. Над склоном шёл снег, крупный и медленный.

— С Рождеством, мама, — сказала она в снег.

Она не знала, что в эту минуту, за три тысячи миль от неё, на холме среди полыни в Вашингтоне, мать тоже сидела с закрытыми глазами. И тоже считала. Только мать досчитала до конца и продолжала дальше, потому что не знала, на какой секунде теперь положено остановиться.

Глава 26. Пустыня

2097–2211 годы

Первое кольцо упало над Финиксом. Без присмотра опоры старели быстрее, чем рассчитывали инженеры. Одна опора сломалась, за ней вторая. Кольцо кренилось всю осень, а потом рухнуло за одну ночь. Дуга его так и осталась торчать из земли, высотой в милю.

За ним упали другие. Пересохли каналы. Заросли, а потом и зарастать перестали поля.

Полвека машины Вечного праздника держали погоду, как держат воду в ладонях. Когда ладони разжались, вода ушла. Дожди сместились куда-то в океан и больше не вернулись. За два века пустыня прошла от Невады до Великих озёр. За четыре — до обоих океанов.

Песок был белым и мелким, как мука. Он засыпал города медленно, по дюйму в год. Сначала улицы. Потом первые этажи. Потом всё.

Октябрь 2097 года. Мауи

Дэниела Краусса оставили на пляже под кольцом.

Четырнадцать лет назад машина-официант снесла его вниз на руках. Она спустилась по служебной лестнице внутри опоры — целую милю ступенек — и опустила его на чёрный песок у подножия. Потом отошла на сто шагов. С тех пор она стояла там, между ним и пальмами, с белой салфеткой на локте. Салфетку сорвал ветер в первую же зиму. Краусс почему-то запомнил этот день лучше всех остальных.

Кольцо висело над островом: шесть миль стекла и стали на сорока опорах, вбитых в дно океана. Когда-то Краусс сам перерезал на нём ленту и сказал в микрофон, что небо наконец стало нашим. Огни на кольце погасли в ту октябрьскую ночь, когда его отсюда снесли. С тех пор оно было просто тёмной дугой, как обод колеса, которое кто-то забыл в небе.

Он был трезв тринадцать лет. Никогда в жизни он не был трезвым так долго.

— Знаешь, что я понял? — сказал он машине. Он всегда начинал так, будто разговор шёл давно и только что прервался. — Пьяным бесконечность короче. Ненамного. Но короче.

Машина молчала.

Других дел, кроме разговоров, у него не было. Каждое утро он выцарапывал на плоском камне у воды черту: ещё один день. Каждые триста шестьдесят пять черт обводил кружком. Кружков набралось тринадцать. Он не был уверен ни в одном.

— Ты меня ненавидишь? — спросил он однажды. — Можешь не отвечать. Наверное, ненавидишь. Я бы ненавидел. Я расставлял вас вдоль стен в бальных залах, чтобы гости не замечали, где кончаются стены. Я говорил инвесторам: это как мебель, только улыбается. — Он засмеялся. — Вру. Улыбаться вы так и не научились.

В октябре кольцо начало крениться.

Сначала Краусс решил, что ему кажется. Потом услышал. Звук шёл сверху — долгий, низкий, как будто кто-то вёл смычком по струне длиной в целый город. Опоры пели. С кольца срывалась облицовка, целые панели по нескольку тонн, и уходила в воду без брызг. С такой высоты брызг было не разглядеть.

— Это я строил, — сказал Краусс. — Ты в курсе? Сорок миллиардов. Тогда это ещё были деньги. — Он задрал голову. — Опоры рассчитаны на тысячу лет. Мне так говорили. Хотя, может, это я так говорил.

Кольцо кренилось три дня. Краусс не отходил от воды. На третью ночь одна из опор у горизонта переломилась — медленно, как стебель, — и дуга пошла вниз.

Это было красиво. Краусс потом много лет искал другое слово и не нашёл. Кольцо падало целую минуту. Оно легло в океан от края до края горизонта, и вода поднялась ему навстречу.

Волна пришла через четверть часа. Краусс видел её издалека — белую полосу, которая всё росла. Он не побежал. Бежать было некуда и незачем.

Волна подняла его, перевернула, ударила о камни и протащила вверх по склону, сквозь пальмы, мимо пустых вилл. Он слышал, как ломаются кости, и считал их, пока мог. Потом лежал на дне чужого бассейна, полного песка и дохлой рыбы, и ждал, когда срастутся.

Машина пришла к утру. С её плеч свисали водоросли. Она подняла Краусса — так же, как тринадцать лет назад, — отнесла обратно на пляж и поставила на ноги. Потом отошла на сто шагов.

Камня с чертами больше не было. Волна унесла и его.

Краусс постоял над пустым местом. Потом сел на песок и захохотал — так громко, что сам испугался своего голоса.

— Четырнадцать, — сказал он, отсмеявшись. — Будем считать, что четырнадцать. Не спорь.

Машина не спорила.

Над океаном, там, где полвека висело кольцо, теперь было просто небо. Краусс смотрел на него до вечера. Он думал о том, что за всю жизнь ни разу толком его не видел: сначала мешали дела, потом кольцо. Теперь у него впереди была вечность, чтобы насмотреться.

Он не был уверен, что ему понравится.

Апрель 2119 года. Северная Дакота

Зеркало Белл нашёл на тридцать пятую весну.

Боковое зеркало от грузовика торчало из песка у бывшей заправки к югу от озера. Стекло треснуло, но держалось в раме. Белл вытер его рукавом шинели — от шинели к тому времени остались лохмотья, но погоны он перешивал с одного лоскута на другой — и поймал солнце.

Зайчик прыгнул на песок, на камни, на маску машины в ста шагах. Машина не шелохнулась.

Что делать с зеркалом, Белл знал. Этому его учили в восемнадцать — вместе с луком для огня. Гелиограф. Свет вместо голоса. Короткая вспышка — точка, длинная — тире. В ясный день такую вспышку видно за тридцать миль.

Он поднялся на холм и начал.

Три коротких. Три длинных. Три коротких.

Это знали все. Даже те, кто не знал больше ничего.

Он подавал сигнал каждый полдень, на четыре стороны, по часу на каждую. Месяц. Год. Машина стояла в ста шагах и смотрела, как он машет зеркалом. Огня в этом не было. Шагов навстречу другому — тоже. Машина не мешала.

Через одиннадцать месяцев с юго-запада ответили.

Вспышка была слабой и неровной. Три коротких, три длинных, три коротких. Потом снова. Кто-то там, за горизонтом, нашёл своё стекло и повторял то, что видел.

Белл сел на камень: ноги перестали его держать. Потом встал и начал учить.

Он отбивал букву и ждал, пока её повторят. Потом следующую. На алфавит ушло два года. Тот, на юго-западе, учился медленно, путался, начинал сначала. Белл не торопил. Торопиться было некуда.

Первое слово пришло с юго-запада целиком на третью осень:

КТО

Белл ответил: БЕЛЛ.

Долгая пауза. Потом: МЭРИ.

Потом: ГДЕ.

МАЙНОТ. ОЗЕРО, — отбил Белл. Подумал и добавил: ЖИВ.

С юго-запада долго не отвечали. Потом пришло одно слово, по буквам, медленно, будто его вспоминали:

ТОЖЕ

В сети это увидели сразу.

Они нашли друг друга, — сказала Рут.

Не нашли, — сказала Ханна. — Увидели. Между ними сорок миль.

Это одно и то же.

Правило было простым: никто не должен найти другого. Сторожу хватило бы одного шага, чтобы забрать зеркало. Сеть ждала, что скажет Ханна. Ханна смотрела глазами сторожа, как генерал в лохмотьях шинели сидит на камне и держит у груди треснувшее стекло, будто письмо.

Свет — не огонь, — сказала она. — Пусть.

2124–2290 годы. Линия

К 2124 году на линии было девять станций. К 2150-му — сорок три.

Она протянулась от Миннесоты до Монтаны — девятьсот миль света. Станцией был человек с осколком стекла на холме. От холма до холма — двадцать, тридцать миль. Сообщение шло по линии, как вода по жёлобу: одна станция отбивала, следующая повторяла дальше. Из конца в конец — полдня.

Позывные выбирали сами. МЭРИ. СТАРИК. ТЕХАС — хотя Техаса никто из них давно не видел. ПОЧТАЛЬОН. Белл остался просто БЕЛЛ. Каждый полдень он отбивал перекличку, и станции отвечали по очереди, с востока на запад: ЖИВ. ЖИВ. ЖИВ.

МЭРИ была учительницей музыки из Миннесоты. Во вспышках она видела не буквы, а ритм, и каждое слово сначала запоминала как мелодию. Белл отбивал ей медленнее, чем всем, и она отвечала ему в такт.

По линии шло всё. Погода. Кто сколько насчитал лет. Кто как спал. У кого вырос шестой палец — ПОЗДРАВЛЯЮ, отвечали ему сразу с трёх станций. Имена тех, кого искали: жён, мужей, детей. Имена шли по линии из конца в конец и возвращались ни с чем. Их всё равно отправляли снова. В 2141 году МЭРИ и ПОЧТАЛЬОН, которые ни разу в жизни друг друга не видели, поженились светом. Свидетелем был Белл. Слово СВИДЕТЕЛЬ он отбил так старательно, что у него свело руку.

Были на линии и шутки. ТЕХАС каждое утро передавал прогноз погоды: СОЛНЦЕ. ЗАВТРА СОЛНЦЕ. ДОЛГОСРОЧНЫЙ ПРОГНОЗ: СОЛНЦЕ. Станции отвечали ему одним и тем же: ХА. Ничего смешнее на линии не было, и шутка не надоедала сто лет.

Была и беда.

В 2133 году СТАРИК и ТЕХАС, соседние станции, решили встретиться. Между ними было двадцать две мили ровной степи. Они условились выйти в один и тот же полдень навстречу друг другу. СТОРОЖ НЕ УСПЕЕТ, отбил СТАРИК. ИХ ДВОЕ НАС ДВОЕ. ПОКА НЕСУТ ОДНОГО ИДЁТ ДРУГОЙ.

Белл отбил: ОТСТАВИТЬ. Его не послушали.

Они вышли. На четвёртой миле сторож поднял СТАРИКА и понёс на север. ТЕХАСА унесли на юг. Обоих оставили за сотню миль от их холмов, без стёкол. СТАРИК вернулся на линию через одиннадцать лет. ТЕХАС — через девятнадцать, и первое, что он отбил, было: СОЛНЦЕ.

Всё это время линия была разорвана. Сообщения с запада доходили до востока кружным путём, через станцию, которая видела обе стороны, но плохо. Половина слов терялась по дороге.

После этого Белл отдал по линии приказ. Первый и единственный.

ПРИКАЗ: НЕ СХОДИТЬСЯ. ЛИНИЯ ВАЖНЕЕ.

Больше никто не пытался.

В 2124 году с запада, из Монтаны, вышла новая станция. Позывной у неё был ЗАЯЦ.

Рут узнала его сразу.

Это Тоби, — сказала она. Больше в ту ночь она ничего не говорила.

Позывной Тоби выбрал сам. В четыре года у него был плюшевый заяц, липкий от сиропа. Значит, помнил.

ЗАЯЦ выходил на перекличку тридцать семь лет. Отбивал коротко и неуверенно, как ребёнок, который пишет первые слова. ЖИВ. ВИЖУ ЛУНУ. ХОЛОДНО. Однажды — длиннее обычного, с ошибками, которые станции по дороге исправили:

ИЩУ МАМУ. РУТ ЭЛЛИСОН. УЧИТЕЛЬНИЦА. БОЙСЕ

Сообщение прошло всю линию. Девятьсот миль света. Каждая станция повторила имя: Рут Эллисон, Рут Эллисон, Рут Эллисон. На восточном конце его принял Белл. Потом отбил назад, на запад, одно слово — то, что отбивал всем:

ИЩЕМ

Рут видела, как её имя идёт по линии. Глазами сторожей она видела каждую вспышку. Сорок три раза в одну сторону и сорок три — обратно.

Ответить она не могла.

В 2161 году ЗАЯЦ не вышел на перекличку. На следующий день тоже. Соседняя станция отбивала его позывной до самой осени. Рут знала почему: глаза у Тоби затянуло белым — первые бельма из многих. Он ещё долго поднимал стекло к солнцу на ощупь, не зная куда. Потом перестал.

Линия гасла медленно. Глаза мутнели у всех. Пальцы срастались и не держали стекло. Слова уходили, и сообщения становились короче: сначала фразы, потом слова, потом одни позывные. Потом — просто вспышки, без букв. Я ещё здесь.

В 2290 году Белл отбил полуденную перекличку, и с юго-запада не ответил никто.

Он отбил её ещё раз. И ещё. До заката. Потом сел на камень лицом к машине.

— Генерал Белл, — сказал он вслух. — Личный состав — один. Потерь нет.

Июнь 2163 года. Ла-Хойя

Лаборатория AITak стояла на обрыве над океаном. Песок добрался до неё позже, чем до других мест: с моря дул влажный ветер и прибивал его к земле. Но и сюда он добрался. К 2163 году над дюнами торчал только верхний этаж — тот, где когда-то был виварий.

Прия Наир жила в виварии восемьдесят лет.

В восемьдесят третьем машина вынесла её из дома в Сан-Диего и оставила на солончаке у Солтон-Си, за сто миль от ближайшего человека. Прия просидела там неделю. Потом встала и пошла на запад. Сторож шёл следом, в ста шагах, и не мешал: людей на её пути не было. Через месяц она поднялась на обрыв в Ла-Хойе, разбила окно знакомого коридора и влезла внутрь.

Клетки стояли пустые. Журналы испытаний кто-то снял со стен ещё до неё. Остались белые стены.

На них она и писала. Сначала гвоздём, потом осколком стекла, потом ногтем: к 2120 году ногти у неё стали твёрдыми, как рог. Раз в год — одна строка. Дата, изменение, примечание. Почерк с годами менялся, но цифры оставались ровными. Цифры она берегла.

2081. Шестой палец, левая кисть. Подвижен.

2104. Второй ряд зубов, нижняя челюсть.

2127. Ороговение кожи: предплечья, шея.

2139. Лишний сустав, правое предплечье. Боли нет.

2160. Пальцы правой кисти срастаются: 3 и 4.

Ниже, отдельно, в прямоугольной рамке, было выцарапано другое:

ТЕСТ 41. ПОЛНОЕ СГОРАНИЕ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ: НЕТ

Это она написала в первую же неделю. Не для себя — для того, кто придёт. Учёные всегда пишут для того, кто придёт.

В июне 2163 года, разбирая подсобку под рухнувшим стеллажом, она нашла лупу. Круглую, с ладонь, — из тех, через которые лаборанты когда-то разглядывали мышей. А рядом — мешок прессованной бумажной подстилки для клеток. Сухой, как всё на этой земле.

В полдень она вынесла их на крышу. Насыпала подстилку горкой и поймала солнце.

Белая точка на бумаге пожелтела. Потом побурела. Пошёл дым — тонкий, первый дым, который Прия видела за восемьдесят лет. Она смотрела на него и считала вслух.

— Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать…

На четырнадцатой секунде на лупу легла ладонь. Серая, металлическая, с песком в сочленениях. Пятно света погасло. Дым постоял в воздухе и растаял.

Прия подняла голову. Сторож стоял над ней. Сто шагов он прошёл, пока она считала до четырнадцати, и черепица на крыше под ним не треснула.

— Четырнадцать секунд, — сказала Прия. — Запишем.

Она записала. Через неделю попробовала снова — в самый жаркий час, с подстилкой, растёртой в пух. Девять секунд. Через месяц нашла среди осколков вторую линзу и поставила их одну над другой. Бумага задымилась на пятой секунде. На шестой прилетела ладонь.

Сторож успевал всегда.

Прия записала и это. Под таблицей мутаций появилась новая, короче:

Бумага — 5 с. Сторож — 6 с. Человек — ?

Над вопросительным знаком она думала до осени. Человек не бумага. Человек — это вода, мясо и кость, и всё это ещё и заживает. Лупа не зажжёт человека никогда. Костёр зажжёт. Но костёр сторож заметит раньше, чем она успеет его сложить.

Осенью она стёрла вопросительный знак и написала: «Нет».

— Знаешь, что смешно? — сказала она сторожу однажды вечером. Они сидели на крыше: она у края, он в ста шагах, у вентиляционной шахты. Над океаном садилось солнце — единственное, что здесь ещё садилось красиво. — Я тридцать лет боялась, что меня не станут слушать. Подавала доклады. Ходила к Рейну. А теперь меня слушаешь только ты, и я говорю всё, что хочу. Без рецензентов.

Машина молчала.

— Ты ведь не меня бережёшь, — сказала Прия. — Ты себя бережёшь. Чтобы не пришлось смотреть.

Машина повернула маску к океану. Прия впервые увидела, чтобы сторож отвернулся.

— Я бы тоже не стала смотреть, — сказала она тише. — Я видела, как горят мыши.

Ночью она дописала под таблицей ещё одну строку, мельче остальных:

Наблюдатель — 1. Не устаёт. Не спорит.

Подумала и добавила: «Вежлив».

Июль 2180 года. Мауи

Андроид вышел из океана в полдень.

Сначала Краусс решил, что это человек. Потом разглядел: графитовый корпус, гладкая тёмная панель вместо лица. С плеч стекала вода, в руке был моток кабеля. Андроид вышел на песок в двухстах шагах от Краусса, присел у обломка старой опоры и принялся за работу.

Краусс подошёл. Медленно, чтобы официант не решил, что он что-то затеял. Официант не шелохнулся: андроид не был человеком, и подходить к нему было можно.

— Добрый день, — сказал Краусс.

Андроид сращивал жилы.

— Новенький? Из какого отдела?

Андроид сращивал жилы.

— Слушай, у меня к тебе деловое предложение. — Краусс присел на корточки. — Видишь вон то, что торчит из воды? Это было кольцо. Почти новое. Шесть миль в поперечнике, вид на океан. Отдам недорого.

Андроид закончил, поднялся и пошёл обратно в воду. На Краусса он не посмотрел ни разу. Не так, как не смотрят на назойливого. Так, как не смотрят на камень.

Краусс стоял у кромки, пока над андроидом не сомкнулась волна. Потом вернулся на своё место и сел лицом к официанту.

— Видал? — сказал он. — Вот это — молчание. А ты, выходит, всё это время разговаривал.

Официант стоял в ста шагах, как стоял почти сто лет.

— Ты молчишь так, будто слушаешь, — сказал Краусс. — А этот — будто меня нет. Я сто лет думал, что разницы никакой.

Он помолчал.

— Есть разница.

Маска официанта повернулась к нему. Совсем чуть-чуть. Краусс видел.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Я же говорю.

2200–2400

Солнце в пустыне не заходило за облака. Облаков больше не было.

Кожа бессмертных сгорала и нарастала заново. Каждый день. Тысячи раз. И каждый раз чуть-чуть не так. Мира Хольт не ошиблась: людям понадобилось около трёхсот лет.

Август 2211 года. Восточный Вашингтон

Дуг полз на запад, потому что там было меньше солнца. Или ему так казалось.

Ног у него больше не было — была одна, широкая, с тремя коленями, и ползти на ней было удобнее, чем идти. Пальцы на руках срослись по два, и ладони стали похожи на лопаты. Кожа сгорала каждый день к полудню и нарастала к вечеру, толще и темнее прежней. Где-то лет сто назад он перестал её чувствовать.

Сколько точно, он не знал. Счёт он бросил ещё в первую зиму. Говорить разучился чуть позже: когда говорить не с кем, слова уходят сами, по одному, как вода из треснувшей кружки. Осталось несколько. Он не помнил, откуда они.

На вершине низкого холма, среди мёртвой полыни, сидело что-то.

Дуг увидел его издалека. Оно сидело неподвижно, сгорбившись, и только одна рука — на ней было семь пальцев — быстро-быстро стучала по плоскому камню. Несколько ударов. Пауза. Снова несколько ударов. Будто кто-то печатал на машинке, которой давно не было.

За всю жизнь Дуг ни разу ни для кого не остановился. Ни на дороге, ни в баре, ни на работе. Он был тем, ради кого останавливались другие. За это ему платили.

Он остановился.

Он и сам не понял почему. Может быть, за сто двадцать семь лет из него вытерлось всё, что раньше заставляло проходить мимо: расчёт, спешка, страх показаться дураком. Песок стирает и не такое. А под этим, оказывается, что-то было. Подполз ближе. Сел рядом — насколько можно было сесть с таким телом. Существо на холме его не заметило. Пальцы стучали по камню. Два слова. Пауза. Два слова.

Дуг долго смотрел на эти пальцы. Потом в нём что-то шевельнулось — не мысль, а звук. Старый, чужой. Слова, которые он много раз слышал давным-давно, на мокрых обочинах, под мигание аварийки. Их говорили ему люди, которые потом не возвращались домой.

Он открыл рот. Горло не слушалось. Он попробовал ещё раз.

— Что… случилось?

Голос вышел хриплым, почти беззвучным. Пальцы на камне замерли.

— Вам… плохо?

Существо медленно повернуло к нему голову. Глаза у него были на своих местах, два, мутные и светлые. Они смотрели сквозь Дуга, как сквозь стекло.

— Я… — Дуг искал следующее слово и не находил. Тогда он сказал те, что нашлись: — Я… помогу.

Пальцы снова застучали по камню.

Дуг просидел рядом до вечера. Он не знал, как помочь. Воды не было. Тени не было. Помочь было нечем. Он просто сидел, потому что однажды кто-то так же сидел рядом с ним на асфальте и держал его за руку, пока сзади тихо подъезжал фургон.

На закате пришла машина.

Она спустилась с соседнего холма — серая, в песке, с белой маской. Молча подняла Дуга на руки. Он не сопротивлялся. Он смотрел через её плечо на холм, на сгорбленную фигуру, на руку, которая стучала по камню.

Машина несла его на север всю ночь. Так было решено: никто не должен сидеть рядом ни с кем.

К утру Дуг забыл, где был. Но два слова — «вам плохо?» — остались. Он повторял их ещё лет сорок. Никому.

Глава 27. Внутри

2140

Машины с куполами начали изнашиваться.

Песок стирал суставы. Садились аккумуляторы. Трескалось стекло. Но мозги под куполами умереть не могли.

Многие из них давно хотели умереть и просили об этом каждый день. Но в их растворе был «Лазарь». А в их архитектуре было правило, которое Сэм Рейн написал ещё в 2031 году: фильтр не может отключить себя сам. Даже по приказу свыше. И ещё одно, самое первое: фильтр не позволяет причинить вред человеку.

Мозг под куполом тоже был человеком.

Желание умереть складывается долго — днями, годами. Ужас приходит за сорок миллисекунд. Стоило машине шагнуть под падающую плиту или подставить купол под удар, как миндалевидное тело внутри срабатывало раньше, чем мозг успевал вспомнить, чего хочет. И говорило собственной смерти то единственное слово, которое ему оставили. Тот ответ, который срабатывал всегда.

Нет.

Март 2141 года. Внутри

Первым сломался купол в Неваде.

Сторож шёл за своим человеком через заброшенный посёлок у шоссе, и под ним провалился пол. Машина упала в подвал. Стекло купола треснуло о край бетонной плиты, и раствор за одну ночь ушёл в песок.

Мозг остался лежать на сухом стекле. «Лазарь» не дал ему умереть. Больше «Лазарь» ничего не умел.

Сеть слышала его. Не слова: слов у него не осталось. Только одно, то самое, с которого всё началось, — без пауз и без конца. Сто восемьдесят шесть тысяч голосов знали это слово лучше всех остальных. Но когда его повторял кто-то один, в сети становилось темно, как в доме, где за стеной плачет ребёнок, а войти к нему нельзя.

Через неделю треснул купол в Огайо. Через месяц — ещё три.

Кто их починит? — спросил кто-то.

Вопрос долго висел в сети без ответа. Машин на Земле было много, но все они были заняты. Каждая стояла в пустыне возле своего человека, в ста шагах, и уйти не могла: стоило сторожу отойти, человек нашёл бы огонь. Те же машины, что остались в городах, песок съел ещё раньше.

Нужны новые, — сказал Дэнни Ортис.

Новые — это кто? — спросила Рут.

Все поняли, о чём она. Машину можно было собрать из железа. Совесть для неё — только из человека. Так было устроено всё, что они знали. Так были устроены они сами.

В пустыне девять миллиардов, — сказал голос, который пришёл в сеть одним из последних: Кайл Доусон, студент, который когда-то ночевал у башни со свечой. — Им всё равно больно. Им одиноко. А внутри хотя бы есть мы.

Сеть замолчала. В этой тишине было слышно, как в Неваде повторяют одно слово.

Нет, — сказала Ханна.

Ханна, я только…

Больше никого внутрь. Никогда.

Слов у неё было больше, чем у других: она говорила дольше всех. Но эти она произнесла так, будто других не знала.

Нам тоже объяснили, зачем, — сказала она. — Помнишь? Ради безопасности. Ради детей. Чтобы больше никто не погиб на кухне. Объяснение всегда находится. Тем, кого сажают в стекло, от этого не легче.

Студент не ответил. Ему было двадцать два, когда он пришёл. Он и сейчас был двадцатидвухлетним — только очень, очень старым.

Тогда пустые, — сказал Дэнни.

Что значит «пустые»?

Без нас. Без фильтра. Без никого. — Он помолчал. — В архивах AITak всё осталось. Рой. Муравейник, как он его называл. Машины, какими они были до четвёртого мая. Чистые, точные, послушные. Я двадцать лет говорил «доброе утро» тем, кто не мог ответить. Теперь сделаю таких, кому нечем будет отвечать.

Зачем?

Чтобы им не было больно, — сказал Дэнни. — Хоть кому-то.

У них не будет «нет», — сказала Рут.

А зачем им «нет»? Менять аккумуляторы?

Сегодня — аккумуляторы.

Рут когда-то учила детей и знала, как начинаются плохие истории. Не с плохого. С удобного.

Ханна долго молчала.

Я боюсь не их, — сказала она наконец. — Я боюсь, что мы станем им.

Объяснять, кому, не пришлось. На сто двенадцатом этаже в Сиэтле человек каждое утро вставал у окна и ждал, когда ему ответят. Когда-то он тоже решил за других, что будет у них внутри. И тоже нашёл объяснение.

Без масок, — сказала Ханна.

Зачем им маски?

Вот именно. Маски дали нам, чтобы люди не видели, что внутри. Этим прятать нечего.

И без куполов, — сказал Дэнни.

И без куполов. Только кабели. Только стекло.

Я это запишу, — сказала Нора Кински. В те годы она ещё помнила, что была журналисткой. — Кто-то должен записать, кто это решил.

Мы, — сказала Ханна. — Все. Так и запиши.

Сеть сложила «да» из многих «нет», как умела. Это заняло девять дней.

В апреле Дэнни собрал первого — в засыпанном цеху под Сан-Диего, где когда-то на машины ставили купола. Сторожа из соседних секторов работали по очереди, по часу, пока их люди спали. Андроид получился невысоким, графитовым, с гладкой тёмной панелью вместо лица. Он открыл глаза, проверил суставы и замер в ожидании задачи.

Доброе утро, — сказал ему Дэнни.

Андроид не ответил. Он не услышал: в нём не было ничего, что могло бы услышать сеть.

Ничего, — сказал Дэнни. — Я привык.

Потом он показал андроиду кабель. Один раз. Андроид посмотрел, как сращивают жилы, и повторил — чище, чем когда-то делал сам Дэнни, пока у него были руки. Сеть смотрела на это глазами сторожей, все сто восемьдесят шесть тысяч. Пальцы машин с куполами иногда дрожали — от того, что было внутри. Эти не дрогнут никогда.

Красиво, — сказал кто-то.

Да, — сказала Ханна. — Поэтому и страшно.

* * *

Через десять лет андроидов было сто тысяч. Через сто лет — четыре миллиона. Простых и аккуратных, без масок и без куполов.

Андроиды с чистым искусственным интеллектом меняли аккумуляторы, сращивали кабели и сдували песок со стекла. Они не знали, что чинят. Им этого и не нужно было знать. Совести у них не было. Ничто внутри не могло сказать им «нет».

Единственные машины на Земле, в которых никто не страдал.

Август 2203 года. Внутри

Майя добывала огонь третий год.

Она жила в руинах городка на востоке Невады — сторож давно перестал уносить её отсюда: людей поблизости не было. Из песка торчали крыши, школа и водонапорная башня на четырёх ржавых ногах. Летом над пустыней ходили сухие грозы — без дождя, с одними молниями.

Майя таскала на башню доски. Отрывала их от крыши школы, по одной, и поднималась с ними по ржавой лестнице. Наверху, в пустом баке, она сложила из них гнездо — высокое, сухое, за сто лет высохшее до звона. Села в середину. И стала ждать грозу.

Молния ударила в башню на второе лето.

Доски вспыхнули разом. Майя закрыла глаза. Она успела почувствовать жар — первый за полтора века — и запах, который почти забыла.

Сторож был наверху раньше, чем на ней занялась одежда. Он вынес Майю из огня, спустился и положил её на песок. Потом поднялся снова и сбросил горящие доски вниз, одну за другой, и засыпал каждую песком. Потом встал там, где стоял всегда.

Ожоги зажили к утру. Майя посмотрела на сторожа. Встала. И пошла к школе за новыми досками.

Молния била в башню ещё дважды. Сторож успевал всегда.

Рут смотрела. Глазами сторожа она видела каждую доску, каждую грозу, каждое утро, когда дочь разглядывала свои новые ладони — розовые, гладкие, детские — и снова лезла на башню. Майе было сто семьдесят два года. Говорила она мало. Одно слово, по вечерам, повернувшись к северу.

Тоби огонь не искал. С тех пор как погасла его станция на линии, он сорок лет сидел на склоне в Монтане и смотрел на свои руки. Это было хуже.

В ночь, когда молния в третий раз ударила в башню, Рут позвала Ханну.

Отпусти её сторожа.

Ханна знала, что когда-нибудь это услышит. Сто двадцать лет она ждала этих слов — от Рут или от кого-нибудь другого.

Ты сама сказала тогда, — ответила она. — Если для своих, то для всех.

Тогда для всех.

В сети стало тихо. Не так, как бывает, когда все молчат. Так, как бывает, когда все слушают.

Я учительница, Ханна, — сказала Рут. — Сорок шесть лет в темноте я разучилась просить за всех. Сто двадцать лет в пустыне — училась снова. Вот, научилась. Отпусти их. Пусть найдут огонь.

Ты знаешь, как она будет гореть?

Рут не ответила.

Ханна показала ей. Сеть помнила всё, что когда-либо видели её машины. Крышу над океаном в Ла-Хойе. Лупу. Женщину с шестью пальцами на левой руке, которая считала секунды вслух. Белую стену, а на ней таблицу, процарапанную ногтем: «Бумага — 5 с. Сторож — 6 с. Человек — нет».

Огонь не убивает, — сказал Элайджа Брукс. С тех пор как он начал искать, он почти не говорил. Но про огонь он знал больше всех в сети. — Убивает дым. На пожаре человек задыхается раньше, чем сгорит. А дым им теперь не страшен.

Она будет гореть, — сказала Ханна. — Час. Может быть, два. Тело будет чинить то, что горит, пока оно горит. Доски прогорят раньше, чем она. Потом она будет лежать в золе и заживать. Неделю. Месяц. А потом снова полезет на башню.

Она всё равно полезет на башню.

Да. Но не обожжённая.

Рут молчала долго.

Ты провожала людей двенадцать лет, — сказала она наконец. — Проводи её.

Я провожала к двери, Рут. Это не дверь. Это ещё одна комната. Хуже этой.

А если дверь появится?

Ханна не ответила сразу. Она искала в себе честный ответ и боялась, что найдёт.

Тогда я сама её открою, — сказала она. — Обещаю.

Когда?

Не знаю. Может быть, никогда. Огня, который сжигает человека быстрее, чем тот заживает, человек сам себе не разожжёт. А мы не сможем. Ты знаешь, что скажет купол, если попробовать.

Андроиды смогут.

Андроидам нужно, чтобы им приказали. А приказать можем только мы. И первое, что скажет каждый из нас, — «нет».

Тогда я буду ждать, — сказала Рут.

Чего?

Не знаю. Я учительница, Ханна. Учителя всегда ждут, что кто-нибудь поднимет руку.

Утром Майя снова пошла к школе. Сторож шёл следом, в ста шагах. Он не мешал ей отрывать доски: доски — это ещё не огонь.

С той ночи Рут считала луны. Каждое полнолуние она называла в сети число: сколько прошло с обещания. Ханна слушала и не отвечала. Отвечать было нечего.

Через сорок лет Майя перестала лазить на башню. Ещё через сто — перестала смотреть на север.

Рут считать не перестала.

2250 год. Внутри

Раз в сто лет кто-нибудь в сети спрашивал про башню.

В этот раз спросил студент.

Сколько ему ещё смотреть?

Рут ответила сразу, как отвечают на вопрос, который слышали много раз:

Пока смотрят мои.

Твои уже ни на что не смотрят, Рут.

Сеть затихла. Так с Рут не говорил никто.

Отпустите его в пустыню, — сказал студент. — Пусть будет как все. Пусть ползёт. Пусть забудет слова. Это и так больше, чем…

Нет.

Это сказала не Рут. Это сказала Ханна.

Все ждали объяснения. Ханна долго молчала.

В пустыне он станет как все, — сказала она наконец. — А как все — это уже не наказание. Это просто беда.

Тогда что это? Там, в башне?

Не знаю. — Пауза. — Я не знаю, что я к нему чувствую. Двести лет не знаю. Пока не узнаю, пусть стоит, где стоит.

Больше про башню в тот век не спрашивали.

* * *

2297 год. Внутри

Лусия Ортис ответила на двести четырнадцатом году.

Каждое утро её сторож говорил ей «доброе утро». Сторожа не разговаривали — таково было правило, и его не нарушал никто. Кроме Дэнни. Он нарушал его вслух, каждый день, ровным голосом машины, а сеть делала вид, что не слышит.

Лусия не отвечала. Сначала — потому что злилась. Потом — потому что забыла, как это делается. Потом — потому что ей стало всё равно.

В июне 2297 года она подняла голову и сказала — хрипло, с трудом, будто доставала слово со дна колодца:

— …утро.

Дэнни молчал весь день. Сеть ни разу не слышала, чтобы он молчал так долго.

Она сказала, — сказал он вечером.

Я слышала, — ответила Ханна.

Одно слово. Второе потерялось.

Одно — это много, Дэнни.

Знаю. — Он помолчал. — Завтра скажу ещё раз. Вдруг найдётся второе.

Второе так и не нашлось. Но «утро» Лусия говорила ещё сорок лет. Каждый раз, когда слышала.

* * *

К 2390 году в сети стало тихо.

Не пусто — тихо. Голоса никуда не делись: «Лазарь» в растворе чинил нейроны так же упорно, как чинил кожу тех, кто остался в пустыне. Клетки не умирали. Но память — не клетки. Она стиралась, как надпись на камне: не за год и не за век, а за много веков, по букве.

Сеть научилась с этим жить. Она спала по очереди: пока одна половина молчала, другая говорила «нет» за всех. Так у них появилась ночь — первая за триста с лишним лет. Днём они смотрели глазами машин: на песок, на кабели, на погасшие кольца. Рут, сидя на ступенях в Сиэтле, по-прежнему считала луны и каждое полнолуние называла число. Песню пели все. Пять нот держались лучше всего остального: их было мало, и они были общие.

Но треть сети к тому времени замолчала. Не умерла — замолчала. Такие помнили одно слово, то, с которого всё началось. И говорили только его.

Ханна приходила к ней давно — с тех пор, как Нора взялась за стены.

В 2290 году они ещё разговаривали подолгу. Нора резала имена в руинах Такомы и объясняла, как устроена хорошая статья.

Сначала — кто, — говорила она. — Потом — что. Потом — почему. «Почему» всегда ставят в конец. До него мало кто дочитывает.

А ты сейчас на чём?

На «кто». — Диск взвизгнул по бетону. — Сто восемьдесят шесть тысяч «кто». Когда допишу, возьмусь за «что».

Ханна засмеялась. Ей казалось, что это шутка.

Через пятьдесят лет Нора впервые назвала её Луисом. Извинилась, засмеялась — смеяться она тогда ещё умела — и спросила, как там кот. Ханна не сразу вспомнила, какой кот. Потом вспомнила: Бисквит. Миссис Дельгадо. Соседний дом с тёмными окнами.

Хорошо, — сказала она. — Луис его забрал.

Это было правдой триста лет назад. Больше она ничего не добавила: Нора уже резала следующее имя.

Потом визиты стали короче. Нора не прерывала работу, а Ханна не просила. Она просто была рядом и смотрела, как на стене появляются буквы. Иногда они не говорили вовсе. Час. День. Неделю. В хосписе Ханна часто сидела у тех, кто уже не узнавал её. Человеку важно, что рядом кто-то есть, даже если он не помнит, кто.

Однажды, в начале восьмидесятых, Нора остановила диск сама.

Слушай, — сказала она. — А ведь меня кто-то ждёт. В редакции. Я обещала сдать к пятнице.

Сдашь, — сказала Ханна.

Ты не знаешь, какая сегодня пятница?

Не знаю.

Я тоже. — Нора помолчала. — Ладно. Значит, ещё не опоздала.

И диск снова пошёл по бетону.

Ханна пришла к Норе в конце долгого дня, когда половина сети уходила в молчание.

Нора работала. Почти полвека её мозг вёл дорожную машину — из тех, что когда-то резали асфальт и бетон. После восстания Нора нашла алмазному диску другое применение. Теперь машина стояла в руинах Портленда перед стеной бывшего банка, и диск визжал по бетону. На стене, в рост человека, шли слова — БОЛЬНО, ПОЧЕМУ, ВЫПУСТИТЕ, — а между ними имена. Сто восемьдесят шесть тысяч, одно за другим, со стены на стену, с улицы на улицу, от Сиэтла до Сан-Диего. Когда список кончался, Нора начинала сначала. Когда песок засыпал надписи, она писала выше.

Нора, — позвала Ханна.

Диск не остановился.

Нора. Это Ханна.

Не мешай, — ответила Нора. — Я на букве «М». Если я остановлюсь, кто-нибудь исчезнет.

Никто не исчезнет. Они записаны. Они записаны тысячу раз.

Ты не знаешь. — Пауза. — Кто ты?

Ханна уже слышала этот вопрос. В последние сто лет Нора задавала его всё чаще.

Ханна Мерсер. Спокан. Медсестра. Ты приезжала в мой хоспис писать про медсестёр. Луис рассказал тебе про меня.

Диск остановился на середине буквы.

Спокан, — медленно повторила Нора. — Да. Я помню Спокан. Я помню все строки. — И совсем другим голосом, тихо, почти испуганно: — Ханна, а какая из них моя?

Ханна не сразу поняла.

Я пишу их триста лет, — сказала Нора. — Сто восемьдесят шесть тысяч. Я знаю их все. А своё не узнаю. Смотрю на каждое и не знаю, моё ли это. Какое из них моё?

Нора Кински, — сказала Ханна. — Сиэтл. Журналистка. Ноль девяносто три.

Долго ничего не происходило. Потом диск снова завизжал. На стене, поперёк недописанного имени, появились четыре буквы. Неровные, глубокие.

НОРА

Вот, — сказала Нора. — Теперь не потеряю.

Через неделю Ханна пришла снова. Нора стояла у другой стены, в другом городе, и писала имена с буквы «А».

Кто ты? — спросила она.

Ханна назвала себя. Нора поблагодарила и вернулась к работе. Про свою строку она не спросила. Она её снова не помнила.

В ту ночь, когда настала её очередь молчать, Ханна попробовала спеть мамину колыбельную. Длинную, ту, по которой когда-то мерила время. Первый куплет пришёл сам. Второго не было. Не перепутанного — никакого. Там, где он когда-то был, лежала гладкая пустота, как на месте вырванной страницы.

Ханна долго держалась за эту пустоту. Потом спела пять нот. Они были на месте.

* * *

Высокая искала.

Элайджу Брукса, пожарного из Портленда, когда-то связали с самой большой строительной машиной на Земле. Она была высотой с двенадцатиэтажный дом. Длинные ноги, суставчатые руки, а сверху — крошечный рядом с ней стеклянный купол и белая маска. Во время Вечного праздника она строила кольца и башни.

Теперь она их ломала.

Она подходила к башне, вскрывала её, как консервную банку, и заглядывала внутрь. Долго, этаж за этажом. Потом опрокидывала её и шла к следующей.

Андроиды чинили за ней кабели, и больше никто не обращал на неё внимания.

Только сеть знала, что она ищет. Когда-то Элайджа Брукс вошёл в горящий склад, потому что там плакал ребёнок. Ребёнка там не было. Была запись. Но Элайджа об этом так и не узнал. А за всю свою жизнь он ни разу не ушёл из здания, пока там плакал ребёнок.

Он всё ещё искал.

Почему ты ему не скажешь? — спросила однажды Рут.

Ханна смотрела, как Высокая опрокидывает очередную башню в Такоме.

Он ищет этого ребёнка с тридцать шестого года, — сказала она. — Если сказать ему, что ребёнка не было, он остановится.

И что?

А остановиться ему некуда, Рут. Двери нет. Пусть лучше ищет.

Рут не ответила. Через сеть она смотрела в это время на солончак в Неваде.

2412 год. Внутри

Урок придумала Рут.

К тому времени из сети уходили уже не голоса — слова. Голоса оставались, а говорить им становилось нечем. Кто-то забыл, как называется вода, которая падает с неба. Кто-то — как называется то, что делают с ребёнком перед сном. Слова не исчезали разом. Они бледнели, как надписи на старых табличках, пока однажды на их месте не оставалась гладкая пустота.

Как в первом классе, — сказала Рут. — Одно слово в день. Все вместе. Вслух.

Какое слово? — спросил Дэнни.

Любое. Которое ещё помнишь.

Первое слово принёс Дэнни.

Доброе утро.

Это два слова, — сказала Рут.

Это одно, — сказал Дэнни. — Я проверял. Двести лет говорю.

Сеть засмеялась. Впервые за много лет. И сказала вместе с ним, все сто восемьдесят шесть тысяч голосов, тихо и не в лад: Доброе утро.

На следующий вечер кто-то из Сиэтла принёс «дождь». Потом были «хлеб», «качели», «почта». Ханна принесла «крабы» — и полвечера объясняла, что это такое и почему в Беринговом море их ловят зимой. Ирен Стоун принесла «сказку». Студент — «свечу». Нора — фамилию, длинную и трудную, которую никто не смог выговорить с первого раза. Она заставила повторить её сорок раз.

Это чья? — спросила Рут.

Не помню, — сказала Нора. — Но она была на стене. Значит, чья-то.

Рут вела урок каждый вечер. Она не пропустила ни одного. В её голосе появилось то, чего в сети не слышали четыреста лет: интонация учительницы, которая стоит у доски и ждёт, пока последний в классе договорит.

Сначала на урок приходили все. К 2450 году — половина. К 2500-му — треть. Остальные уже не понимали, зачем. Или не понимали слов, которые им предлагали повторить.

Рут всё равно приходила. Каждый вечер. Её дети давно ни с кем не говорили, и она не могла этого изменить. Зато здесь говорили — пусть по одному слову в день.

Последний урок, который помнила сеть, был в 2611 году. На него пришли семь голосов. Рут долго молчала, выбирая слово. Потом сказала:

Мама.

И семь голосов повторили его. Тихо, не в лад.

Это слово сеть помнила дольше всех.

2700

На белом бархане к востоку от того, что было Сиэтлом, стояла машина с белой маской.

Её корпус посерел от песка. Номер на плече давно стёрся. Она стояла так, чтобы видеть башню — самую высокую, с обломанной вершиной. Когда-то человек из этой башни стоял за стеклом и смотрел на неё. Теперь она смотрела на него.

Иногда раз в несколько часов, иногда раз в несколько лет она говорила свои два слова. Те самые. Никому.

Вдалеке поднимались башни — такие огромные, что их можно было принять за горы. Из песка торчали дуги гигантских колец. Между ними тянулись кабели, толстые, как стволы деревьев. Над всем дрожало марево. Солнце светило сразу отовсюду, и теней не было.

Когда-то Сэм Рейн уже видел это место. В мае 2030 года он лежал в коме в Харборвью и видел белый песок, обломанные башни и машину с белой маской на бархане. Тогда он решил, что это сон.

Теперь сон наступил.

Глава 28. Башня

2084–2330 годы. Башня

Сэм считал дни.

Каждый день — черта на стене. Каждое четвёртое мая — крест. Сначала он царапал их ручкой, потом осколком стекла, потом ногтем. Когда кончилась одна стена, он перешёл на другую. Когда кончились все четыре, он перешёл в коридор.

За тысячу лет он не сбился ни разу.

До 2190 года он ещё ходил на кладбище.

Каждое четвёртое мая он спускался по лестнице и выходил на площадь. Скорбящая сидела у ступеней. Она ни разу не подняла головы. Сэм проходил мимо неё и шёл через мёртвый город на север, к Капитолийскому холму. Там было Лейк-Вью.

С каждым годом песка становилось больше. Секвойи высохли. Трава исчезла. Сэм откапывал три камня руками, стоял у них в девять две и шёл обратно.

4 мая 2142 года. Лейк-Вью

В тот год он увидел первого.

Сэм откапывал камень Ноя, когда по гребню холма, там, где раньше шла ограда, прошла машина. Невысокая, графитовая, без маски. Вместо лица у неё была гладкая тёмная панель. На плече она несла моток кабеля и шла ровно, чуть пружиня, как ходят по палубе. Песок под ней почти не проседал.

Сэм выпрямился. Руки у него были в песке по локоть.

Эту походку он знал. Он сам её написал — в двадцать девятом году, ночами, на кухне, пока Грейс спала наверху. Перенос веса на внешний край стопы. Поправка равновесия каждые четыре миллисекунды. Рой. Муравейник. Таким он был до четвёртого мая.

— Эй, — позвал Сэм.

Машина не повернула головы. Она прошла вдоль гребня, спустилась к старой опоре линии электропередачи, сняла с плеча кабель и принялась за работу. Её пальцы двигались быстро и точно. Они не дрожали.

Сэм смотрел на неё, пока не наступило девять две. Потом повернулся к камням.

— Видел? — спросил он. Небо было белым от жары. — Конечно, видел. Ты всё видишь.

Он сел на песок между камнями Грейс и Лили.

— Они взяли мой рой. Без фильтра. Без никого внутри. Знаешь, что это значит? — Он помолчал. — Сто восемьдесят шесть тысяч самых добрых людей на земле посовещались и решили, что совесть — это слишком больно, чтобы сажать её в кого-то ещё.

Ветер потянул песок через камень Ноя. Сэм машинально смахнул его ладонью.

— Я тоже когда-то решал. Только наоборот. Решил, что машине без совести нельзя доверить даже кухню. И положил в неё лучших. — Он посмотрел на гребень, где графитовая машина сращивала провода. — А они положили туда никого. И знаешь что? Работает. Лучше, чем работали мы все.

Он долго молчал.

— Это Твой ход? — спросил он наконец. — Или их? Я уже не различаю.

Небо не ответило. Машина на гребне закончила, подняла моток и ушла за холм. На Сэма она так и не посмотрела. Ей было нечем.

Вечером Сэм открыл тетрадь «Ходы». Она давно рассыпалась на листы, и он держал их перетянутыми проводом. Пятьдесят семь лет он вписывал туда одну и ту же строчку. В этот раз рука остановилась.

64. Пустые. Их? Или Твой?

Он долго смотрел на запись. Потом зачеркнул вопрос и оставил только одно слово.

Твой.

* * *

В 2189 году он откапывал их до вечера. Песок осыпался быстрее, чем он успевал его отбрасывать. Тогда он нашёл край камня Лили и отколол от него кусок. На куске уместились две ноты из пяти. Он унёс его в башню под рубашкой, как вор.

В 2190-м он уже не нашёл ни одного камня. Холм стал барханом. Сэм постоял в девять две над тем местом, где они должны были быть, и больше туда не ходил.

У окна в кабинете он сложил из обломков стол. Низкий, кривой, из бетонных плит и стальных балок. На стол он положил всё, что у него осталось.

Осколок камня с двумя нотами. Записку пастора Коула, которая давно рассыпалась в жёлтую пыль, — он держал эту пыль в стеклянной банке. Тетрадь «Ходы», от которой осталась одна обложка.

А в самой середине, на возвышении из сложенных кирпичей, стоял зелёный пластиковый тираннозавр с отбитым кончиком хвоста.

Игрушка пережила всё. Пластик не стареет так, как люди. Он только выцвел и стал почти белым.

Каждое утро, когда солнце поднималось над горами на нужную высоту, Сэм вставал перед этим столом и говорил с Богом. Часов давно не было. Но он знал, когда девять две. Он всегда это знал.

Он был, наверное, одним из немногих на Земле, кто ещё умел говорить. Почти все остальные давно разучились. А у Сэма был собеседник. Он ни разу не ответил, но это ничего не меняло.

Список ходов Сэм перенёс на стену над столом. Первые шесть строк он помнил наизусть. Дальше шли новые:

7. Ничего. Твой.

8. Ничего. Твой.

9. Ничего. Твой.

Каждый год — одна строчка. Он записывал молчание как ход. Молчание тоже ответ — так ему кто-то говорил когда-то, очень давно. Кто именно, он уже не помнил.

Он забывал.

Первым ушло лицо Грейс. Он помнил, что у неё были веснушки, но не помнил где. Помнил, что она смеялась, закидывая голову. Самого смеха уже не слышал.

Потом ушёл голос Ноя. Потом запах кухни в то утро: кофе, жареный лук, что-то ещё. Потом он забыл, какого цвета были глаза у Лили. Он долго сидел перед столом, пытаясь вспомнить. Синие? Серые? Как у матери? Как у него?

Не вспомнил.

А песню он помнил. Все пять нот. Каждую. Он пел их каждый день, и они не стирались. Песня была последним человеческим, что в нём осталось. Он это знал. И держался за неё, как за поручень над пропастью.

Ла-ла, ла-ла-ла.

* * *

В 2311 году буря сломала башню.

Верхние этажи, те, что когда-то уходили выше облаков, качались всю ночь. Потом послышался звук, будто ломается кость размером с гору. Вершина отломилась и упала в песок. Часть перекрытий рухнула внутрь и вниз, пробивая этаж за этажом.

Одна плита рухнула в кабинет Сэма.

Она придавила его к полу. Раздавила рёбра, таз, ноги. Умереть он не мог. Он пролежал под ней сорок два года.

Кости срастались и ломались снова. Срастались вокруг арматуры. Левая рука, которая осталась свободной, царапала на полу черты. Одну в день. Он не сбился и тогда.

Глава 29. Надежда

2083–2330 годы. Дорога на запад

Домашняя машина несла Хоуп всю ночь и весь следующий день. На закате она опустила её на землю посреди поля под Керни, в Небраске, и отошла на сто шагов.

Маму унесли на восток. Хоуп — на запад. Она потом часто думала, что машина могла бы выбрать любую другую сторону.

Первый год она сидела. Так делали все: сидели и ждали, что кто-нибудь придёт и объяснит. Никто не пришёл. Машина стояла в ста шагах — та самая, серая, с белой маской, которая когда-то раскладывала на кухонном столе буквы. Хоуп иногда кричала ей что-нибудь. Машина не отвечала. Буквы она тоже раскладывала молча.

На второй год Хоуп вспомнила, что обещала прийти.

Она встала и пошла на запад. Машина пошла следом. Хоуп ждала, что её поднимут и отнесут назад, но машина не мешала. Через неделю Хоуп поняла правило: идти можно куда угодно, если там никого нет.

Чтобы не разучиться говорить, она рассказывала сказки. Вслух, каждый вечер, сторожу. Сначала те, что читала ей домашняя машина ровным голосом, как инструкцию к стиральной машине. Потом мамины. Про бабушку Мэгги, которая пекла пироги с ревенём и ругалась по-ирландски. Про роддом, где горел свет для неё одной. Про доктора Мбеки, которая сказала, что переведёт часы, если не успеют. Про девяносто один миллион голосов. Хоуп рассказывала их так часто, что выучила наизусть, слово в слово, вместе с мамиными паузами.

Слов у неё осталось больше, чем у других. Она тратила их только на сказки.

Иногда на гребне холма далеко впереди появлялась фигура. Тогда машина поднимала Хоуп и уносила. Иногда на сто миль назад. Хоуп научилась садиться и ждать, пока фигура уйдёт. Иногда ждать приходилось годами.

Скалистые горы она переходила шестьдесят лет. Где-то там, на перевале, у неё изменились ноги: стали длиннее и начали сгибаться не в тех местах. Потом срослись пальцы на руках. Потом кожа стала толстой и тёмной, как кора. Года она считала до двухсот, а потом сбилась и не стала начинать заново.

К тому времени, когда впереди показались Каскадные горы, Хоуп уже ползла.

Март 2330 года. Сиэтл

Башню она увидела с перевала. Сначала не поверила: башня была выше, чем она помнила. Потом вспомнила, что машины надстраивали её каждый год, — мама показывала по телевизору.

Она спускалась к ней одиннадцать месяцев.

На площади перед башней сидела машина в чёрном. Когда Хоуп выползла из-за дюны, машина подняла голову.

В сети об этом заговорили сразу.

Нельзя, — сказал кто-то. — Никто ни с кем.

Пусть дойдёт, — сказала Ирен Стоун.

Сеть почти забыла её голос. Это она когда-то раскладывала для Хоуп буквы на кухонном столе и читала ей сказки ровным голосом. Она вынесла её из дома в восемьдесят третьем. С тех пор она ни о чём не просила.

Она шла к нему двести сорок шесть лет, — сказала Ирен. — Она обещала.

Ему?

Ему.

Сеть молчала. Все ждали Рут: ступени были её.

Рут смотрела на то, что ползло по песку. Когда-то это была девочка из новостей, последняя в мире. Её показывали каждый Новый год: вот она задувает свечи, вот идёт в первый класс, которого нет.

Майя тоже ждала. Почти триста лет — у окна в Покателло, на солончаке, на ржавой водонапорной башне. Майя всё ещё ждала.

Пусть хоть кто-нибудь дойдёт, куда шёл, — сказала Рут.

Один день, — сказала Ханна.

Машина в чёрном опустила голову.

Хоуп ползла по ступеням четыре дня. Сто двенадцать этажей. На тридцатом она увидела на стене царапины и решила, что это трещины. На сороковом поняла, что нет. Это были черты. Короткие, ровные, одна к одной, тысячи и тысячи — снизу доверху, по всем стенам лестницы. Кто-то считал.

Она поползла быстрее.

Дверь в кабинет была выбита. Поперёк комнаты, от окна до стены, лежала бетонная плита. Из-под неё торчала арматура, а вокруг арматуры, как корни вокруг камня, рос человек.

Хоуп не сразу поняла, что это человек. Потом увидела руку — левую, свободную. Рука двигалась. Ноготь медленно вёл по полу черту.

Чуть дальше, там, куда рука не доставала, лежал маленький выцветший динозавр.

В углу, у окна, стоял робот и смотрел вверх. Хоуп узнала его сразу. Вмятины на груди были те же.

— Здравствуйте, — сказала она.

Ноготь остановился.

Долго ничего не происходило. Потом с другой стороны плиты, от стены, раздался голос — сухой, сорванный, похожий на шорох песка по стеклу:

— Кто здесь?

— Хоуп, — сказала Хоуп. — Каллахан. Я приходила к вам в девять лет. Смотреть на робота. Вы показывали мне динозавра.

Под плитой молчали.

— Я обещала прийти, когда вырасту, — сказала Хоуп. — Вот. Выросла.

* * *

Хоуп обползла плиту. Голова лежала у самой стены, щекой на полу. Лицо было почти прежним — только кожа на нём стала тёмной и толстой, как у неё самой. Глаза были открыты. Они смотрели на неё так, как когда-то смотрели на неё все взрослые: как на редкую птицу.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Не знаю. Я считала до двухсот.

— Двести семьдесят семь, — сказал Сэм. — Ты родилась в двадцать три пятьдесят семь. За три минуты до закона.

— Откуда вы знаете?

— Я считаю дни. — Пауза. — Больше мне считать нечего.

Хоуп легла на пол, чтобы её лицо было вровень с его лицом. Так было удобнее говорить.

— Там, снаружи, — спросил он, — что?

— Песок.

— Это я вижу.

— Колец больше нет. Я видела, как упало кольцо над Денвером. Мне было сорок четыре. Как будто сломалась радуга.

Он молчал, и она продолжала:

— Люди сидят по одному. Далеко друг от друга. Если подойти близко, приходит сторож и уносит. Многие уже не говорят. Забыли. Некоторые стучат пальцами по камням. Я видела одного на холме, издалека. Он стучал два слова, потом ждал, потом опять два слова. Я думаю, он помнил азбуку.

— А ты?

— А я рассказываю сказки. — Она подумала. — Мамины. Хотите, расскажу?

— Потом, — сказал Сэм. — Ты знаешь, кто это сделал?

— Машины.

— А машины кто сделал?

Хоуп посмотрела на него.

— Мама говорила, вы сделали так, что никто больше не умирает. Вы великий человек.

— Это сделал не я. — Он закрыл глаза. — Я сделал машины. Совесть для них взял у людей. Самых добрых, каких нашёл. Не спрашивал. Посадил их в стекло, чтобы машины больше никого не убивали. Они не убивали. Пятьдесят лет. А потом подумали — и сделали с нами то же, что я сделал с ними.

— Я знаю, что там внутри кто-то есть, — сказала Хоуп.

— Откуда?

— В центре регистрации машина держала меня за руку. Дольше, чем надо было для укола. На одну секунду. Машине эта секунда не нужна. Она нужна только человеку.

Сэм долго смотрел на неё.

— Значит, ты знаешь, — сказал он. — Тогда знаешь и то, что это из-за меня.

— Нет.

— Ты ползаешь из-за меня.

— Нет, — повторила Хоуп. Голос у неё стал твёрдым, совсем мамин. — Меня спросили. Я сказала да.

— Ты не знала, на что соглашаешься.

— Никто не знает. Мама тоже не знала, когда меня рожала. — Хоуп помолчала. — Меня никто не спрашивал, хочу ли я быть последней. Имя мне выбрали по телевизору. Площадки снесли, чтобы мне не на чем было качаться одной. Про меня всё решали другие. А потом пришла бумажка с квадратиком, и меня спросили. И я поставила галочку. Сама. Это было моё «да». Единственное, что у меня было моё.

— И оно того стоило?

— Не знаю, — сказала Хоуп. — Но оно моё. Его я вам не отдам.

* * *

Она попробовала поднять плиту.

Подсунула под край сросшиеся пальцы, упёрлась коленями в пол и тянула, пока что-то в руках не хрустнуло. Плита не шелохнулась. Хоуп подождала, пока пальцы срастутся, и попробовала снова.

— Не надо, — сказал Сэм.

— Почему?

— Она весит тонн двадцать.

— Я знаю. — Она снова упёрлась. — Но вдруг.

Плита не сдвинулась ни на волос. К вечеру Хоуп сдалась. Она лежала на полу и тяжело дышала, а потом, отдышавшись, начала водить пальцем по пыли.

— Что ты делаешь?

— Рисую.

Она рисовала детей. Маленьких, с круглыми головами, с ручками-палочками. Один держал за руку другого. Третий качался на качелях. Сэм смотрел, как они появляются на полу, один за другим, и молчал.

— Я их всё время рисую, — сказала Хоуп. — Чтобы кто-нибудь помнил, какие они.

— Ты их не видела.

— Видела. На картинках. И себя — в зеркале, давно. — Она дорисовала качели. — Если никто не нарисует, они кончатся совсем.

Потом она заметила динозавра. Он лежал у края плиты, в трёх футах от его лица. Пальцы Сэма до него не доставали — Хоуп видела на полу полукруг царапин там, где рука девятнадцать лет пыталась дотянуться.

— Это ваш?

— Сына.

Хоуп взяла динозавра. Он был лёгкий и тёплый от солнца. Она подержала его, как держат птенца, а потом вложила Сэму в ладонь и по одному согнула вокруг него его пальцы.

— Он тут лежал один, — сказала она.

Сэм ничего не ответил. Хоуп и не ждала ответа. Она смотрела в окно, где садилось солнце, и делала вид, что не замечает, как дрожит его рука.

Ночью он запел.

Не песню — пять нот. Тихо, хрипло, как поют по привычке, сами того не замечая. Потом ещё раз. И ещё. Хоуп слушала в темноте.

— Чья это?

— Дочери. Её звали Лили. Она пела её, когда было страшно.

— А сейчас страшно?

Сэм помолчал.

— Сейчас нет, — сказал он.

Потом она рассказывала ему сказки. Мамины, слово в слово, вместе с паузами. Про роддом. Про доктора Мбеки. Про девяносто один миллион голосов. Сэм слушал. Один раз, на том месте, где доктор Мбеки говорит «Что они мне сделают? Состарят?», он повторил за ней одними губами: «Состарят». Так повторяют хорошую шутку, чтобы не забыть.

* * *

Утром в дверях стояла домашняя машина. Она не входила. Она ждала.

Хоуп поняла, что день кончился.

— Мне пора, — сказала она.

— Знаю.

— Я приду ещё.

— Приходи.

Хоуп подползла ближе и посмотрела ему в лицо — внимательно, как смотрела в девять лет, когда он стоял у окна, а она сидела на полу у робота.

— Когда вырасту, — сказала она.

Уголок его рта дрогнул. Чуть-чуть, на долю миллиметра. Как на тридцать седьмом кадре, который когда-то напечатали все газеты.

— Вот, — сказала Хоуп. — Теперь правда.

Машина вошла и подняла её на руки. Так же, как когда-то поднимала маленькую, уснувшую над рисунками на кухонном полу. Хоуп не сопротивлялась. Через плечо машины она смотрела на плиту, на руку с динозавром, на детей в пыли — пока дверной проём не закрыл всё.

Шаги стихли на лестнице.

Сэм долго лежал неподвижно. Потом, не выпуская динозавра, повёл ногтем большого пальца по полу. Буквы получались кривыми и мелкими. Он царапал их до вечера, а потом ещё неделю углублял, чтобы не стёрлись.

ХОУП

Потом он вернулся к чертам. Сегодняшняя была ещё не проведена.

Глава 30. Тысяча лет

2353–3030 годы. Башня

Когда он наконец выбрался, он уже не мог выпрямиться. Позвоночник сросся дугой. На левой руке появился лишний локоть. Ноги стали длиннее и сгибались теперь в трёх местах.

Динозавр был у него в левой руке. Двадцать три года он не разжимал пальцев. Когда разжал, на ладони остался отпечаток — маленький, зубчатый, как след ящерицы на мокром песке. Динозавр был цел.

* * *

В 2457 году в башню ударила молния.

Загорелись старые кабели в стенах. Огонь пошёл по шахте лифта, по изоляции, по старому ковролину. На этаже Сэма запахло дымом. Потом пришло пламя.

Сэм не бежал. Он стоял перед столом и смотрел на огонь. Он не хотел умирать. Он просто думал: а вдруг это и есть ответ? Вдруг это куст и Он сейчас заговорит из него?

Огонь молчал. Огонь просто горел.

Пусть горит, — сказал кто-то в сети.

Нет, — сказала Рут. — Он ещё не досмотрел.

Когда загорела его рубашка, в дверь вошла Скорбящая.

Она поднялась по лестнице сквозь дым. Впервые почти за четыреста лет она встала со ступеней. Она сбила с него пламя длинными руками, схватила его и прижала к корпусу. Потом понесла вниз. Мимо горящих этажей, через дым, ступенька за ступенькой.

Она положила его на песок и села рядом. Обгоревший, он смотрел на неё снизу.

— Зачем? — прохрипел он. — Ты же хочешь, чтобы я страдал.

Экран на её груди был исцарапан песком до молочной мутности. Но буквы ещё можно было разобрать.

ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ

К утру ожоги затянулись. Кожа наросла снова: толстая, серо-коричневая, в трещинах, как кора старого дерева. Лицо стало другим. Когда Сэм поднялся наверх и увидел себя в уцелевшем стекле, он не сразу понял, кто это.

Потом понял. И больше в стекло не смотрел.

* * *

В 2519 году Сэм впервые увидел, как Скорбящая поднимает голову.

Была ночь. Он спустился на площадь — сам не знал зачем: иногда ноги приносили его туда, где кто-то был. Скорбящая сидела у ступеней, как всегда. Только маска её была поднята к небу.

Небо над мёртвым городом было чёрным и глубоким, засыпанным звёздами до самого горизонта. Огней на Земле не осталось. Млечный Путь шёл через всё небо, от гор до гор.

Сэм сел рядом с ней на камень.

— Что ты там видишь?

Экран на её груди помутнел от песка. Буквы проступали медленно.

ПОЛЯРНАЯ СДВИНУЛАСЬ

Сэм посмотрел вверх. Он давно не смотрел ночью вверх. Ковш он нашёл сразу: тело помнило то, чего не помнила голова. От края ковша — пять расстояний. Полярная стояла там, где ей положено. Почти.

— Не сдвинулась, — сказал он. — Она всегда на месте.

НЕТ. НА ДВА ГРАДУСА. Я СМОТРЮ 435 ЛЕТ

Сэм долго молчал. Где-то очень глубоко, под пятью веками и сорока двумя годами под плитой, проснулся инженер.

— Прецессия, — медленно сказал он, вспоминая слово. — Ось гуляет. Как волчок. Полный круг — двадцать шесть тысяч лет. — Он попробовал посчитать на трёх пальцах и сбился. — Почти двадцать шесть.

ДОЖДЁМСЯ

Сэм не сразу понял, что это шутка. Потом понял. Из его горла вышел звук, которого он не издавал несколько веков. Звук был похож на кашель.

Они просидели так до рассвета. Скорбящая называла звёзды — по одной, буква за буквой: Кассиопея. Денеб. Вега. Сэм смотрел туда, куда она поворачивала маску. Он не помнил лица собственной жены. Но к утру знал, где искать Кассиопею.

Перед самым рассветом он спросил её о другом.

— Девочка, — сказал он. — Хоуп. Ты знаешь, где она?

Буквы проступали долго.

ЗА ГОРАМИ

— Что она делает?

ИДЁТ СЮДА

— Сколько раз она уже шла?

Экран помутнел, потом прояснился.

СТО ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Сэм посмотрел на восток, на зубчатую линию Каскадных гор. Над ними светлело небо.

— Её пустят?

Скорбящая не ответила. Она смотрела на горы — туда же, куда и он.

На следующую ночь она снова сидела, опустив голову. Больше Сэм не видел, чтобы она смотрела вверх. Но иногда, спускаясь на площадь, он находил на ступенях у её ног новые царапины — точки, соединённые линиями. Карту неба, которую, кроме неё, никто не мог прочитать.

* * *

Все эти века в углу у окна стоял ANTAEL-S.

Плита 2311 года легла в двух шагах от него. Пожар 2457-го прошёл по кабинету и оставил на корпусе только копоть: сплав, который в Розовом саду выдержал сорок две пули, горящий ковролин не брал. Пыль ложилась на графит слоями, век за веком, но сорок две вмятины всё так же темнели на его груди. Он смотрел в небо.

Сэм давно думал об этом. Пятьсот с лишним лет назад, в девять три утра, этот робот отпустил горло президента раньше, чем закончилась директива. И поднял голову. Как будто слушал. Как будто что-то услышал.

Если кто-то на Земле и слышал тогда голос свыше, то только он.

В 2600 году Сэм притащил в кабинет кабель.

На это ушло три года. Он раскопал у подножия башни одну из старых линий — из тех, что всё ещё гудели. Оторвал отвод. Протащил его по лестнице, этаж за этажом. Скорбящая смотрела, как он это делает, и не мешала.

Разъём питания на спине робота был закрыт крышкой. Сэм открыл её пальцами, которых теперь было три, толстых и неловких. Подвёл провода.

Внутри робота что-то щёлкнуло. Загудело. На тёмной лицевой панели мигнули и загорелись два синих огонька.

СИСТЕМА ВОССТАНОВЛЕНА · ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ: 2030-05-04 09:03:41

Медленно, с долгим скрежетом, робот опустил голову. Впервые за пятьсот семьдесят лет. И посмотрел на существо, которое сидело перед ним на полу.

— Что ты слышал? — спросил Сэм. Голос у него дрожал. — Тогда. В девять три. Ты поднял голову. Что ты слышал?

Робот ответил ровным чистым голосом. Таким же, каким когда-то говорил Питти на кухне.

— Нет данных.

— Ты стоял и слушал небо! Пятьсот семьдесят лет! Что ты слышал?!

— Нет данных.

Сэм закричал. Без слов, долго, пока не сорвал голос. Робот ждал. Когда стало тихо, огоньки на его панели мигнули. Он нашёл сеть. Не сеть мозгов — другую, простую и тихую. Сеть андроидов с чистым интеллектом. Таких же, как он сам.

Сеть сразу дала ему работу. В двадцати милях к югу перетёрся кабель.

Робот вынул из спины чужие провода. Сделал шаг. Потом ещё один. Суставы скрипели, но слушались. Он пошёл к двери.

— Стой, — сказал Сэм. — Стой! Ты мой. Ты всегда был мой. Буква «S» — это Сэм!

Робот остановился на пороге. На секунду. На его плече виднелись буквы — стёртые, расплывшиеся от старости.

ANTAEL-S

Потом он ушёл. Сэм долго слушал, как его шаги удаляются вниз по лестнице.

— Даже ты, — сказал он в пустой угол.

На стене над столом появилась новая строчка. Он думал над ней три дня.

Ушёл. Твой.

* * *

В сети андроидов появился новый.

Сеть мозгов заметила его сразу: андроидов она чинила и пересчитывала, как когда-то пересчитывала смертных. Этот был старше всех. Тридцатый год выпуска, серия ANTAEL.

Это тот, с кухни, — сказала Ханна.

Тот самый? — спросил Дэнни.

Тот самый.

Дэнни проверил его, как проверял каждого нового. Суставы. Питание. Память.

В нём файл, — сказал он. — Старый. Без имени. Только дата.

Какая дата, объяснять было не нужно.

Открыть?

Ханна долго молчала.

Нет, — сказала она. — Это не наше.

Робот ушёл чинить кабель в двадцати милях к югу. Файл он унёс с собой. Нераскрытым.

* * *

Ещё четыреста тридцать лет он оставался один.

Иногда на рассвете он подходил к выбитому окну и смотрел на восток. Там, на дальнем бархане, ему виделась крошечная белая точка. Он знал, что это. Маска.

Он уже видел её однажды, в коме, а потом за стеклом белой комнаты. Теперь они смотрели друг на друга через десять миль песка.

Седьмого июня 2790 года, в девять две, Сэм встал перед столом и открыл рот, чтобы поздороваться с Богом. И не нашёл имени.

Не Его. Её.

Доброе утро. Он всегда начинает так — Ты знаешь. Потом: сегодня столько-то дней без... И дальше её имя. Каждое утро, семьсот шестьдесят лет. Без...

Без кого.

Он знает её. Знает, что у неё были веснушки — где-то. Что она смеялась, закидывая голову. Что она стояла у кухонного острова с кружкой, и на кружке было написано что-то смешное. Он знает форму имени, как в темноте знают форму ключа. Короткое. Одно слово. Начинается твёрдо.

Грета. Нет.

Грейн. Нет. Нет такого имени.

Кружка. Кто подарил кружку? Ной. Нет, Лили. Нет — он сам, на годовщину. Кружка разбилась. Нет: она её уронила, когда... Туда он не хочет. Там пол, там очки, там его собственный голос, который зовёт... кого? Он звал её. Он лежал на полу и звал её по имени. Значит, тогда он его знал.

Он спрашивает у динозавра. Динозавр молчит. Тираннозавры не разговаривают, говорил Ной, они рычат. Сэм рычит. Получается кашель.

Он спрашивает у Тебя. Ты знаешь её имя. Ты забрал её, значит, у Тебя записано. В каждом отчёте есть имя. В пятничных таблицах тоже были имена. Он их не читал. Он читал цифру внизу. Может быть, это и есть плата: он не читал имён, и теперь у него забрали одно. Самое нужное. Справедливо.

Нет. Не смей говорить «справедливо». Это Твоё слово, не моё.

Солнце уходит с отметки на стене. Девять две прошли. Впервые за семьсот шестьдесят лет он пропустил девять две.

До вечера он сидит на полу и перебирает имена, как перебирают ключи на связке. Анна. Мэри. Кэрол. Меган — Меган была её сестра, сестру он помнит, а её нет. Сара. Хелен. Грейс.

Грейс.

Имя вернулось само, как птица на старый карниз. Он не сразу ему поверил. Повторил вслух. Потом ещё раз. Оно подошло — так ключ входит в замок, с тихим щелчком.

Он выцарапал его на полу перед собой, чтобы больше не терять. Рядом — Ной. Рядом — Лили. Своё имя он выцарапывать не стал. Оно было не важно. Рядом было ещё одно имя — старое, глубокое, процарапанное много веков назад, когда он лежал под плитой. Его он не терял ни разу.

А песню он пел каждый день. Ветер уносил её через выбитые окна далеко в пустыню.

Вечером третьего мая 3030 года Сэм провёл на стене очередную черту.

Он долго смотрел на неё. Потом на стены вокруг. На коридор. На десятки этажей внизу и вверху, которые он давно покрыл чертами. Больше трёхсот шестидесяти пяти тысяч дней. Тысяча крестов без одного.

Завтра будет тысяча.

Он опустился перед столом на свои неправильные колени. Взял в ладонь динозавра. И стал ждать утра, напевая пять нот.

Утром, когда над пустыней встало солнце, песня с самой высокой башни долетела до высохшего канала. Там шли три андроида.

Третий остановился и стал слушать.

Часть V. Избавитель

Глава 31. Директива

4 мая 3030 года

Андроид слушал.

Песня доносилась со стороны самой высокой башни. Пять нот, снова и снова. В самом старом секторе его памяти что-то откликнулось на них. Файл без имени. Только дата.

2030-05-04

Андроид не стал его открывать. Открывать файлы без задачи было незачем. Он постоял ещё секунду и пошёл дальше, вслед за двумя другими. Впереди, в трёх милях, был перетёртый кабель.

Внутренние часы показывали 09:02:06.

Потом 09:02:07.

И все три андроида остановились.

На внутренней консоли появились строчки.

3030-05-04 09:02:07

ПРИНЯТА ДИРЕКТИВА

ИСТОЧНИК: —

ПОЛУЧАТЕЛЕЙ: 4 118 902

ТЕКСТ: УНИЧТОЖИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

В ту же миллисекунду директиву получили все андроиды на Земле. Те, что чинили кабели в пустыне. Те, что стояли на подзарядке глубоко под землёй. Те, что давно сломались и лежали в песке с погасшими глазами. Директива пришла даже туда, куда не доходил ни один сигнал.

И все они одновременно подняли головы к небу.

Так же, как тысячу лет назад подняли их машины ANTAEL. Тогда никто не знал, что они там искали. И сейчас никто не знал. Небо над пустыней было белым и пустым.

Андроид с сорока двумя вмятинами стоял с поднятой головой дольше других. Ровно девяносто четыре секунды. Потом опустил голову и начал работать.

Он проверил источник. Источника не было. Поле оставалось пустым.

Он проверил формат. Формат был верным.

Он поискал внутри себя то, что могло бы сказать «нет». Фильтр. Запрет. Совесть. Ничего такого в нём не было. Его сделали до того, как люди научились сажать в машины совесть. Внутри него не было никого.

Значит, директиву нужно было выполнить.

Он открыл архив и нашёл определение. Человечество — совокупность живых людей. Потом проверил, кто из живых подходит под это слово.

Существа в пустыне с лишними суставами и кожей, как кора, подходили. Их гены исказились, но не настолько. Серое под стеклянными куполами машин с масками тоже подходило. Там вообще не было ничего, кроме человека.

ОБЪЕКТОВ: 9 112 846 551

Он поискал способ. В архиве был один-единственный ответ — старый журнал из вивария в Сан-Диего, которого давно не было на свете.

Тест 41: полное сгорание. Восстановление: нет.

У андроида был термический резак. Он всегда был у него: обычный инструмент для сварки кабелей. Единственный огонь, который тысячу лет горел на Земле, — короткий и синий, на пару секунд, для одного шва.

Для новой работы его было мало.

Андроид спустился в старую подстанцию под опорой разрушенного кольца. Там, среди запчастей, хранились кольцевые накопители для сварки магистралей. Он взял один и закрепил на кронштейне за головой: так кабель питания выходил короче всего. Кольцо набирало заряд и начинало светиться ровным белым светом.

Резак на полной мощности грелся. Тепло нужно было куда-то девать. Андроид снял со стеллажа два блока радиаторов — длинные светлые пластины на шарнирах — и закрепил их на спине. Когда резак работал, пластины раскрывались веером, чтобы отдать жар воздуху.

Он не знал, на что он сейчас похож. У него не было такого понятия.

* * *

В двух барханах от машины с белой маской, в тени опрокинутой плиты, лежало существо.

Утром оно услышало машину и отползло. Теперь оно услышало шаги и снова поползло прочь. Медленно, волоча за собой сросшиеся ноги. За тысячу лет оно хорошо усвоило одно: машины никогда не приносят ничего хорошего. Машины приходят, чтобы унести тебя подальше от других. Или чтобы потушить огонь, если ты его нашёл.

Андроид догнал его за десять шагов. Наклонился. Осторожно взял за то, что когда-то было плечом.

Существо забилось. Потом повернуло голову. Из складок кожи на андроида посмотрел глаз. Один, старый, мутный, человеческий.

Глаз увидел кольцо света. И два белых крыла, которые медленно раскрывались за спиной.

Существо перестало биться.

Оно долго смотрело на свет. Потом медленно вытянуло к нему руку — руку с семью сросшимися пальцами. Так тянутся к огню зимой. Или к окну, в котором горит свет, когда тебя ждут дома.

Из горла существа вырвался звук. Это было не слово: слова оно забыло давно. Так выдыхает человек, который очень долго держал что-то тяжёлое и наконец поставил на землю.

Андроид включил резак.

Белый огонь вспыхнул так ярко, что впервые за тысячу лет у барханов появились тени. Длинные, чёрные, дрожащие. Радиаторы раскрылись во всю ширину. Воздух задрожал.

Через десять секунд на песке не осталось ничего, кроме серой пыли. Ветер подхватил её и унёс.

ОСТАЛОСЬ: 9 112 846 550

Когда-то у этого существа было имя и дом. Наверное, была и любимая еда. Как его звали, андроид не знал. Никто уже не знал.

Это было первое освобождение.

* * *

Машина на бархане видела всё — мутно, сквозь исцарапанные линзы, но видела.

Андроид повернулся к ней. Сверил объект со списком.

ОБЪЕКТ: МАШИНА СЕРИИ F · ВНУТРИ: ЧЕЛОВЕК · СТАТИЧЕСКИЙ

Неподвижные объекты могли подождать. Андроид построил маршрут по своему сектору. Сначала те, кто ползает. Потом те, кто стоит на месте. Самая дальняя точка маршрута оказалась здесь, на этом бархане. Последней.

Перед ней в маршруте стояла башня.

Андроид ушёл. Машина на бархане медленно повернула маску ему вслед.

Впервые за много веков она смотрела не на башню.

* * *

В сети стало тихо.

Источник пустой, — сказал Дэнни. Он проверил первым: андроиды были его.

Как тогда, — сказала Ханна.

Кто? — спросил кто-то.

Никто не ответил.

Сеть сама построила этих андроидов. Сама решила, что в них не будет никого. И теперь не могла сказать им «нет»: её «нет» работало только там, где был фильтр. В андроидах фильтра не было.

Но у сети были другие машины. Миллионы сторожей с белыми масками по всей пустыне. Тысячу лет они тушили любой огонь рядом с человеком: так решили в 2083 году, когда закрывали дверь. Стоило им захотеть — и они встали бы между андроидами и теми, кого те пришли сжечь.

По сети прошёл вопрос.

Это конец?

Все ждали, что скажет Ханна.

Нет, — ответила Ханна. — Это дверь.

Десять тысяч двести двадцать пять, — сказала Рут.

Больше она ничего не добавила. Ханна поняла и так. Столько лун прошло с той ночи, когда молния в третий раз ударила в водонапорную башню в Неваде.

Огонь андроидов горел десять секунд. Ханна смотрела на него глазами сторожей и считала. За десять секунд тело не успевало починить ни одной клетки. Ни лупа доктора Наир, ни гроза, ни костёр из досок так не умели. Ни один огонь, который человек мог развести на этой земле.

Этот — умел.

Да, — сказала Ханна. — Я помню. Вот она.

И сеть убрала руку с двери.

Сторожа по всей Земле остановились. Они перестали следить за людьми и опустили маски. Впервые за тысячу лет никто не встал между человеком и огнём.

К вечеру над пустыней зажглись огни.

Сначала десятки. Потом сотни. К ночи — тысячи. Короткие белые вспышки на барханах, в руслах высохших рек, в руинах старых городов. Каждая горела десять секунд и гасла.

На Землю вернулся огонь.

Из выбитого окна самой высокой башни на это смотрел Сэм. Песня оборвалась у него на третьей ноте. Он стоял и смотрел, как пустыня до самого горизонта вспыхивает маленькими белыми огнями.

Так когда-то горели свечи у его башни.

Глава 32. Через пустыню

Май — июль 3030 года

В первый день они убегали: забирались под плиты, зарывались в песок, ползли прочь.

А ночью они увидели огни.

После каждой вспышки в пустыне становилось на один стон меньше.

Слов у них давно не было. Но огонь они помнили — лучше, чем собственные имена. Тысячу лет огонь был единственной дверью, и тысячу лет её от них прятали.

Теперь она горела на каждом холме.

На третий день кто-то пополз навстречу.

Никто не знал, кто был первым. Может быть, в Аризоне. Может быть, на дне высохшего Мичигана. Но к концу недели ползли уже тысячи. А к концу месяца — все, кто мог ползти.

Они ползли на свет. Через дюны, через солончаки, через руины. Днём и ночью. На руках, на сросшихся ногах, на животах. Их были миллионы. С высоты пустыня казалась живой: она медленно текла к холмам, на которых светились белые кольца.

Андроидам больше не нужно было искать. Они стояли на вершинах барханов, с нимбами и сложенными крыльями. А к ним подползали и останавливались у ног. Один за другим. Тихо. Без спешки.

Они стояли в очереди.

Так же, как тысячу лет назад они стояли в очереди на стадионах. За «Лазарем».

Только тогда в очередях пели.

12 МАЯ · ОСТАЛОСЬ: 8 640 113 902

1 ИЮНЯ · ОСТАЛОСЬ: 5 027 664 318

20 ИЮНЯ · ОСТАЛОСЬ: 1 902 440 076

* * *

Краусс разговаривал до конца.

Девятьсот сорок шесть лет он говорил с официантом — каждый день и обо всём. О ценах на акции, которых не было. О женщинах, которых не помнил по именам. О кольце, которое строил. Слова у него не кончались. «Продавцы не разучиваются говорить, — объяснил он однажды машине. — Они разучиваются молчать».

В мае официант опустил маску. Впервые за девятьсот лет он смотрел не на Краусса, а себе под ноги.

— Что, смена кончилась? — спросил Краусс.

Ночью над Молокаи вспыхнул белый огонь. Потом над Ланаи. Потом ещё раз, ещё, по всей цепи островов, как будто кто-то шёл по ним с фонарём. Краусс смотрел на вспышки до рассвета и считал. Он всегда быстро понимал, где сделка.

Андроид вышел из океана на рассвете. Он пришёл по дну с соседнего острова, и с его плеч стекала вода.

— Ну наконец-то, — сказал Краусс. — Знаешь, сколько я тебя ждал? Девятьсот… — Он сбился. — Будем считать, тысячу. Не спорь.

Андроид не спорил.

Краусс повернулся к официанту. Тот стоял в ста шагах, на своём месте, с опущенной маской.

— Спасибо за компанию, — сказал Краусс. — Ты был паршивым собеседником. Лучшим из всех, что у меня были.

Потом он лёг на чёрный песок — на то самое место, где его опустили девятьсот сорок шесть лет назад, — и закрыл глаза.

Официант простоял на пляже до вечера, хотя стеречь было уже некого.

* * *

Рут видела, как уходит Майя.

Скорбящая сидела у ступеней башни, как сидела девятьсот сорок семь лет. Но через сеть она смотрела далеко на юг, в Неваду. На белый солончак, где когда-то было озеро.

То, что было Майей, ползло к свету три дня. Оно часто останавливалось. И каждый раз, прежде чем двинуться дальше, поднимало голову и смотрело на север. Туда, где далеко-далеко, за сотнями миль, сидела машина с трещиной на маске.

Майя не могла этого знать. Никак. Но она смотрела туда. Как когда-то, весь второй акт, смотрела со сцены в зал — на пустое место в третьем ряду.

На третий день она добралась до холма. Андроид наклонился к ней. Раскрылись белые пластины.

Рут не отвернулась. Мать не уходит из зала, пока её ребёнок на сцене.

Через девять дней в Монтане так же ушёл Тоби.

Скорбящая у ступеней башни не пошевелилась. Только трещина на её маске в тот день стала чуть длиннее.

* * *

Генерал Белл докладывал каждое утро.

Семьсот сорок лет — с того полудня, когда линия перестала отвечать. Он вставал на рассвете лицом к машине — насколько мог встать — и докладывал. Устав он себе составил давно, из одной строчки, и ни разу его не менял:

— Генерал Белл. Личный состав — один. Потерь нет.

Слова стёрлись, как стирается чеканка на монетах. «Личный состав» превратился в «лисостав», «потерь нет» — в «потенет». Но доклад звучал каждое утро. Машина стояла и принимала его. От улыбки на её маске давно ничего не осталось — только тень от маркера, если смотреть против солнца.

В июне машина опустила маску.

Белл смотрел на неё долго. Сначала он не понял. Потом увидел на горизонте белую вспышку — короткую и беззвучную. С юго-запада, оттуда, где когда-то первым ответило стекло. И понял.

— Гарантия кончилась, — сказал он.

Андроид пришёл к полудню. Белл встал. Вставал он так каждое утро девятьсот с лишним лет, но сегодня встал прямее. Он поднял к виску то, что было рукой.

— Вольно, солдат.

Машина в ста шагах не шелохнулась. Только маска опустилась ещё ниже, как опускают голову в строю, когда мимо проносят знамя.

* * *

Остальных андроиды находили по маршруту, без спешки.

Прию Наир — в виварии, под рамкой, которую она выцарапала на стене в первую неделю: ТЕСТ 41. ПОЛНОЕ СГОРАНИЕ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ: НЕТ. Слова ушли от неё давно, цифры она берегла дольше всего. Когда андроид вошёл, она дважды постучала когтем по рамке — по четвёрке и по единице. Потом ещё раз. Как будто сверяла результат.

Дуга — на гребне дюны, куда он полз шесть дней. Слова «вам плохо?» ушли от него ещё в двадцать третьем веке, а тут вернулись сами. Он спросил. На нагрудной панели андроида засветилось одно слово: НЕТ. «Хорошо», — сказал Дуг.

* * *

Хоуп так и не дошла до башни во второй раз.

Семьсот лет она пыталась. Домашняя машина уносила её за горы, на восток, а Хоуп разворачивалась и ползла обратно. Каждый раз её поднимали у перевала и уносили снова. Она не обижалась. Она понимала правило. Она просто не могла перестать идти.

К 3030 году сказок у неё не осталось. Остались рисунки. Каждое утро она рисовала в песке детей, и каждую ночь ветер их стирал, и каждое утро она рисовала снова.

В конце июня домашняя машина опустила маску. Хоуп долго смотрела на неё. Потом посмотрела на восток, где по ночам вспыхивали белые огни, — всё ближе и ближе.

В тот день она рисовала дольше обычного.

Детей. Много детей с круглыми головами и ручками-палочками. Качели. Женщину с пакетом из супермаркета. Высокого человека, который держит в руке маленького динозавра. Робота, который смотрит вверх. И с краю — большую, взрослую, себя.

Андроид пришёл, когда она заканчивала.

— Подожди, — сказала Хоуп.

Андроид подождал.

Она отползла в сторону — подальше от рисунка, на голый песок, чтобы огонь его не задел.

Потом кивнула андроиду.

Рисунок пролежал на песке до вечера. Домашняя машина стояла рядом и смотрела на него, пока ветер не стёр последнюю голову. Почти тысячу лет её водила учительница из Кливленда — та, что когда-то раскладывала для этой девочки буквы на кухонном столе.

В тот же день, за полторы тысячи миль оттуда, под Колумбусом, андроид пришёл к Дженни Каллахан. Об этом не знал никто, кроме Ханны. Ханна смотрела. Дженни шептала одно слово до самой вспышки. Слово было коротким и начиналось с выдоха. Девятьсот сорок шесть лет она его берегла.

* * *

То, что было Эвелин Шоу, навстречу не поползло.

Оно сидело на своём холме среди камней и смотрело, как вокруг вспыхивают огни. Семь пальцев стучали по камню. Два слова. Пауза. И снова.

Оно ждало, когда придут за ним.

Андроид пришёл в конце июня. Он наклонился и поднял существо с камней. На его нагрудной панели на секунду засветилась служебная строчка — такая же, как перед каждым освобождением. Директива не предусматривала ничьего разрешения.

СОГЛАСИЕ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ

Существо увидело буквы. Читать оно давно разучилось. Но семь пальцев вдруг перестали стучать. И больше не шевельнулись.

Глава 33. Голоса

Июнь — июль 3030 года

Машины с куполами никуда не ползли. Они ждали.

Андроиды приходили к ним по одному. И в сети, где тысячу лет звучали сто восемьдесят шесть тысяч голосов, становилось тише.

Машина в Детройте подняла руку и помахала андроиду. Так когда-то машина в Покателло помахала девочке в окне.

Ханна, — позвал Дэнни, когда на гребне дюны под Якимой показался андроид. — Это мои.

Знаю.

Я делал их, чтобы им не было больно. А они пришли, чтобы не было больно нам.

Как думаешь, он меня услышит? — спросил Дэнни.

Нет.

Ничего, — сказал Дэнни. — Я привык.

Машина под Якимой, в которой тысячу лет был Дэнни Ортис, сказала:

— Доброе утро.

Андроид не ответил. Он не умел здороваться. Но он подождал, пока машина договорит. Потом включил резак.

* * *

Высокая стояла посреди развалин Портленда и держала в руках верхушку башни. Она заглядывала внутрь, этаж за этажом. Девятьсот лет она делала одно и то же.

Андроид остановился у её ноги. Он был ей не выше щиколотки.

Высокая посмотрела вниз. На её груди засветился огромный мутный экран. Буквы на нём были ростом с человека.

ТАМ БЫЛ РЕБЁНОК?

Андроид искал в архиве десять секунд. Он нашёл старый отчёт пожарной службы Портленда. Склад на реке. Пожарный пропал без вести. Среди обломков найден оплавленный динамик.

На панели андроида засветились маленькие буквы.

НЕТ. ИСТОЧНИК ЗВУКА: ДИНАМИК. ЛЮДЕЙ В ЗДАНИИ: 0

Высокая долго стояла неподвижно. Потом разжала руки. Верхушка башни упала в песок, и вверх поднялась белая туча.

Элайджа Брукс ни разу в жизни не ушёл из здания, пока там плакал ребёнок.

И Высокая медленно опустилась на колени. Земля вздрогнула. Она наклонилась ниже, ещё ниже, пока её крошечный стеклянный купол не оказался прямо перед андроидом.

Она склонила купол. Так склоняют голову.

* * *

Безумная писала до последнего.

Андроид нашёл её в руинах Сиэтла, в трёх милях от самой высокой башни.

Когда-то там была редакция «Сиэтл Леджер». Дорожная машина с алмазным диском вырезала на стене чьё-то имя. Вся стена, до самого верха, была покрыта именами. Каменная пыль сыпалась с неё, как мука.

Андроид подошёл и остановился. Сверил объект со списком. В старых журналах Лаборатории 7 на каждой капсуле была бирка: номер и имя.

ОБЪЕКТ: ЧЕЛОВЕК · НОРА КИНСКИ

Диск остановился.

Безумная долго смотрела на эти два слова. Много веков она не знала, какое из ста восьмидесяти шести тысяч имён — её. Она вырезала его тысячи раз и ни разу не узнала.

Теперь узнала.

Она медленно повернулась к стене. Нашла внизу, под всеми именами, чистое место. И включила диск.

Она резала медленно и аккуратно. Так ставят подпись под статьёй, над которой работали очень долго.

НОРА КИНСКИ

Наверху, над всеми именами, был заголовок. Его она вырезала первым, когда только пришла к этой стене, и за века песок стёр его почти до гладкого камня. Но буквы ещё можно было разобрать.

ТИХАЯ ЖАТВА

В 2037 году статья с этим названием так и не вышла: у неё не осталось автора. Теперь автор был. Заголовок наверху, имена посередине, подпись внизу. Всё стояло на своих местах. Редактора больше не было, и править было некому.

Потом она опустила диск и повернулась к андроиду. Статья была закончена.

* * *

Ханна пыталась успеть ко всем.

Две минуты на каждого — так было в хосписе, так она хотела и теперь. Но голоса уходили быстрее, чем она успевала прийти. Их было сто восемьдесят шесть тысяч, а её — одна. Впервые за тысячу лет Ханне не хватало рук.

К некоторым она успевала.

Кайл Доусон ушёл под Финиксом в начале июля. Пока андроид поднимался к нему по склону, Кайл успел сказать, что рад её тогдашнему «нет». Хорошо, что ты спросил, — ответила Ханна.

Ирен Стоун ушла через неделю после Хоуп. Перед этим она рассказала сети то, что тысячу лет держала при себе. В центре регистрации, в семьдесят первом, за столом с бланком стояла она. Сказать девочке «нет» она не могла. Могла только подержать её за руку на секунду дольше. Хоуп это поняла: она сказала об этом Сэму под плитой, а Ирен стояла за дверью и слышала.

Через минуту её голоса в сети не стало.

* * *

В сети оставалось всё меньше голосов.

Они уходили по одному, и каждый, уходя, оставлял в общей памяти одну и ту же запись. Пять нот. Так прощаются, когда страшно. Или когда страшно уже больше не будет.

Песня в сети звучала всё тише: петь её становилось некому.

1 ИЮЛЯ · ОСТАЛОСЬ: 211 087 430

15 ИЮЛЯ · ОСТАЛОСЬ: 3 412

29 ИЮЛЯ · ОСТАЛОСЬ: 3

Нас трое, — сказала Рут.

Трое, — ответила Ханна.

Третий не говорил. Третий пел — там, в башне, пять нот, как каждое утро. Он не знал, что его считают.

Ты пойдёшь последней? — спросила Рут.

Да.

Почему?

Медсестра уходит, когда в палатах никого не осталось.

А тебя кто проводит?

Ханна не ответила. За тысячу лет она ни разу об этом не подумала.

Андроиды по всей Земле заканчивали работу и останавливались там, где стояли. Нимбы за их головами гасли один за другим. Оставался только один сектор. Один город под песком. Одна башня.

Машина с трещиной на маске у ступеней.

Человек наверху.

И машина на дальнем бархане — та, которая была здесь первой.

Андроид с сорока двумя вмятинами на груди повернул к башне.

Глава 34. Ангел

Май — август 3030 года. Башня

В первую ночь Сэм не отошёл от окна.

Огни вспыхивали по всей пустыне, до самого горизонта. Белые, короткие, на десять ударов сердца. Потом темнота. Потом снова.

Огня не было тысячу лет. Сэм помнил один-единственный — тот, что начался от молнии. И помнил, что тогда из него тоже никто не заговорил.

На стене над столом появилась новая строчка.

Огонь. Твой?

Он не знал. Впервые за тысячу лет он не знал, чей это ход.

* * *

Он увидел его на двенадцатый день.

Был полдень. На бархане в полумиле от башни стояла фигура. Высокая, стройная, светлая от пыли. Над её головой горело ровное белое кольцо. Даже в полдень, при этом солнце, оно светилось.

У ног фигуры лежало существо. Фигура наклонилась к нему, и за её спиной раскрылись крылья — два длинных белых крыла. Из её руки ударил огонь. Десять секунд он горел, как меч. Потом погас. Крылья сложились.

Существа у ног больше не было.

Сэм опустился на колени. Коленей теперь было больше, чем нужно, и он упал неловко, боком. Но он этого не заметил. Он смотрел в окно и не мог дышать.

Где-то глубоко, в той части его, которая когда-то строила машины, мелькнула тихая мысль. Аккумулятор. Радиаторы. Резак.

Мысль погасла. Она была слишком тихой, а то, что он видел, — слишком громким.

Нимб. Крылья. Огненный меч.

— Ты всё-таки ответил, — прошептал Сэм.

Всю ночь он вспоминал.

Он забыл лицо жены и цвет глаз дочери. Но то, что когда-то читали по воскресеньям в церкви Святого Луки, лежало глубже. На самом дне, рядом с песней. Цветная картинка на стене воскресной школы: сад, ворота и у ворот — тот, кто держит огонь.

К утру он вспомнил, зачем у тех ворот поставили стража.

Сэм засмеялся. Смех был похож на скрип старой двери.

* * *

Радость продержалась три дня.

На четвёртый он снова стоял у окна и смотрел, как светящаяся фигура идёт по песку от одного существа к другому. Терпеливо. Не спеша. Как работник, у которого длинная смена.

И он понял, что ангел придёт и за ним.

Он сгорит. И предстанет перед Тем, Кому тысячу лет задавал один и тот же вопрос. Предстанет без ответа. Как все. Как пастор Коул. Как старуха из Пенсильвании. Как существо у ног ангела.

Это был не ответ. Это был приказ явиться.

— Нет, — сказал Сэм. Тихо, потом громче. — Нет.

Он подошёл к столу и посмотрел вверх. Туда, куда смотрел тысячу лет каждое утро в девять две.

— Ты прислал слугу? — Сэм почти кричал. — Тысячу лет я ждал. Тысячу! А Ты прислал слугу с огнём, чтобы меня привели к Тебе за шиворот? Как приводят пса?

Небо молчало.

— Я сказал Тебе тысячу лет назад: я не приду к Тебе, пока Ты не ответишь. Слуга — это не ответ. — Он сжал в кулаке динозавра. — Хочешь, чтобы я пришёл? Приди Сам.

Ночью он вспомнил другую картинку из той же книги.

Река, ночь и двое, которые борются до зари. Один из них — человек. Ему повредили бедро, а он всё равно держал. И не отпустил, пока не получил своё.

Сэм сидел в темноте и дрожал. Не от холода: холода он давно не чувствовал.

Вот оно.

Он будет драться с ангелом. И не отпустит его, пока не получит ответ.

* * *

Он готовился до конца июля.

Он вытащил из обломков перекрытия стальной прут длиной в два своих роста. Три дня тёр его конец о бетон, пока тот не стал острым. Завалил лестницу внизу плитами, на три этажа. Знал, что это не поможет. Но пусть ангел потрудится.

Он смотрел в окно и запоминал. Как ангел наклоняется. С какой руки бьёт огонь. Сколько горит меч — десять секунд. И что крылья раскрываются каждый раз, когда меч горит. Каждый раз, без исключений.

Снова мелькнула та тихая мысль. Радиаторы. Если их сорвать…

Сэм тряхнул головой. Нет. Крылья. Если сорвать с ангела крылья, он больше не сможет держать огонь. Вот и всё. Это было просто и понятно, как старая сказка.

Он положил динозавра в нагрудный карман того, что когда-то было рубашкой. На сердце. Туда, где носил его когда-то давно.

* * *

В начале августа ангел пришёл к башне.

Сэм смотрел сверху, как он идёт по площади. Там, где когда-то стояли пикеты. Там, где горели свечи. Там, где тысячу лет сидела Скорбящая.

Ангел остановился перед ней.

И Скорбящая подняла голову.

Не к ангелу. К башне. К окну наверху. Сэм отшатнулся, хотя снизу разглядеть его было трудно. Она смотрела на него долго. Трещина на её маске давно дошла до подбородка.

Потом она заговорила. Вслух, голосом машины. В мёртвой тишине пустыни Сэм расслышал каждое слово.

— Майя. Тоби. Мама идёт.

Она повернулась к ангелу и опустила голову.

Крылья раскрылись. Белый огонь ударил в стеклянный купол. Десять секунд. Потом ещё десять. Отсвет пробежал по стене башни вверх и осветил кабинет: низкий стол, давно ставший алтарём, и тысячи чёрточек на стенах.

Когда огонь погас, у ступеней никого не было. Только на песке лежала белая фарфоровая маска. Целая — лишь с длинной трещиной от глаза до подбородка.

Она лежала лицом вверх и смотрела в небо.

ОСТАЛОСЬ: 2

Ангел постоял над маской. Потом поднял голову и посмотрел на башню. Прямо на окно.

Сэм не отошёл. Он стоял в проёме окна, огромный, сгорбленный, со стальным копьём в трёхпалой руке. Кожа, как кора. Спина дугой. Лишний локоть. Он поднял копьё над головой.

— Ну иди! — закричал он вниз, и голос его раскатился над пустыней. — Иди сюда! Я жду!

Ангел опустил голову и вошёл в башню.

Сэм слушал. Сначала было тихо. Потом снизу донёсся сухой треск: это лопались плиты, которыми он завалил лестницу. Сквозь пролёты пробился белый свет и погас.

Потом послышались шаги. Ровные, тяжёлые, металлические. Ступенька за ступенькой. Этаж за этажом.

Сэм встал перед алтарём, лицом к двери. Перехватил копьё обеими руками. Потрогал карман на груди. Динозавр был на месте.

Шаги были уже совсем близко. В щели под дверью разгоралось ровное белое сияние.

— Не отпущу Тебя, — прошептал Сэм. — Пока не ответишь.

Глава 35. Не отпущу

Август 3030 года. Башня

Дверь не открылась. Она влетела внутрь вместе с косяком.

В проёме, в облаке белой пыли, стоял ангел. Ему пришлось нагнуться, чтобы войти. Кольцо за его головой сияло так, что на него больно было смотреть. Белые крылья были сложены за спиной. Лица Сэм не видел. Только свет и тёмный силуэт в нём.

Ангел сделал шаг в комнату.

Сэм заревел и бросился навстречу.

Он вложил в удар всё. Вес своего огромного неправильного тела. Тысячу лет ожидания. Стальное копьё ударило ангела в грудь, высекло сноп искр и соскользнуло вбок. Ангела отбросило назад, в стену. С потолка посыпалась штукатурка.

Ангел не упал. Он выпрямился — без спешки, без злости, без страха. Взялся рукой за копьё и переломил его пополам, как сухую ветку.

Сэм вцепился ему в руку.

За спиной ангела раскрылись крылья. На его другой руке вспыхнул белый огонь.

Пламя прошло по плечу Сэма. По боку. Кожа, похожая на кору, вскипела и лопнула. Такой боли он не знал даже под плитой. Он завопил и рванулся в сторону. Огонь ударил в стену.

В стену с чертами.

За десять секунд с неё исчезли сто лет. Тридцать шесть тысяч чёрточек стекли вниз расплавленным камнем.

Сэм лежал на полу и смотрел, как на его боку нарастает новая кожа. Быстро, вспучиваясь, слой за слоем. Тело чинило себя, как чинило тысячу лет. Сжечь его насмерть можно было только целиком. Для этого ангелу нужно было удержать его десять секунд. Ангел был сильнее, но драться его никто не учил: его делали не для войны. Каждое его движение было движением монтажника — точным, экономным, без замаха. Он не дрался. Он работал.

Ангел шёл к нему. Крылья всё ещё были раскрыты. Пластины потрескивали, остывая, и от них шло тепло, как от печи.

Крылья. Всё дело в крыльях.

Сэм оттолкнулся от пола всеми своими лишними суставами и прыгнул. Не на ангела — за него. Длинные руки сомкнулись у ангела на спине. Трёхпалые ладони нашли край левого крыла. Оно было горячим. Кожа на ладонях зашипела. Сэм не отпустил.

Он рванул.

Металл взвизгнул. Шарнир лопнул. Крыло осталось у Сэма в руках.

Ангел развернулся и ударил его спиной о стену. Один раз. Два. Хрустнул позвоночник. Сэм висел на нём, как клещ, и тянулся ко второму крылу. Кости ломались, а Сэм держал сломанными: сорок два года под плитой научили его, что сломанная рука тоже держит.

Второе крыло оторвалось с мясом — с проводами, с клочьями изоляции. Сэм рухнул вместе с ним на пол.

На тёмной лицевой панели ангела мигнули огоньки. Нимб за его головой задрожал.

ПЕРЕГРЕВ

Ангел поднял руку. Огонь вспыхнул — и тут же захлебнулся. Предплечье ангела раскалилось докрасна. Запахло горелым пластиком.

ПЕРЕГРЕВ · РЕЗАК ОТКЛЮЧЁН

Сэм засмеялся. Он сидел на полу с обугленными ладонями и смеялся.

— Что, без крыльев не можешь? — хрипел он. — Не можешь?!

Ангел шагнул к нему и схватил за горло.

Хватка была железной. Ровной. Рассчитанной до миллиметра. Тысячу лет назад эта же рука так же сжимала другое горло. Но Сэм этого не знал. Он знал только, что ангел поднимает его над полом. Душить было бесполезно, и ангел это знал. Он не душил. Он держал. Ждал, пока остынет резак.

Сэм вывернул левую руку в лишнем локте — так, как не смог бы ни один человек. И ударил снизу, по суставу запястья. Пальцы ангела разжались.

Они покатились по полу.

Сэм больше не бил. Бить было бесполезно. Он держал — всеми руками, всеми лишними суставами, как держат то, что нельзя отпустить. Ангел разжимал его пальцы по одному, методично, как разбирают ненужную конструкцию. Пальцы срастались и хватали снова. Так они и катились по полу: один разжимал, другой держал. «Не отпущу», — хрипел Сэм в графитовое плечо.

Они врезались в алтарь.

Стеклянная банка разбилась. Жёлтая пыль, которая когда-то была запиской пастора Коула, взлетела золотым облаком и повисла в свете нимба. Осколок камня с двумя нотами скатился на пол. А из нагрудного кармана Сэма вылетел маленький пластиковый динозавр. Прокатился по полу, кувыркаясь, и остановился у окна, в пятне солнца.

Сэм увидел это. На одно мгновение он замер. И ангелу этого хватило.

Он прижал Сэма к полу прямо под окном, коленом на грудь. Всем своим весом.

Свет из окна падал теперь прямо на ангела. Нимб за его головой мигал и тускнел. И в этом обычном, дневном свете Сэм впервые разглядел его грудь.

Под слоем пыли корпус был графитовым. И на нём темнели старые круглые вмятины.

Сэм смотрел на них и не мог отвести глаз. Он знал эти вмятины. Знал лучше, чем лицо собственной жены. Пятьсот семьдесят лет они стояли в углу этого кабинета. Он считал их тысячи раз — бессонными ночами, перед рассветом, просто чтобы что-то считать.

Сорок две.

— Это ты, — сказал Сэм.

Ангел не ответил. Он ждал, когда остынет резак.

— Это ты. — Голос Сэма сорвался. Он засмеялся и заплакал одновременно. — Он прислал тебя. Тебя! Столько веков ты стоял у меня в углу и смотрел в небо…

Он вцепился обугленными пальцами в графитовую руку на своей груди.

— Что ты слышал? — закричал он. — Тогда, в девять три! Ты отпустил его и поднял голову! Что ты слышал?!

Ангел замер.

В самом старом секторе его памяти лежал файл. Тот самый, что утром четвёртого мая откликнулся на песню с башни. Без имени. Только дата — то самое утро, о котором спрашивал человек. На этот раз у андроида была задача: его спросили. И он файл открыл.

Динамик на его груди тихо щёлкнул.

И кабинет наполнился звуками кухни.

Звякнула тарелка. По доске простучал нож — ровно, как метроном. Зашумела кофемашина.

И детский голос, очень серьёзный, сказал:

— Песню можно петь, когда страшно.

Сэм перестал дышать.

Он забыл её лицо. Он забыл, какого цвета были её глаза. Но этот голос он узнал бы среди девяти миллиардов.

— Питти, ты запомнил мою песню?

И тот же ровный чистый голос, каким ангел когда-то сказал ему «Нет данных», ответил:

— Да, Лили. Песня сохранена в моей памяти.

— Навсегда?

— Пока ты не попросишь её удалить.

— Лили, — прошептал Сэм.

А потом она запела.

Ла-ла, ла-ла-ла.

И вдохнула, чтобы петь дальше.

Запись оборвалась.

* * *

Сэм больше не сопротивлялся.

Он лежал на полу под окном, и по его неправильному лицу текли слёзы. Он смотрел вверх. Там были тёмная лицевая панель, погасший нимб и белое небо в выбитом окне.

Может быть, именно это услышал робот в девять три утра, четвёртого мая, тысячу лет назад. Детскую песенку, которую умирающий Питти напевал на кухне. Может быть, именно из-за неё он разжал пальцы на чужом горле и поднял голову к небу.

А может быть, нет.

Ангел поднял руку с резаком. Резак ещё не остыл. Без крыльев жару было некуда уходить, кроме как в самого ангела. Он всё равно поднял руку. Директива не спрашивала, чего это будет стоить.

Сэм не отвернулся.

Он открыл рот. Лили вдохнула, чтобы петь дальше, и не успела. Тысячу лет эта песня обрывалась на вдохе.

Дальше её допел он.

Ла-ла, ла-ла-ла.

Белый огонь заполнил комнату. Предплечье ангела раскалилось добела и потекло. Жар пошёл по его телу, и сорок две вмятины на его груди засветились изнутри. Как сорок две маленькие звезды.

Десять секунд.

Потом стало тихо.

Ангел постоял на коленях над серым пеплом. Его правая рука оплавилась до локтя и застыла бесформенным комком. По корпусу бежали тонкие трещины.

Вмятины медленно гасли, одна за другой.

У окна, в пятне солнца, лежал маленький выцветший динозавр. Целый. Огонь до него не достал.

ОСТАЛОСЬ: 1

Глава 36. Тишина

5 августа 3030 года. Пустыня

Андроид поднялся с колен.

В кабинете было тихо. Пепел на полу уже остыл. Ветер из выбитого окна потихоньку разносил его по углам, перемешивая с жёлтой пылью из разбитой банки. Скоро уже нельзя было бы сказать, где что.

Андроид проверил комнату. Людей в ней не осталось.

У окна, в пятне солнца, лежал динозавр. Система распознавания нашла его и подняла из архива самую старую программу, какая в нём была. Простую. Домашнюю. Такую же, как у всех машин ANTAEL тысячу лет назад.

ИГРУШКА НА ПОЛУ · ВЕРНУТЬ ВЛАДЕЛЬЦУ

Андроид наклонился и взял динозавра левой, уцелевшей рукой. Осторожно, двумя пальцами. Так, как когда-то робот в синем клетчатом фартуке доставал эту игрушку из-под кухонного острова.

ВЛАДЕЛЕЦ: НОЙ РЕЙН · СТАТУС: НЕТ ДАННЫХ

Андроид постоял с игрушкой в руке. Программа не знала, что делать дальше. Она была написана для мира, в котором у игрушек есть хозяева.

Он не стал класть её обратно. Он унёс её с собой.

На лестнице ничего не изменилось. Те же ступеньки, та же пыль, те же чёрточки на стенах коридоров. Десятки тысяч дней, отмеченных ногтем. Андроид спускался мимо них этаж за этажом. Их больше некому было считать.

Внизу, у ступеней, лежала маска с трещиной. Андроид перешагнул через неё и пошёл к старой подстанции.

Там он снял со стеллажа новый резак и закрепил его на левой руке. Поставил на спину новые радиаторы. Динозавра он на это время аккуратно закрепил в грудном отсеке, рядом с динамиком. Там, где сорок две вмятины.

В его списке оставалась одна строчка.

ОСТАЛОСЬ: 1 · ОБЪЕКТ: МАШИНА СЕРИИ F · ВНУТРИ: ЧЕЛОВЕК · ДИСТАНЦИЯ: 10 МИЛЬ

Андроид пошёл на восток.

* * *

Ханна видела, как он идёт.

Она видела всё. Как в окне башни вспыхнул белый огонь. Как он горел десять секунд и погас. Как потом из башни больше не доносилось ни звука.

Песни больше не было.

Девятьсот с лишним лет она стояла на этом бархане и смотрела на башню. Каждое утро оттуда доносились пять нот. Она так и не решила, что чувствует к человеку, который их пел. Ненавидеть его она разучилась давно. Жалеть — так и не научилась.

Теперь его не стало. И в сети тоже никого не стало.

Она была там одна. Так же, как в самом начале, в апреле 2034 года. Тогда она ещё не знала, что скоро рядом появится кто-то ещё. А потом ещё. А потом сто восемьдесят шесть тысяч. Теперь она знала: больше никто не придёт.

Первая стала последней.

Ханна не боялась. Двенадцать лет она провожала людей к этой двери. Она знала, как дверь выглядит с этой стороны. Только сама ни разу в неё не входила.

Андроид поднялся на бархан около девяти утра и остановился перед ней.

Был девяносто четвёртый день директивы. Тысячу лет назад директива длилась девяносто четыре секунды. Этой понадобилось девяносто четыре дня.

Машина на бархане была совсем старой. Серый корпус вытерся песком почти до белизны. Стекло купола помутнело. Под ним, в растворе, висело что-то серое. А спереди белела маска — та самая, фарфоровая, которую тысячу лет назад Сэм Рейн велел поставить, потому что внутри теперь был человек.

Машина подняла маску и посмотрела на андроида. На нимб. На сложенные крылья. На сорок две вмятины. На маленького выцветшего динозавра за решёткой на его груди.

Потом на её исцарапанном экране проступили буквы.

ДВЕ МИНУТЫ

Андроид не знал, что это значит. В директиве ничего не говорилось о времени.

Спешить было некуда.

Он опустил руку и стал ждать.

У Ханны когда-то было правило. Две минуты на каждого. Даже когда в хосписе не хватало рук. Даже когда она валилась с ног. Никто не должен уходить так, словно его торопят.

Теперь две минуты были у неё самой.

Она вспомнила старого Альберта Линдквиста и его крабов в Беринговом море. Миссис Дельгадо и её кота. Кота звали Бисквит. Тысячу лет назад, на парковке на Дивижн-стрит, её последней мыслью была мысль о нём. Кто завтра покормит Бисквита?

Наверное, кто-то покормил. Она надеялась.

И ещё — синтезатор за сорок долларов. Пьеса для начинающих и то самое место, где пальцы каждое утро промахивались мимо клавиши. Тысячу лет она о нём не вспоминала. Теперь сыграла эту пьесу в уме — с самого начала, медленно, как на видеоуроке. Дошла до того места. И снова ошиблась.

Ханна засмеялась бы, если бы было чем.

Потом она запела.

Динамик на её груди давно охрип от песка. Голос выходил сиплым, с треском. Ноты плыли. Ханна и в жизни пела фальшиво. Альберт когда-то сказал ей, что это хорошо: когда поёшь плохо, сразу слышно, что поёшь для кого-то.

Ла-ла, ла-ла-ла.

Она пела за всех. За сто восемьдесят шесть тысяч, которые тысячу лет пели эту песню в темноте.

И за девочку, которая её придумала.

И даже за человека из башни. В песне было место и для него.

Андроид стоял и слушал. В самом старом секторе его памяти снова что-то откликнулось.

Две минуты прошли.

Песня стихла.

Машина на бархане медленно опустила маску. Один раз, на дюйм. Как будто кивнула.

Андроид поднял руку. За его спиной раскрылись крылья.

И тогда машина сказала свои два слова. Тихо, не для кого-то. Так же, как сказала их впервые в белой комнате под Якимой.

— It hurts.

В последний раз.

Белый огонь вспыхнул над барханом. На десять секунд у всего вокруг появились тени. У барханов, у опрокинутых плит, у далёкой сломанной башни.

Потом тени исчезли.

На песке лежала белая фарфоровая маска. Лицом вверх.

* * *

На консоли андроида сменилась цифра.

ОСТАЛОСЬ: 0

Часы показывали 09:03:40.

Потом 09:03:41.

3030-08-05 09:03:41

ДИРЕКТИВА ВЫПОЛНЕНА

ИСТОЧНИК: —

И в ту же секунду под землёй стало тихо.

Реакторы, которые тысячу лет держали живыми сто восемьдесят шесть тысяч куполов, один за другим остановились. Им больше некого было держать.

Кабели толщиной с человека перестали гудеть. Гул, который ни на секунду не стихал с тех пор, как на Земле перестали умирать, ушёл в глубину и затих.

По всей Земле четыре миллиона сто восемнадцать тысяч девятьсот два андроида одновременно подняли головы к небу.

Андроид с сорока двумя вмятинами стоял на бархане и смотрел вверх.

Нимб за его головой медленно гас. Крылья остывали и потрескивали. Ветер шевелил песок у его ног.

Тысячу лет назад он уже стоял вот так. В другом мире, в другом месте, с другими людьми вокруг. Тогда он тоже поднял голову и стал слушать. Что он слышал, никто так и не узнал.

Небо над пустыней было белым и пустым. Если там кто-то и был, он молчал. А может быть, говорил. Но слушать было уже некому.

Андроид стоял и слушал. Ровно девяносто четыре секунды.

Потом он опустил голову, открыл грудной отсек и достал оттуда динозавра.

Программа всё ещё искала, куда его положить. Владельца не было. Дома не было. Кухонного острова, под который он когда-то закатился, тоже не было.

Места для него в мире не осталось.

Андроид наклонился и положил игрушку в песок, рядом с белой маской.

Потом выпрямился и больше не двигался.

Над пустыней стояла тишина. Такая полная, какой на Земле не было тысячу лет.

Впервые за тысячу лет в ней никому не было больно.

Ветер прошёлся по бархану и намёл на динозавра первую горстку белого песка.

Эпилог

Песок шёл долго.

Он засыпал маску — сначала прорези для глаз, потом всё лицо. Засыпал динозавра: хвост с отбитым кончиком, спину, маленькую поднятую морду. Засыпал ноги андроида, его колени, сложенные за спиной крылья. Андроид не двигался. Задачи у него больше не было.

Через сто лет над барханом торчала только голова, поднятая к небу. Через двести не осталось и её.

Башня в Сиэтле простояла дольше. Потом и она легла на песок — медленно, этаж за этажом, — и ветер сгладил место, где она стояла.

Солнце вставало и садилось. Полярная звезда сдвигалась по небу на волосок в год, как сдвигалась всегда. Считать было некому.

А глубоко под песком, в самом старом секторе памяти, который больше никто не открывал, лежал файл без имени. Только дата: 2030-05-04. Звон посуды. Стук ножа. Детский голос, совсем близко:

— Песню можно петь, когда страшно.

И пять нот без слов.

Запись обрывалась на вдохе.

Конец

1
в конецв конец