Выйдя из комнаты, я обнаружил, что сопровождающего со мной и вправду не было. В тот же миг ощутил непривычный воздух свободы — за всё это время прогулка без охраны ощущалась особенно, будто разрешала делать что вздумается.
Моей единственной задачей теперь было не пропустить комнату преподавателей. За эти сотни дней я выучил каждый номер их дверей наизусть. Но желания идти к ним не было. Ко всем троим за эти дни во мне закипела ненависть. И они отвечали мне тем же, я замечал это в разной мере.
Когда наши клинки скрещивались, в её глазах я видел слепую жажду мести. Она уродовала моё тело, выкладываясь до конца, но я уже давно понял: моя плоть перестала быть вполне человеческой. Регенерация затягивала даже самые глубокие раны за час, а кровь она в основном останавливала бинтами — теми самыми, что я видел на себе каждую тренировку. Жгуты стали обыденностью.
Вторая выжимала из меня все соки до последней капли. Во время её уроков я ловил в её взгляде лишь холодную, почти молитвенную надежду, что я рухну и не поднимусь. Казалось, она пыталась заставить мою кровь испариться от напряжения.
А когда я стрелял, в глазах третьей читалось откровенное, почти сладострастное желание, чтобы я допустил роковую ошибку — ту, за которую здесь казнили. Вся эта боль и унижение стали для меня невыносимой, но принятой данностью. Во всех этих днях мне не хватало лишь одного — чего-то, что хоть на миг принесло бы покой.
И всё же я пришёл.
Открыв дверь, я направился прямо к ней. Наверное, из всех троих именно её я ненавидел сильнее всего за всё, что она для меня сделала. Ной... Она же преподавала оружейное дело. Но в тот миг всё в этой комнате перевернулось.
Её наряд. На тренировки она надевала обноски, даже когда мы шли в горы. А сейчас на ней было изящное платье, лёгкий макияж — и ей невероятно шла эта хрупкая, незнакомая женственность. Впервые я увидел в ней не инструктора, а женщину. И комната... Всё было безупречно чисто. Неужели она успела за тридцать минут?
Я онемел. В горле пересохло.
— Что застыл? Или думаешь, я не смогу как следует проводить своего ученика?
Медленно я подошёл и сел на приготовленный деревянный стул. На верстаке, где обычно лежали сотни деталей, теперь красовались сладости и дымился черный чай. После той каши, что я ел изо дня в день, это казалось глотком свежего воздуха. Я начал брать с тарелки понемногу, а она наблюдала. Пожалуй, с середины нашего пути я и впрямь перестал не только говорить с ней, но и смотреть в лицо. Я просто не хотел этого. Никогда не думал, что в её глазах увижу заботу.
Но разве этим можно искупить всё, что было? Моё лицо оставалось каменной маской.
— Я прекрасно понимаю, — начала она, и её голос прозвучал устало и тихо. — Ты прошёл через всякое. Но пойми и нас. Мы согласились на эту работу только из-за громадной суммы. И нам её выплатили. А мы... мы такие же, как ты. Только на уровень выше. Наш сон длился час. Всё остальное время — шестеро учеников. Последних отпускали на час раньше... Сначала нам было просто наплевать на ваше существование. Мы были уверены, что вы все умрёте. Таких «счастливчиков», кто выжил, было около ста... Лишь к шестидесятому дню мы, сёстры Хандо, японки, поняли.
Она сделала паузу, её взгляд ушёл в прошлое.
— С шести лет мы росли в похожем месте. Это был ад. Из сотен детей выжили только мы трое, став мастерами трёх видов оружия. Ты... и ещё один... выжили. В вас мы увидели то самое первобытное, животное желание жить. И мне стало стыдно. До последнего момента я думала, вы сгинете. В вас не было изначально никакого проку. А сейчас...
С каждым её словом лицо становилось печальнее. По щекам, смазывая тушь, потекли слёзы.
— Но как вас удалось?!
Она завопила, и это был крик раскаяния, крик человека, увидевшего в нас совсем не то, что ожидал. Та, что казалась самой безэмоциональной, расклеилась на глазах, оказавшись полной самых яростных чувств. Её руки бессильно повисли на коленях.
И тут её вид снова стал привычным, строгим. Но сквозь слёзы пробивалась странная, почти счастливая улыбка. А на моём лице тоже читалась улыбка — лёгкая, невольная. В голове мелькнуло: «А правильно ли, что я её прощаю?»
— Знаешь, за эти дни я будто наконец попал в настоящий поток времени. Мне не приходилось думать ни о прошлом, ни о будущем. Я просто принял правила. Теперь же мне сложно возвращаться к тому, что было. Так что, с твоего позволения, давай оборвём эту часть и начнём заново.
Во мне это было всегда. Видя в человеке искреннее раскаяние, а не того чудовища, каким он мне казался, я прощал. Было лишь одно условие: чтобы это не было издевательством. И похоже, изначально ей было не то чтобы наплевать — она просто не верила, что мы живые. А сейчас... сейчас я перестал видеть в ней что-то плохое. Её красота, такая неожиданная, тоже сыграла свою роль.
После моих слов в её взгляде вспыхнуло счастье — чистое, построенное на мысли, что её страшный труд не пропал даром. Она вытерла слёзы платком.
— Из нас троих только я решилась встретиться с тобой. Другие предпочли своего любимчика. Нет! — она резко качнула головой. — Не из жалости! Просто... он для меня кажется психом . Ты пытался отсечь эмоции, но я их видела, ты человек им и останешься . Многие лишь пытаются, увидеть в себе не зверя. Ты светился от каждого точного выстрела, охота становилась тебе всё роднее. Даже сквозь усталость в тебе горел азарт ,а во втором я разглядела пустоту. Хотя для других он всегда был весел, несмотря на весь ужас. Я слишком поздно вас заметила. Прости.
Она глубоко вздохнула, и в этом вздохе слышалась предельная усталость.
— Вот ещё один знак. Последние сорок дней я крала часы у сна, трудясь над одним творением. Думаю, сейчас я рухну. Когда пойдёте на склад за подарками, ты найдёшь кое-что дополнительно — от меня. Я не ожидала, что Тока тебя возненавидит, а Кандзи останется равнодушной. Лишь вчера, обсуждая тебя, я узнала их мнения... Надеюсь, мои мысли были ошибочны.
Её улыбка сделала меня по-настоящему счастливым. В этот миг передо мной был совсем другой человек. Монолог подошёл к концу, и в голове уже крутился иной вопрос. Я не стал продолжать, но с искренней, тёплой улыбкой кивнул.
— Спасибо тебе. В конечном счёте я решил, что останусь тебе благодарен.
— Стой!
Она резко крикнула, когда я уже повернулся к двери, и бросила мне пачку сигарет.
— Твоему организму наплевать на этот вред, но суть неизменна. Видела, как тебя гложут мысли. Может, поможет.
Я молча забрал пачку и вышел.
Сигареты она дала без зажигалки...
На пачке были нацарапаны три цифры. Как я и предположил, они обозначали номер двери склада. Пройдя сотни знакомых коридоров, я зашёл в небольшую комнату. Внутри стояли два ящика и парень моих лет.
Он был опрятен, весел и поразительно красив. Его волосы, чёрные и прямые, в сидячем положении струились по полу. Едва я переступил порог, он оживился, легко вскочив навстречу.
— Эй, где тебя носило? Я жду уже минут десять, а тебя всё нет и нет.
Он протянул руку для рукопожатия. Ладонь была испещрена старыми шрамами. Я решил не зацикливаться, пожал её, и мы направились к ящикам. На них красовались номера: 315 А и 612 D. В этот момент я почувствовал странное, почти детское предвкушение, будто мы открываем подарки под Новый год.
Я оказался прав. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась снайперская винтовка. Рука по привычке потянулась разобрать её, но мысль тут же угасла. Она была иной. Ствол длиннее, затвор двигался с тяжёлой, машинной плавностью, и всё в ней было безупречно механическим, кроме прицела. Прицел был совершенством.
Рядом лежала катана. Казалось бы, обычная. Но её заточке можно было позавидовать.
В этот момент раздался оглушительный визг восторга. Он. В его руках был меч, похожий на те, что носили древние рыцари, но невероятно тонкий и отточенный с обоих сторон. По клинку шли надписи — то ли японские, то ли китайские иероглифы. Меч лежал в его руке как продолжение тела, настолько идеально, что, казалось, не упадёт, даже если расслабить хватку. Это было не оружие, а произведение искусства — элегантное, лёгкое, смертоносное. Во мне кольнула жгучая зависть: в моём ящике такого сокровища не было. Но его реакция показалась мне показной, нарочитой, и я отвернулся.
Вернувшись к своим владениям, я увидел костюм. Отложил его на потом. А под ним... То, от чего перехватило дыхание.
Чувство, будто, создавая это, она вырвала часть собственной души. Настолько прекрасной была эта вещь. Назвать её просто «огнестрельным оружием» не поворачивался язык. Я не видел ничего столь же проработанного — будто законченный, огранённый бриллиант.
High Standard HDM. Старый американский пистолет середины века. Но он был отлит из чистого золота, а его магазин украшали витиеватые узоры. К счастью, от оригинала здесь была лишь изящная форма. На деле же каждая деталь, каждый микромеханизм дышали самыми передовыми технологиями, делая его лучшим из всего, что я держал в руках. Магазин казался небольшим, но, судя по всему, вмещал до сотни специальных узких патронов. Два режима огня, зависящие от силы нажатия на спускок. Несъёмный прицел — компактный, механический, идеальный для быстрой стрельбы.
Начав разбирать его (похожие модели я знал), я увидел сотни мельчайших, незнакомых деталей. Полная разборка заняла бы час даже у мастера. Но теперь единственным мастером был я. Ничего подобного я не видел, хотя изучил не один десяток систем. В тот миг для меня не существовало ничего, кроме этой сияющей золотом красоты. Пока голова моего «товарища» не упёрлась мне в плечо.
— Ого... Честно, мне даже обидно, что я её не видел. Дай подержать!
Он сиял, будто выиграл джекпот. В его глазах читалась неподдельная, почти детская радость. Но она начинала давить. Мне хотелось отмолчаться, но это было бы грубо.
— Прости, нет. Мне и самому неловко держать в руках подобный дар.
Я повернулся, надеясь, что он отстанет. Но он не отставал. Его тон изменился, стал тише, серьёзнее.
— Ты знал, куда нас везут?
Слова прозвучали не в его привычном стиле. В голосе и глазах читалась та же странная грусть, что предчувствие чего-то неотвратимого.
— Куда?
— Мы идём на верную смерть. Я бы сказал, на нечто более ужасное. Место, где умерли сотни таких, как мы. И откуда не вышел ни один... даже в виде трупа.