Чай из дубовых листьев
Было у меня одно хобби, а точнее – маленькая страсть. Немало людей манили всевозможные руины: брошенные деревни, заводы, сооружения, созданные когда-то человеком и навсегда оставленные в распоряжение природе. Вроде как такое увлечение принято называть урбексом, а практикующих его – урбексерами… Хотя я бы предпочёл именоваться просто исследователем. И каждый урбексер искал в забытых творениях архитекторов и инженеров что-то своё: эстетику, историю, или дозу адреналина. Я же среди всех них был некрополистом.
Самой большой моей любовью были оставленные сёла и церкви, причём в такой глуши, куда никакие мародёры не решались добираться. Так в пустых избах оставалась вся мебель и вещи старых хозяев. В таких селениях можно было найти и школы, и больницы, правда, там всё-таки обычно самое ценное увозили. А вот церкви… Обычно я находил только православные, где со стен давно облупилась вся краска, а когда-то густой запах ладана осел в пыли. Но у каждой церкви была своя сокровищница – кладбище. Нет, я не занимался расхищением гробниц. Возможно, у меня просто была тафофилия – интерес к некрополям. Нравилось мне просто проходить мимо могил и зачитывать даты и имена. В голове тут же появлялись картинки той жизни, которая могла бы быть у спящего под землёй. Для меня самыми ценными были памятники с эпитафиями, в которых парой строчек описывалась крупица быта или жизни умершего. И тишина. Не знаю, на кого тишина на кладбищах наводит жуть. Наоборот же! Именно так тут и должно быть. За годы урбекса у меня собралась целая коллекция, и каждую найденную локацию я документировал в своей записной книге. А потом меня что-то дёрнуло купить и полароид, и в своём оформлении я окончательно преисполнился. Теперь на страницах были и фото, и рисунки… Признаюсь, ощущал я себя как восьмиклассница с дневником на замочке.
Однако, самостоятельно искать руины я не мог, поэтому приходилось вести самую настоящую охоту в тематических тредах на просторах сети Интернет. Но у урбексеров был свой кодекс, не позволяющий раскрывать точное местоположение найденных локаций. Только фото. Ведь сохраняются такие места не благодаря человеку, а вопреки. И вот под одним таким постом с фотографиями церквушки на холме без окон и дверей развернулась целая дискуссия. Так диванные сыщики всё же разыскали название деревни на западе от Урала – Смородка, именуемой так в честь узенькой речки, на чьём высоком берегу и стояла церковь. На дворе была середина осени. Самое то, чтобы внезапно взять отпуск, арендовать джип и устроить себе приключение на несколько ночей с палаткой и припасами для костра. Неизвестно куда. Неизвестно зачем. Идеально.
Пейзажи в этих краях были чудесными. Октябрь как раз разукрасил почти всю листву в золото и яшму. Стоило уехать с магистрали, как дорога почти полностью опустела, лишь изредка навстречу неслась легковушка или, внезапно, трактор, хотя полей здесь было не то чтобы много. А леса радовали своим разнообразием. Я старался каждый раз ночевать среди новых деревьев. Сперва в светлом и ароматном сосновом лесу. Потом среди шумящих последними листьями осин и берёз. И даже среди елей, в тени которых ночами уже дышала зима. В шёпоте этой дремлющей и нетронутой природы я находил странное умиротворение, отчего и чувствовал себя по-особенному. Ведь здесь был только я. Поэтому, когда грунтовая лента всё же показала за поворотом холм, усеянный домиками, я умудрился удивиться наличию света в окнах и запаху печей. Настолько это была глушь, что я и забыть успел, что Смородка так-то продолжает доживать свои лета с последними преданными жителями. Джип тоже удивился, и при виде признаков цивилизации тут же издал сомнительный звук в моторе. Благо, я успел доехать до пограничного знака населённого пункта. Было неловко просить местных подсобить в такой ситуации. Немногочисленные жители оказались не слишком дружелюбными, хотя и я побаивался подходить к самым смурным. Докопались так до меня однажды одни старообрядцы под плохим самогоном за прокол в ухе. Отделался лёгким испугом… Поэтому и смородчан я пока вписал в “дремучий народ”. Но всё-таки один мужичок в возрасте с подходящим ему прозвищем Попович помог отбуксировать джип своим грузовичком красивого цвета медной окиси. А потом мы вместе с ним пошли диагностировать внезапный припадок моего четырёхколёсного спутника.
— Так кто ж в нашу глухомань, да без ремонтного набора то? — недовольно причитал Попович, — Небось, и запаски нема!
Я решил не рассказывать мужичку, что накладку с бензонасосом допустил не я, а мне такую машину сдали в аренду. Вместо этого я лишь нервно посмеялся.
— Да уж, не подумал… А вы сможете это починить? Я заплачу!
— Ишь ты, барин нашёлся! Не разбрасывайся деньгами, малец, — обтерев руки о видавшие жизнь джинсы, Попович достал откуда-то из карманов своей закоптившейся жилетки курительную трубку!
И нет, не какую-то громоздкую и с пузатой чашей, а длинную и изящную вида “prince”, после чего отвернулся и закурил траву. Табаком от дыма не пахло.
— Ты вот мне что лучше скажи: путешествуешь что ли? Или внучатый племянник чей-то?
Я немного издалека завёл разговор о том, что ищу здесь старую церковь на холме у реки, и начал расспрашивать его о том, где это могло бы находиться. Он же в свою очередь всё-таки взял с меня символические пятьсот рублей, после чего на моих глазах начал чинить джип. И пока его руки работали, сам он рассказал мне, что есть здесь одна брошенная церковь, но до неё часа три надо идти вдоль петляющей речки. Я же, взглянув на GPS, решил, что завтра сокращу этот путь лесом, ведь тогда это займёт в два раза меньше времени. Поблагодарив Поповича, я проехал по центральной дороге деревни, отмечая количество жилых и брошенных домов. Оставленные избы давно заросли травой, а их крыши обвалились. Оставшиеся жители обитали в домиках с каменным фундаментом и ухоженной резьбой на фасаде, и неясно было – всегда они им принадлежали, или заняли пустующие. Я же обустроил свой лагерь на другой стороне Смородки, ближе к лесу.
Утром было очень влажно и похолодало, из-за чего осел туман. Что ж, с видимостью метров пять идти по трекеру было очень волнительно, как от хорошего аттракциона или фильма ужасов. Но больше всего трепет вызывала глухая тишина. Мокрая белизна просто не пропускала никакие звуки, поэтому я слышал только свои шаги, которые с какой-то преувеличенной громкостью давили под ногами ветки и сухие листья. И вот с такими вводными правилами в эту окружающую меня реальность ворвался голос. Сквозь пелену раздавалось пение, женское пение. Мелодичный вокализ раздавался откуда-то со стороны от намеченного мною пути. Первая мысль – привидение! Вторая, более здравая, но столь же необычная, – кто-то проникся атмосферой середины осени и тоже думает, что туман не пропускает звуки. Я тут же представил, что это здешняя девушка, чья-то внучка или дочка, приехавшая на время или избравшая жить со своими стариками. По-хорошему, мне стоило обойти вдохновлённую певицу стороной, чтобы не смущать её, но моё непутёвое любопытство взяло верх. Я пошёл на голос. В воздухе повис аромат дубовой листвы, а под ногами в подошву упирались многочисленные жёлуди. Голос становился всё громче. Я уже должен был увидеть поющую, но из белизны появилась только крона дуба. Негодуя, я помотал головой, даже вверх посмотрел, а голос внезапно затих. Дерево было высокое, но не старое, на ветвях певица точно не сидела…
— Красавица, правда?
Я вскрикнул и отпрыгнул в сторону, когда за моей спиной каким-то образом материализовался старичок с белой от седины бородой и в клетчатом кепарике. На своё плечо он положил обух огромного топора. А у меня с собой даже перцового баллончика не было. Ну всё. Тут меня и зарубили бы.
— Да ты чего так переполошился, молодёжь? Ты бы лучше один по лесу боялся так ходить, — дедушка добродушно посмеялся и покрутил между пальцами свои шикарные усы, — Вадим Викторович я. Работаю лесничим в Смородке.
Он протянул руку, которую я неуверенно пожал и представился взамен.
— “Красавица”? — я больше не нашёлся, что спросить.
— Ага, вон какая высокая и стройная! — Вадим Викторович кивнул на дуб.
Школьные уроки биологии и пара ботанических энциклопедий подсказывали мне, что у дубов это так не работает. Но я решил не поправлять познания лесника, и вместо этого начал рассказывать ему: что я здесь делаю и что ищу.
— Мародёришь что ли! — вздохнул Вадим Викторович, уперев топор в землю как трость.
— Нет, что вы! Да я правда всего лишь из личного интереса спрашиваю! — в доказательство я достал свою записную книгу.
Дедушка взял мою книгу и пролистал страницы, смешно подняв бровь и постоянно наигранно хмурясь.
— Ну и увлечения у вас, молодой человек. Ты хоть знаешь, куда идёшь? Храм то в другой сторону.
— Знаю, знаю, — и только после вопроса я вспомнил, что отвлёкся на пение, — Кстати, Вадим Викторович, вы же здесь вокруг до этого ходили? Вы не слышали, как кто-то тут поёт?
— Так ты ещё и духов слышишь! — громко рассмеялся лесник, после чего обратно закинул топор на плечо и поднял ведро с желудями, которые всё это время стояло у его ног, а я и не заметил, — Дай я тебя провожу, а то мне тебя и искать, если заблудишься.
— Ну, давайте тогда я хоть ваше ведро понесу.
Вручив мне тяжеленное ведро лесного сокровища, он повёл меня по какой-то заросшей тропинке через дубраву. Из тумана то тут, то там проглядывались пни срубленных деревьев.
— Это вы за этим тут с топором ходите? Деревья рубите? — спросил я, поглядывая на его топор.
— Да вот, под конец лета короед завёлся в нашей дубравке. А дуб же – всему голова! И кора, и листья его на целебные отвары идут, а желудями я поросят своих кормлю. Жалко их, эти могучие деревья, но больные приходится рубить. Зато поленья из них получаются самые лучшие. Ну а с топором я хожу, потому что не дурак по лесу с голыми руками шастать! — Вадим Викторович снова засмеялся.
Мы с ним разговорились, и говорили до тех пор, пока из пелены осевшей влаги не возник старый мост через тёмную речку. А по ту сторону виднелось и первое надгробие в виде креста. Я сначала замер, а потом тут же рванул по мосту, стараясь не рассыпать жёлуди в ведре.
— Это старое кладбище. А выше по холму и искомая тобой церковь.
Но я старика уже не слышал, а во всю рассматривал поросшее мхом и лишаём каменное изваяние. Мои глаза старались разобрать выточенное имя и дату. Цифры я прочитать смог. Эта надгробие принадлежало человеку, родившемуся в середине девятнадцатого века и умершего в первый год двадцатого. Я тут же метнул взгляд дальше. То тут, то там в осенней пестроте и тумане проглядывались выточенные камни: стелы, кресты, поросшие и засыпанные дубовыми листьями плиты, мемориалы в виде часовенок. Стояли они попарно, либо совсем далеко друг от друга. Наверняка, тут было много и деревянных памятников, но их время уж точно не пощадило.
— Ишь ты как переполошился при виде кладбища! А живые у тебя столько же радости вызывают? — усмехнулся Вадим Викторович, вновь оперевшись на топор.
Я хотел бы, чтобы этот дедушка больше не тратил на меня своё время и дал мне уединиться в своём увлечении, но лесник настоял, что он меня ещё и выведет отсюда. По итогу, пока я искал самые интересные памятники, делал записи, зарисовки и фотографии на полароид, старичок продолжал со мной беседовать. Наверное, я казался ему диковинным зверем, не вписывающимся в его повседневную жизнь. Надгробия же было очень разными, как и надписи на них. Где-то на лежащей плите было расписано имя, возраст, быт, количество детей и причина смерти почившего, сопровождаемые сроками жизни. А где-то природа стёрла неглубокую резьбу, и могила осталось безымянной. И чем ближе к холму мы подбирались, тем старше были даты. Я был в восторге, когда обнаружил на одном мемориале даты восемнадцатого века, высеченные в инкрустированном мраморе.
— А по вашей Смородке и не скажешь, что тут такой богатый народ жил, — присвистнул я, обращаясь к Вадиму Викторовичу, сидящему на пеньке.
— Да-а, был в этих краях свой золотой век! А толку то? В конце ведь так и остаётся – купленный на все сбережения крест, хорошо, если каменный, а большего от тебя и твоего богатства ничего и не останется, — старик задумчиво почесал бороду.
Это была интересная мысль. Многие ведь сейчас предпочитали прах могиле, а на развеявшуюся по ветру пыль уже нельзя будет посмотреть. С другой стороны, ещё в детстве мне очень не нравилось, как моя бабушка несколько раз в год со своими больными коленями ездит на кладбище, чтобы убраться на могилах дедушки и его семьи.
Прочесав кладбище вдоль и поперек, я всё-таки забрался на холм. Дойдя до оставленного посреди дубового леса храма, я слегка присвистнул. На том фото было плохо видно, но церковь так-то была в стиле уральского барокко. Правда, белый с ало-розовым резной фасад давно выцвел, облупился и покрылся зелёными пятнами. Пять куполов всё ещё держали свои кресты, хотя сами уже посыпались снизу. Окон и дверей давно не было. Зато изнутри виднелась черная сажа и копоть. Похоже, здесь был пожар.
— Вадим Викторович, а вы случайно не знаете, из-за чего распустили здешний приход? — спросил я, ставя ведро желудей и присаживаясь рядом с ним, чтобы снова достать записную книжку.
— Да кто б за ним здесь присматривал то? Когда-то здесь под этими сводами икона какая-то стояла, важная, к ней вечно паломники приходили. А потом ведь тяжёлые времена для духовенства наступили, и икону ту куда-то увезли. И после не нашлось тех, кто здесь продолжал бы это дело. А не так давно и вовсе поджог произошёл, так что внутри церквушки вообще ничего не осталось! — дед с досадой махнул рукой.
— Вадим Викторович, а вы сами то верите в Бога? — неожиданно для себя спросил я.
Старик лишь широко улыбнулся и немного ребячески пнул под собой листья.
— А я считаю, что Бог нужен тем, кто в нём нуждается. И не важно: крест на твоём храме, или луна, — он пожал плечами, — У меня же нужды в нём никакой не было.
Мне эта мысль очень понравилась и приятно удивила, особенно от человека его возраста.
Так бы я и продолжал скакать вокруг этих руин, откапывая в лиственном одеяле старые надгробные плиты и описывая всё чернилами до наступления потёмок. Но лесник в какой-то момент взглянул на солнце и заявил, что мы сворачиваемся и направляемся обратно к Смородке. Часов на его руках я не заметил, но старик, по всей видимости, хорошо знал, когда в это время года и с такой погодой наступают сумерки. Всю дорогу назад он меня то и дело расспрашивал о моей коллекции внутри записной книги, а потом забрал ведро и топор, и пригласил к себе на чай с пирожками. Я решил не отказываться. Жил он на лесной опушке недалеко от въездной в Смородку дороги. Хозяйство у него было немаленьким. В отдалении стоял свинарник, вонь которого прятали запах влажной лесной подстилки. Туда старик отнёс ведро желудей. Потом стояли несколько теплиц и уже опустевшие грядки, а вокруг бревенчатого домика росли плодовые деревья и остатки цветов в клумбах. Пригласив меня внутрь, где пахло тёплыми деревяшками и чем-то карамелизированным, Вадим Викторович тут же принялся накрывать на стол. Я сразу отказался от всевозможного алкоголя, так как на дух его не переносил. Но старик поворчал о том, что он и без того обещал мне чай, а не на брудершафт, после чего достал два корыта с утра приготовленных беляшей и пирожков с картошкой и грибами. Закипел самовар. Электрический. Иронично.
— Это какой-то травяной чай? — я всё никак не мог понять, что именно дедушка заварил, но это что-то было терпким.
— Так это ж листики дубовые!
— Вы ещё и листья у этого дерева завариваете?!
— А ты думал, я шутил про «дуб – всему голова»? — лесник громко расхохотался, — Да ты пей, пей. Я же говорил, что он полезен. Дубовый отвар укрепляет, зубы здоровее будут, и для желудка хорошо будет.
Вадим Викторович и сам отпил своего терпкого чая. Сам я о дубе знал только то, что в честь него названы дубильные вещества. Поэтому мне пришлось лишь понадеяться, что это народное средство всего лишь безобидное. Но допивая первую чашку, я отметил, что было в отваре что-то от пуэра, хотя я не был поклонником этого ферментированного чая.
Попрощавшись со стариком, я направился к своему джипу. Уже было темно, но туман исчез. И пока я шёл, освещая себе дорогу фонариком, откуда-то вновь раздался протяжный напев. Тот же самый, что и утром. По спине пробежал табун мурашек, и я направлял луч света во все тени и кусты вокруг. Но ничего и никого рядом не было. Уже у машины я долго стоял рядом с левой дверью, размышляя о том, стоит ли мне здесь ночевать. За этот день я очень вымотался и хотел спать, так ещё и наступала ночь. Плохие условия для вождения. Поэтому я вновь развёл свой костерок и установил палатку.
За час до рассвета меня что-то разбудило. Мне будто бы на ухо шептала сразу сотня человек. Я подскочил из спального мешка и упёрся в брезент, пытаясь понять, снится мне это или нет. Но мне это не чудилось, по крайней мере по прошествии минут пяти бодрствования голоса никуда не делись. В этой шуршащей какофонии я не мог ничего разобрать. Взяв всё мужество в кулак, я схватил фонарик и резко выглянул наружу. Но никого в лагере не было. Голоса на секунду замолкли, а потом снова зашептали. Когда я вышел из палатки, до меня дошло, что это был не шёпот, это гул, который находился где-то вдали. Вдали, но не со стороны Смородки.
И вновь мной овладело моё нездоровое любопытство. Оно же и рождало во мне тягу к некрополям и руинам храмов. И именно оно затупляло во мне любую рациональность или чувство самосохранения. Мне ничего не стоило собраться и поехать обратно, прочь от умирающей деревни в сторону транспортной артерии. Но а вдруг это призраки? Вдруг я всё-таки в своей жизни столкнусь с паранормальным? Вдруг что-то потустороннее всё же существует… Меня что-то манило туда.
И я пошёл к этим голосам. Всё тело болело, будто бы я вчера не ведро с желудями по лесу таскал, а выполнял атлетические упражнения. Так ещё и голодный с утра желудок скручивало. А голоса с каждым моим шагом всё же становились внятнее. Это точно были слова, но из-за их количества я всё равно не мог ничего понять. Под ногами вновь начали трескаться шляпки от желудей. Я добрался до дубравы. А голоса, будто услышав хруст моих шагов, начали стихать. И чем глубже я заходил, тем тише становилось. Я был готов поклясться, что последнее, что я услышал, это “Тс-с-с-с”, после чего наступила звенящая тишина. Я встал как вкопанный, ноющей головой пытаясь хоть как-то осознать происходящее.
— Извините? ... — неловко спросил я.
Но ответом мне было одно лишь ничего, ну и шелест листьев на самых высоких ветках. Я осветил фонариком все рядом стоящие стволы. И тут до меня дошло, что я сейчас стоял на том же месте, где меня вчера нашёл Вадим Викторович, где я тогда услышал пение…
«БЕГИ!!!» — раздался женский крик.
Я в панике споткнулся о корень и рухнул в сухие листья.
«Беги! Уходи отсюда! Уноси ноги! Беги!» — начало доноситься со всех сторон.
Это кричали деревья, тряся своими ветками без единого дуновения ветра. Содрогаясь от ужаса, я еле мог пошевелить оцепеневшими ногами, чтобы встать. Но стоило мне сделать рывок, как я чуть не навернулся ничком вниз. Одна моя нога застряла в корне. Я уже обернулся, чтобы освободить себя, но никакое дерево меня не удерживало. Точнее, никакое из растущих здесь. Мой ботинок изнутри разорвала древесина, которая прямо на моих глазах врастала в землю. Мне хватило времени только выпрямиться, когда из-за чудовищного колдовства у меня одеревенело всё оставшееся тело. Я не мог пошевелиться. Мои кости трещали и раскалывались, выпуская то, что рвало мне мышцы и кожу. А затем и одежду со всех сторон разом начали рвать ветки, устремившиеся во все стороны. Кора и древесина поглотили меня целиком, разрастаясь и вверх, и вниз, закрепляя меня в плену недвижимого растения. Когда это закончилось, я закричал, но деревья не умели кричать. Зато теперь я прекрасно слышал все другие дубы. Все они выражали мне свои сожаления, а некоторые бранили за идиотизм. Но все вновь умолкли, когда в лес кое-кто вошёл. Его шаги были настолько громкими и угрожающими, что и я тоже решил лишь наблюдать. Из утреннего сумрака вышел лесник, всё так же вооружённый своим топором. Он смотрел прямо на меня. Спустя какое-то время сюда же пришёл и Попович, непринуждённо рассматривая разорванные вещи у моей кроны. В его руках была длинная зубчатая пила.
— Ну и надо было тебе его превращать? Долго же нам придётся от его хлама избавляться… — ворчал он, доставая свою трубку и закуривая её от пламени на кончике указательного пальца!
— Да он чувствительным оказался. Нечего таким тут было шастать, — Вадим Викторович прошёлся вокруг меня, небрежно пиная всё, что от меня осталось, в одну кучу.
— И ты его на дрова тут же решил пустить? Ну ты даёшь!
— Да нет, молодой ещё, пусть растёт. Я тебя позвал с вот этой вот помочь, — лесник лезвием указал на дуб рядом, — Больно она разговорчивая стала. Так ведь и не уследим за каким-нибудь очередным “исследователем” …
Старик выдохнул с раздражённым рычанием и подошёл к “красавице”, пение которой я до этого слышал. Его топор сделал два точных удара, вырубая щепки, чтобы было удобнее установить пилу. Та, кто была заточена в этом дубе, не издала ни звука. Никто из деревьев ничего не говорил, все только смотрели.
Её крона рухнула вниз, поднимая вверх вихрь мёртвых листьев. Спустя ещё какое-то время эти двое закончили распиливать ствол на поленья, после чего Попович пригнал сюда свой грузовик. Лесник же собрал мои вещи в мешок, даже записную книгу, на которой ненадолго задержал своё внимание. После этого он отдал мешок Поповичу.
— Сожги как обычно.
Жители Смородки не любили чужаков. Они были очень озлобленными людьми, которые намеренно остались так далеко в глубине провинции. Дубы в этом лесу никогда не росли. Но не слишком давно их стало здесь немало. Ими стали даже некоторые жители деревни. И всё дело было в листьях. Молодые и зелёные, они действительно обладали целебными свойствами. А вот опавшие, пролежавшие зиму, сгнившие… В знающих руках становились страшным зельем. Дубовыми дровами жители Смородки любили топить печи зимой, и каждую осень заготавливали свои поленницы. Так что спустя пару лет я понял, что моё проклятье не такое уж и вечное.