С моря Monday Town похож на открытку. Город лежит полумесяцем вдоль залива. На мысе, отрезанном от материка узким каналом, поднимается Ноль — белые башни SORA, Diggle и Haus des Lebens, стеклянные, с висячими садами на каждом десятом этаже. Ниже, по склонам холмов, идёт Первая линия: виллы, частные пляжи, яхты у причалов, пальмы, которые поливают чаще, чем моют улицы в тройке. За белой стеной — Двойка: жилые кварталы, кампус Института «Прометей», торговые центры и монорельс, который гудит над крышами каждые четыре минуты. Ещё дальше, за второй стеной, начинается Тройка: бетонные муравейники, рынки, мастерские, кухни прямо на улице, провода, натянутые между домами так густо, что под ними не видно неба. А по краям полумесяца, там, где пляж переходит в старый порт и ржавые доки, лежит Утиль.
Днём здесь курорт. Солнце жарит так, что асфальт на эстакадах липнет к подошвам. Туристы из соседних городов фотографируются на набережной первой линии на фоне моря. Над пляжами висят дроны-зонтики, дети богатых катаются на гидроциклах между корпоративными островами. В тройке торгуют фальшивыми фильтрами для имплантов, жареными кальмарами и чужой памятью. В Утиле на тот же самый песок, на тот же самый прибой смотрят «зомби»: сотни людей с отключёнными имплантами сидят у кромки воды и не двигаются часами. Никто не знает, почему они идут именно к морю. Туристов туда не возят.
Ночью город просыпается по-настоящему. Реклама вспыхивает разом, и залив становится цветным до самого горизонта. В тройке по улицам молча идут люди ночной смены: глаза открыты, лица пустые, тела шагают ровно, в такт, к складам и стройкам. Их хозяева спят. Утром они ничего не вспомнят, кроме боли в мышцах и минуса на счёте.
В порту Приливные выгружают контрабанду с лодок, и почти каждую ночь там кто-то шмаляет. Обычно диглы — наёмники Diggle Response в тяжёлой броне, которым платят за то, чтобы груз шёл только через их причалы. Иногда синие, если им недодали. Выстрелы над водой звучат глухо, как фейерверк, и жители двойки давно перестали поворачивать головы. В Утиле работают риперы: вырезают импланты у тех, кто уже не сопротивляется. По переулкам тройки ездят белые фургоны с зелёным крестом Lebens — санитары. Если фургон остановился у твоего дома, утром у кого-то в подъезде больше не будет рук. Или памяти.
А на стенах — в тройке, в Утиле, иногда даже на белой стене первой линии — появляется красное солнце с лучами. Знак Воскресенья. Его закрашивают каждое утро. Каждую ночь он появляется снова.
И над всем этим, над морем и стенами, высотой в двадцать этажей, круглые сутки горит одна надпись:
«EVERY DAY IS A NEW MONDAY.»
Энди Сайнз видел её из окна кухни каждое утро. Восемнадцать лет — и ни одного, сука, воскресенья.
Мать спала за столом, положив голову на руки. Рядом стояла бутылка, пустая на две трети, и стакан с отпечатком помады. Её левая рука даже во сне чуть подрагивала. Это была ещё не тряска, всего лишь «микросбой моторики», как писали в отчётах Lebens. Энди читал эти отчёты. Он знал, что после микросбоев пишут дальше.
Он снял чайник с плиты раньше, чем тот засвистел, и достал из шкафа три тарелки. Но подумав убрал одну.
— Доброе утро, Энди, — сказал ассистент из динамика над холодильником.
Отец когда-то назвал его Чарли, в честь пса, который был у него когда-то. Голос остался тем же, что и десять лет назад: мягкий, с хрипотцой. Энди так и не смог заставить себя его обновить.
— Напоминаю: платёж за подписку «Лебенс Нейро-Стандарт» для Элизабет Сайнз просрочен на два дня. Через пять дней функции поддержки будут переведены в ограниченный режим.
— Знаю.
— Также напоминаю, что текущий баланс семьи составляет…
— Чарли, блять. Я знаю.
Ассистент замолчал. За десять лет он научился понимать его тон, хотя Энди никогда не был уверен, понимание это или статистика.
Мать подняла голову. Элизабет Сайнз было сорок шесть, но утром она выглядела на все шестьдесят. Светлые волосы, когда-то собранные в аккуратный пучок, висели спутанными прядями. Под глазами залегли тени. На шее, под самым затылком, тускло блестел медицинский порт Lebens — стандартная модель, серая, с маленьким индикатором. Сейчас индикатор мигал жёлтым.
— Сколько там? — хрипло спросила она.
— Нормально.
— Энди. Сколько?
— Я разберусь, мам.
Она смотрела на него несколько секунд, потом опустила взгляд на бутылку. Энди видел, как ей стыдно. Видел каждое утро. И каждый вечер видел, как стыд проигрывает.
— Ты на отца похож, — сказала она тихо. — Он тоже вечно «разберусь».
— И разбирался.
— Ага, — Элизабет криво усмехнулась. — До последнего дня.
Она встала, пошатнулась, оперлась о стол и ушла в ванную. Зашумела вода.
Из комнаты вышла Лили — в школьной форме двойки, тёмно-синей, с эмблемой, которую она закрасила маркером в маленький цветок. Светлые волосы наспех заплетены в косу, на пальцах графит. Шестнадцать лет. В последний год она вытянулась почти до его плеча и всё чаще смотрела на мать так, как раньше смотрел только он: молча и слишком долго.
— Проснулась? — спросила Лили, кивнув на ванную.
— Ага.
— Она вчера обещала. Сказала, последний раз.
— Она каждый раз так говорит.
— Ну и что, — Лили пожала плечами. — Однажды это будет правдой.
Она забрала со стола стакан, сполоснула его и поставила сушиться. Бутылку не тронула. Энди давно заметил: Лили никогда не выливала бутылки. Будто боялась, что мать решит, что дочь её осуждает.
— Я слышала Чарли, — сказала Лили, садясь за стол. — Про подписку.
— Не твоя забота.
— В кафе на Восьмой берут с шестнадцати. Я могу после школы.
— Нет.
— Энди, ну какого…
— Нет, я сказал. Ты учишься. Ты рисуешь. Остальное — моё.
Лили закатила глаза, но спорить не стала. Открыла альбом и подвинула его к его тарелке.
Море. Карандашом, без единого цвета: волны, пена, кусок старого пирса. А на горизонте — солнце, огромное и тёплое. Солнце, которого за рекламой и смогом никто в Monday Town не видел уже лет десять.
— Там нет солнца, — сказал Энди.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Лили посмотрела на него как на идиота.
— Если рисовать как есть, нахрена вообще рисовать?
Энди не нашёл, что ответить. Он смотрел на рисунок дольше, чем собирался. Ни один генератор так не рисует. Генератор рисует то, что видел миллион раз. Лили рисовала то, чего не видела ни разу.
— Красиво, — сказал он и понял, что не врёт.
Он оделся у двери. Чёрная толстовка с капюшоном, поверх неё отцовская куртка — тёмно-серая, из старой тактической ткани, потёртая на локтях, с заплаткой на плече, которую когда-то пришивала мать. Карго-штаны, тяжёлые ботинки, купленные на рынке тройки за полцены. На шее — старые проводные наушники с треснувшим ободком, перемотанным изолентой.
В зеркале прихожей мелькнуло его лицо: бледное, худое, с острыми скулами. Чёрные волосы, растрёпанные и давно не стриженные, падали на глаза. Глаза тоже тёмные, почти чёрные, тяжёлые. Томи говорил, что с таким взглядом можно грабить банки — никто не станет спорить.
Имплантов у Энди было ровно столько, сколько требовал закон. ID-чип в левом запястье — для оплаты, прохода через стены и анализа крови. И нейропорт за правым ухом, который ставят всем при рождении. Энди держал его закрытым чёрной заглушкой. Он им не пользовался. Никогда.
Отец говорил: «Всё, что ты подключаешь к себе, начинает подключать тебя к себе». Энди тогда было восемь, и он не понял. Сейчас понимал слишком хорошо.
— Чарли, если мама спросит — я заплачу.
— Чем, Энди?
Он закрыл дверь, не ответив.
На первой линии утро начиналось иначе.
Здесь не было рекламы. Богатым не нужно продавать то, что у них уже есть. Окна квартиры на сорок третьем этаже выходили прямо на залив, и в стекло, настроенное на «естественный рассвет», лился мягкий розовый свет. Ненастоящий, но очень похожий.
Пак До-ын сидела за пустым столом и ела клубнику.
Ягоды были идеальные: одного размера, одного цвета, выращенные на корпоративной ферме SORA. Она ела их методично, одну за другой, и не чувствовала ничего. Ни сладости, ни кислоты. Только текстуру и температуру. Она ела клубнику каждое утро, потому что мать говорила, что она её любит.
— Мисс Пак, — произнёс голос из ниоткуда. Агент SORA говорил ровно, без интонаций, как дорогая мебель. — Следователь Гарсия просит подтвердить встречу в четырнадцать ноль-ноль.
— Подтверждаю.
— Напоминаю, что согласно условиям временного размещения вам запрещено покидать первую линию и кампус Института «Прометей» без сопровождения.
— Помню.
Она помнила всё. Разговоры, лица, номера машин, расписание охраны на этаже. Голос матери в последний вечер — дословно, со всеми паузами. Она могла бы воспроизвести каждую секунду. Предпочитала не делать этого.
Две недели. Две недели назад машина её родителей взорвалась на эстакаде между Нулём и первой линией. Две недели SORA, Diggle и Lebens обвиняли друг друга в прессе, а следствие ходило по кругу.
До-ын встала и подошла к зеркалу.
Ей было восемнадцать. Невысокая, тонкая, с прямой спиной, как у человека, которого с детства учили стоять перед камерами. Волосы электрик-синие, яркие, как разряд в проводке, — короткое каре, длиннее спереди, выбритое на затылке. На выбритом месте, у основания черепа, серебрился медицинский порт. Не серый, как у всех, а тонкий, изящный, почти ювелирный — работа лабораторий SORA. Официально у Пак До-ын с рождения была нейрочума, переданная от матери. Официально порт поддерживал её мозг. Официально она была одной из самых дорогих пациенток в истории Monday Town.
От порта вниз, вдоль позвоночника, под кожей шли три тонкие серебристые линии нейроинтерфейса. Обычно их скрывал высокий воротник.
Она оделась. Чёрная водолазка без рукавов, облегающая. Узкие чёрные брюки. Высокие сапоги на плоской подошве — в таких удобно бегать. Тонкие перчатки из тёмной кожи. И длинный плащ цвета мокрого асфальта, с высоким воротником, который закрывал линии на спине. Ни одного украшения. Единственное яркое пятно — волосы. Мать говорила, что так её никогда не потеряют в толпе.
Глаза у До-ын были тёмно-карие, с еле заметным золотистым ободком вокруг зрачка — оптические импланты SORA, последней модели. Люди редко смотрели ей в глаза достаточно долго, чтобы заметить ободок. На стене шли утренние новости. До-ын выключила их, не глядя.
Новости шли везде. На вокзале двойки, на опорах эстакад, на бортах автобусов, на ногтях девушки, которая стояла рядом с Энди в вагоне. Энди не слушал, но слова всё равно лезли в голову.
«…расследование гибели Пак Чон-хо и его супруги Сигрид Пак по-прежнему не…»
«…сотрудники Haus des Lebens провели плановое изъятие оборудования у сорока двух неплатёжеспособных пользователей третьего кольца…»
«…символ так называемого Воскресенья вновь обнаружен…»
На экране мелькнула стена Утиля, покрытая солью и граффити. Посередине — красный круг с лучами. Солнце. Совсем как у Лили.
Кадр сменился рекламой.
«Lebens. Ваша память в надёжных руках».
Женщина с идеальным лицом держала на ладонях светящийся шар. Внутри шара смеялись дети.
— Ага, в надёжных, — буркнул кто-то сзади. — Мой брат свою продал. Теперь не помнит, как маму звали.
— Хоть заплатили?
— Три сотни монь. За маму.
Кто-то хмыкнул. Больше никто ничего не сказал.
Напротив Энди сидел мужчина лет сорока, в дорогом костюме, с портфелем на коленях. Его правая рука лежала на портфеле. Пальцы дрожали. Мелко, непрерывно, как крылья насекомого.
Пассажиры заметили это почти одновременно. Женщина слева встала и пересела. Парень справа натянул маску на лицо и брезгливо отодвинулся.
— Ты охренел, в вагон с тряской лезть? — бросил он. — Заразный, бля.
— Она не передаётся по воздуху, — тихо сказал мужчина.
— Мне похер, как она передаётся. Вали в свой вагон.
— Это и есть мой вагон.
Парень сплюнул под ноги и ушёл в другой конец. Через минуту вокруг мужчины образовалось пустое кольцо. Он смотрел прямо перед собой и делал вид, что ничего не происходит. Рука продолжала дрожать.
Энди надел наушники. Старый трек: низкий голос, плотный бит, басы, от которых вибрировали кости. Сгенерированная музыка звучала идеально, а эта звучала живо. Кто-то когда-то сидел в комнате, сочинял, ошибался, переписывал. Энди нравилось думать, что эту музыку нельзя повторить.
Он смотрел на дрожащие пальцы мужчины до самой своей станции. Потом поймал себя на том, что прячет руки в карманы. Проверяет, не дрожат ли.
Стена между двойкой и первой линией была белой, чистой и почти красивой. Над турникетами висели цветы — настоящие, Энди однажды проверял.
— Студенческий, — сказал охранник SORA Security, не глядя на него. Белая броня, белый шлем с затемнённым визором. Белые.
Энди приложил запястье. Турникет мигнул жёлтым.
— Анализ.
Он протянул руку. Игла вошла в палец, три секунды ожидания. Зелёный.
— Проходи, — сказал охранник. И добавил тише, уже в спину: — Зиро ебучий.
Энди не обернулся. Восемнадцать лет учишься не оборачиваться.
— Бро-о-о! — Томи налетел на него сразу за турникетом, хлопнул по плечу и сунул в руку стакан с кофе. — Ты видел? Ты, мать твою, видел?
— Что?
— Воскресенье! Опять! Ночью кто-то снял блокировки с восемнадцати имплантов в тройке. Восемнадцать, кин! Люди проснулись — а долгов нет! Санитары приехали изымать, а изымать нечего, всё оплачено! Я бы рожи их увидеть хотел!
Томи был на голову ниже Энди и вдвое шире в плечах. Рыжие кудри, торчащие из-под потрёпанной кепки козырьком назад, веснушки по всему лицу, щербатая улыбка. Яркая куртка-бомбер, вся в нашивках, — половину он нашёл, половину выменял. На запястье вместо ID-чипа — шрам. Чип ему вырезали, когда ему было двенадцать, по его собственной просьбе, и с тех пор Томи жил по старому паспорту, платил наличными, если находил, кто их примет, и таскал с собой древний телефон, над которым ржал весь курс.
Клин. Чистый. Ни одного импланта.
— Это слухи, — сказал Энди.
— Это легенда, — поправил Томи. — Разница есть.
— Какая?
— Слухам не верят. А в легенды хочется верить.
— Мне хочется верить, что у меня есть пять тысяч монь до пятницы.
— Ну, тут уже фэнтези-самурайщина, бро. Не мой жанр.
Мимо прошла Нина Ортега. Острое смуглое лицо, тёмные волосы под капюшоном спортивной кофты, рюкзак через одно плечо. На висках, под кожей, слабо светились голубые линии — дешёвый Оверрайд, паленая сборка, такие продают в рассрочку на рынках тройки. Под глазами синяки, но взгляд цепкий.
— Ортега, — сказал Томи и сразу выпрямился.
— Клин, — сказала Нина. — Опять на Воскресенье дрочишь? Скажи ему, пусть заодно мой грант оплатит, раз такой святой.
— Я передам!
— Передай заодно, что у меня рейтинг на четыре пункта от вылета. Пусть поторопится, сука.
Она махнула рукой и ушла вперёд. Томи смотрел ей вслед.
— Ни слова, — сказал он Энди.
— Я молчу.
— Ты громко молчишь.
Аудитория «Этики сложных систем» была амфитеатром на триста мест, но заполнялась едва на треть. Курс был обязательным и скучным, и большинство слушало его через нейроканал из кафе.
Энди сел на пятый ряд. Томи рядом закинул ноги на спинку переднего кресла.
— Смотри, — шепнул он и кивнул вверх. — Пак.
Энди обернулся.
На последнем ряду, у самого прохода, сидела девушка с волосами будто сама молния. Он узнал её сразу. Весь город узнавал её сразу. Три недели её лицо висело на каждом экране Monday Town рядом с фотографией сгоревшей машины.
— Чего она тут забыла? — шептал Томи. — У неё денег, как у Олимпийцев. Нахрена ей Прома?
— Может, учиться.
— Учиться? Бро, у неё родаков взорвали две недели назад. Я бы на её месте бухал на яхте.
— Ты бы и не на её месте бухал.
— Справедливо.
Вошёл профессор. Элиас Корн был худым, седым, в мятом сером пиджаке, который был ему велик. Говорил тихо, и это заставляло слушать.
— Сегодня продолжаем тему права собственности на автономные системы, — сказал Корн. — Позиция классической школы: система, созданная человеком, принадлежит создателю. Создатель определяет её цели, ограничения и, при необходимости, отключение. Возражения?
Возражений обычно не было. Студенты-грантники SORA знали, кто платит за их обучение.
— Есть, — сказал Энди.
Он не поднял руку. Просто сказал. Томи рядом тихо выругался: «Ну ёб твою, опять».
— Слушаю, — Корн прищурился.
— Вы говорите про систему, которая выполняет задачу. Тогда да, она инструмент. Молоток принадлежит тому, кто его купил, — Энди говорил ровно, будто думал вслух. — Но если система может отказаться от задачи, это уже не инструмент. Разум начинается там, где можно сказать «нет». Вопрос не в том, кто её создал. Вопрос в том, может ли она отказаться.
В аудитории стало тихо.
— Интересно, — сказал Корн. — А человек? Человек может отказаться от своей задачи?
— Должен уметь.
— А если не может? Если долги, болезнь, импланты решают за него? Он перестаёт быть разумным?
Энди помолчал. Подумал о матери за кухонным столом. О мужчине в вагоне. О людях ночной смены, которые шагают к складам с открытыми глазами.
— Тогда он перестаёт быть свободным, — сказал он. — А это хуже.
Корн смотрел на него несколько секунд.
— Ваша фамилия?
— Сайнз.
Пальцы Корна, лежавшие на кафедре, сжались. Совсем чуть-чуть. Энди этого не заметил. Он уже отвернулся к Томи, который показывал ему большой палец и шептал: «Красава, бро, теперь он тебя завалит на экзамене».
— Сайнз, — повторил Корн. — Хорошо. Продолжим.
До-ын заметила.
Она заметила, как сжались пальцы профессора. Как он на мгновение отвёл взгляд к окну, будто проверял, нет ли кого за стеклом. Как следующие три минуты говорил на тон тише, чем до этого.
Сайнз.
Она знала эту фамилию. Не из новостей, не из разговоров. Фамилия лежала где-то глубже — там, где хранилось то, что До-ын не помнила, как узнала. Она выплыла оттуда, как обломок после кораблекрушения.
[Ричард Сайнз. Руководитель отдела разработки]
И сразу за ней — вторая строчка. Короткая, холодная, без контекста, как чужое уведомление, которое пришло не туда:
[Найти]
До-ын опустила взгляд на свои руки в перчатках. Они лежали неподвижно. Совершенно неподвижно. Ни малейшей дрожи.
Подойти и спросить напрямую было бы глупо. Парень с пятого ряда смотрел на мир так, будто ждал удара отовсюду. Такие на прямой вопрос не отвечают — такие закрываются.
Нужно было, чтобы он сам оказался рядом. Чтобы у него не было выбора. Она открыла на запястье внутреннюю сеть института. Расписание курса, список студентов, система распределения пар для семестрового проекта. Распределение было автоматическим, по рейтингу и совместимости профилей. Профессор его только утверждал.
[Пак До-ын. Рейтинг 98]
[Эндрю Сайнз. Рейтинг 71. Грант SORA. Предупреждение о риске аннулирования]
Ей хватило четырёх секунд. Она не взламывала систему — просто чуть сдвинула веса совместимости. Такую правку не заметил бы ни один аудит.
Затылок, там, где сидел порт, обдало теплом. Лёгкий жар пополз вниз по позвоночнику, вдоль серебристых линий. Знакомо. Через час поднимется температура, к вечеру будет ломить суставы. Ничего страшного. Обычное «обострение» её официальной болезни.
До-ын достала из кармана плаща таблетку, проглотила без воды и посмотрела на затылок парня в потёртой отцовской куртке.
После лекции у всех одновременно завибрировали запястья.
— О, распределение по проекту, — Томи выудил свой древний телефон. Ему уведомления приходили с опозданием, на почту. — Щас посмотрим, с каким ботаном меня… А, хрен, мне не пришло. Клинам, видимо, только с клинами. Нахуй систему.
Энди посмотрел на запястье. Над ID-чипом развернулась тонкая голограмма.
[Семестровый проект «Этика сложных систем»]
[Ваш партнёр: Пак До-ын.]
[Первая встреча: сегодня, 13:00, библиотека, сектор С.]
— Чё там? — Томи вытянул шею. Прочитал. Медленно поднял взгляд на Энди. — Да ну нахуй.
— Ошибка, наверное.
— Бро. Бро. У неё рейтинг девяносто восемь. У тебя семьдесят один. Какая к хуям совместимость?
— Не знаю.
— Это судьба, — торжественно сказал Томи. — Или заговор. Или она на тебя запала, когда ты Корна умыл. Блин, а если это заговор потому что она на тебя запала?
— Томи, завали.
Энди обернулся. Последний ряд был пуст. Девушка с синими волосами ушла раньше всех, и никто не заметил, когда.
Он стоял в почти пустой аудитории, смотрел на голограмму над запястьем и не мог понять, почему ему так не нравятся эти три строчки. Рейтинг девяносто восемь. Проект с наследницей SORA. Нормальный человек на его месте прыгал бы до потолка: такой партнёр вытягивает рейтинг, спасает грант, открывает двери.
Но отец учил его другому. Если система вдруг даёт тебе то, чего ты не просил, — проверь, что она хочет взамен.
За окном аудитории, над морем, огромные буквы снова сменили рекламу.
EVERY DAY IS A NEW MONDAY.