Находиться в одной железной клетке с Ректором было страшнее, чем висеть над пропастью. Впрочем, настоящая бездна разверзалась не под ногами. Она разрасталась в груди — холодная, немая пустота, пожирающая воспоминания одно за другим. Двадцать лет тотального контроля. Две стадии распада позади. Осталось всего пять лет до финала, который отец, несомненно, уже расписал по минутам. Стрелка высотомера дрожала, подбираясь к пиковой отметке, а Миша считал секунды. Лифт, мелко вибрируя, полз к вершине, и этот механический гул давил на уши почти так же невыносимо, как ледяное молчание отца.
Ректор застыл в углу, возвышаясь над сыном белой скалой. Его белоснежный китель, скроенный на манер офицерского мундира, сидел как вторая кожа, тускло посверкивая серебряными пуговицами. На груди, там, где у военных обычно висят ордена, выделялся лишь один символ — вышитая шелком эмблема гильдии: серая сова на стопке книг, окруженная венцом из писчих перьев. Лица у отца не было. Глухая эбонитовая маска с тонированными окулярами скрывала всё человеческое, лишь тихонько гудели встроенные фильтры при каждом вдохе. От этой фигуры веяло не отцовским теплом, а озоном и пугающей стерильностью операционной.
— Ты уверен в решении? — искаженный маской голос разрезал тишину.
Вопрос прозвучал не как интерес родителя, а как требование отчета о сбое в системе. Миша вздрогнул, чувствуя, как по спине, под рубашкой, скатывается холодная капля пота. Он уставился в свое искаженное отражение на полированной стене лифта, лишь бы не встречаться взглядом с черными линзами. В них не было глаз — только тьма.
— Да, отец.
— Это неэффективно. С точки зрения логики, ты совершаешь ошибку. — Ректор даже не шелохнулся, но его голос стал жестче. — Твой ресурс критически ограничен. Тратить последние пять лет функционирования рассудка на социальные игры с подростками — это преступное расточительство. Ты — инвестиция, Михаил, которая решила обесцениться перед закрытием проекта.
Слова били хлестко, как пощечины. Миша сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал себя не сыном, а бракованной деталью.
— Это мои пять лет, — тихо ответил он, заставляя себя не дрожать. — Ты изучал мою болезнь. Ты изучал мою силу. Дай мне изучить жизнь.
— Жизнь? — в голосе отца скользнула насмешка. — Ты перерос их программу еще в двенадцать. Ты сильнее любого магистра в этом здании. Зачем тебе сидеть за партой с детьми, которые учатся зажигать свечи? Это деградация.
— Потому что я забываю, отец! — Миша резко повернулся к нему. Страх на секунду уступил место отчаянию. — Вторая стадия. Я забыл лицо матери. Я читаю об этом в дневнике, но внутри — пустота. Словно читаю биографию чужого человека. Я помню сухие факты, но не помню тепла. Я хочу прожить что-то настоящее, прежде чем третья стадия сотрет меня окончательно. Я хочу иметь что забывать, когда придет конец!
Эхо его крика затихло в тесной кабине. Ректор молчал. Его маска чуть наклонилась, словно сканер считывал всплеск ненужных эмоций.
— Романтизм, — наконец отрезал он ледяным тоном. — Бесполезная нагрузка на нейронные связи. Сбой приоритетов. Но я обещал тебе свободу воли в рамках протокола.
Он шагнул ближе. Воздух в лифте мгновенно стал тяжелым, разреженным. Белая тень нависла над Мишей, загораживая свет ламп.
— Хорошо. Спрячься среди них. Играй в студента. Но учти: в Академии Тихонова съедают слабых. Тебя будут провоцировать. Унижать. Пытаться сломать. И в тот момент, когда ты сорвешься...
Перчатка Ректора легла на плечо Миши. Хватка была железной, причиняющей боль. Пальцы вжались в ключицу, словно клешни манипулятора.
— ...когда ты рефлекторно используешь Душу, чтобы защититься, ты подпишешь смертный приговор не только себе. Ты подставишь под удар нас. Весь наш труд. Ты готов терпеть, Михаил? Быть богом, которого бьют смертные, и не отвечать? Быть грязью под их ногами, зная, что можешь испепелить их одним взглядом?
Миша сглотнул вязкий ком в горле. Плечо ныло под пальцами отца, но он не смел дернуться. Он коснулся шеи, где под кожей пульсировала блокирующая пластина — его ошейник.
— Я справлюсь. Только огонь. Никакой самодеятельности.
Ректор медленно разжал пальцы, словно отпуская пойманного зверька.
— Посмотрим.
Двери разошлись с шипением стравливаемого давления. Миша дважды стукнул тростью о металл — звонкий, резкий звук потонул в общем гуле. Он шагнул наружу, перенося вес на здоровую ногу, и воздушный порт ударил по нервам. После вакуумной тишины лифта мир здесь казался выкрученным на максимальную громкость. Воздух был плотным, тяжелым: в нос ударил коктейль из озона, жженого машинного масла и приторно-сладких духов.
Вокруг стальных колонн и хитросплетений труб бурлила толпа. Люди неслись, толкались, кричали в переговорные устройства, не замечая ни высоты, ни пропасти в метре от перил. Для них этот бешеный ритм был жизнью. Для Миши — сенсорной пыткой.
Он замер, до побеления пальцев сжав рукоять трости. В дневниках было написано, как вести себя в обществе, но ни одна инструкция не объясняла, как дышать, когда воздуха на всех не хватает. Он чувствовал себя камнем, который вот-вот смелет в жерновах.
— Не отставай, — голос Ректора прозвучал не громче обычного, но Миша услышал его четче, чем рев двигателей.
Он поспешил следом, стараясь смотреть в спину отцу, но взгляд предательски соскальзывал по сторонам, выхватывая из людской массы чужеродные, опасные пятна.
У информационного столба возвышалась гора литых мышц. Зеленокожий орк в алых композитных латах занимал скамью целиком — металл жалобно скрипел под его весом. Он скалился, что-то рассказывая в коммуникатор, а за его спиной тускло поблескивал зубчатый тесак размером с добрую лопату.
Рядом возникли двое эльфов. Никаких туник и луков — строгие походные костюмы, разгрузочные жилеты. У одного за плечом висела снайперская винтовка с рунической гравировкой на прикладе, у другого — посох с пульсирующим голубым кристаллом.
Авантюристы. Наемники. Люди, продавшие безопасность ради свободы.
Миша смотрел на них с жадной, почти болезненной завистью. В их жизни была варварская простота: контракт, цель, награда. Они могли смеяться, сидя на скрипучей лавке. В жизни Миши был только таймер и ледяная спина отца впереди.
— Михаил? — голос Ректора хлестнул, как кнут.
Миша вздрогнул. Отец стоял в десяти шагах, недовольно повернув маску.
— Не отставай. Твоя ориентация в пространстве оставляет желать лучшего.
— Прости, — Миша поспешил к нему, на ходу поправляя пальто. — Просто увидел... странных людей.
— Расходный материал, — сухо бросил Ректор, даже не взглянув на наемников. — Не акцентируй внимание на мусоре.
Стоило выйти на платформу, и мысли об орках испарились.
Небо закрывали два левиафана. Это были не просто дирижабли — это были летающие города, закованные в сверкающий хром и дюраль. Их исполинские баллоны отбрасывали на платформу густую, холодную тень.
Под бронированным брюхом гигантов, опутанным сетью мостиков и труб, дрожало само пространство — магический выхлоп двигателей искажал воздух, как марево над раскаленным асфальтом.
Миша невольно поморщился. Пыль тихоновского порошка оседала на языке привкусом меди и жженого сахара. Его болезнь реагировала на такую концентрацию магии глухим, ноющим раздражением где-то под ребрами. Для остальных это был запах прогресса, для него — запах яда. Гул турбин пробирал до костей, заставляя вибрировать настил под ногами. Рядом с этими стальными китами люди казались не просто маленькими — ничтожными.
Ректор остановился у цилиндрического инфо-столба. Черные таблички расписания с сухим треском — ц-ц-ц-ц — перевернулись, меняя данные.
— Внимание, пассажиры рейса «Порт-Лонгресса — Южнозаставец», — мелодичный голос диктора звучал издевательски мягко на фоне индустриального рева. — По техническим причинам вылет переносится на 22:00. Приносим извинения.
Толпа вокруг разочарованно выдохнула, загудела. Миша скользнул взглядом по строчке своего рейса. Без изменений.
Уголки губ дрогнули в невольной улыбке.
«Эгоистично», — отметила какая-то часть сознания. — «Но рационально. Тратить ресурс сочувствия на чужие проблемы — непозволительная роскошь».
Ректор бы одобрил такую логику.
Эта мысль стерла улыбку с лица, словно пощечина. Миша с отвращением одернул себя. Если он начнет думать как отец — как холодная, эффективная функция — то зачем вообще боролся за эти пять лет жизни? Он здесь, чтобы чувствовать, а не оптимизировать процессы. Пусть даже чувствовать вину.
Веселье толпы разбилось о стену тишины. Сквозь людской поток, разрезая его словно скальпель, приблизилась группа из пятерых человек в белоснежных костюмах. Это были Белые мудрецы — прямые подчиненные Ректора, чья хирургическая чистота и ледяное спокойствие обычно вызывали трепет. На плече каждого серебром горел шеврон гильдии: сова с цифрой «4», знак элиты Конфедерации, открывающий любые двери. Но сейчас, перед неподвижной фигурой в черном, вся их спесь испарилась, и они жались друг к другу, боясь поднять глаза.
Один из них, Рагузов, шагнул вперед. Кейс в его руке едва заметно дрогнул, выдавая напряжение, а костяшки пальцев побелели, вцепившись в стальную ручку.
— Добрый вечер, Ректор, — голос ученого прозвучал тускло, лишенный привычной профессорской уверенности. — Расчетное время прибытия соблюдено. Надеюсь, полет прошел...
— КПП, — ровно произнес Ректор, не давая ему закончить. Температура вокруг словно упала на десять градусов. — Задержка три минуты сорок секунд. Это недопустимая погрешность, господин Рагузов.
Ученый побледнел, тщетно пытаясь поймать взгляд начальника и видя лишь свое искаженное отражение в черных линзах.
— Служба безопасности... возникло недопонимание, протокол досмотра...
— Мне не нужны оправдания, мне нужна эффективность, — отрезал Ректор.
Он тут же потерял интерес к собеседнику, вычеркивая Рагузова из реальности, и медленно повернул голову. Черные линзы очков уперлись в Мишу.
— Настал час, Михаил.
Миша проследил за взглядом отца. За спинами суетящихся ученых виднелся переходной мостик к дирижаблю. Тяжелая махина готовилась к отлету. Рейс в Конкордиум, сердце Конфедерации. Рейс в новую жизнь, которую он выгрыз себе зубами.
— Дальше начинается полевая фаза эксперимента. Режим полной автономии.
Ректор произносил слова сухо, словно зачитывал приговор, не подлежащий обжалованию. Но Миша, изучивший отца до каждого микрожеста, заметил едва уловимый наклон головы. Азарт. Так смотрит вивисектор, выпускающий лабораторную крысу в новый, смертельно опасный лабиринт.
— Признаю, твоя иррациональность... представляет статистический интерес. Я буду наблюдать дистанционно: сводки, доносы, отчеты наружного наблюдения. Мое вмешательство ограничится административным ресурсом. Тебя устраивает такой регламент?
— Вполне. — Миша сжал рукоять трости так, что кожа на костяшках побелела. — При одном условии. Не изображай отца. Тебе не идет эта роль. Оставайся Ректором — наблюдай и фиксируй результаты. Мне не нужна семейная забота, мне нужна обещанная автономия.
— Утверждаю.
Ректор лениво щелкнул пальцами. Рагузов, все еще бледный после взбучки, суетливо шагнул вперед, протягивая стальной кейс, словно подносил снаряды на передовой.
— Тебе скоро двадцать. Для меня это лишь смена возрастной категории в Личном деле №4, но социальные протоколы требуют подарка. Я не смогу присутствовать на юбилее, поэтому... — Ректор перехватил кейс и, не глядя на помощника, протянул его сыну. — Здесь экспериментальный образец. Револьвер-проводник. Работает на чистой Святости. Никаких плетений, никаких формул. Ты даешь волевой импульс — механизм обеспечивает баллистику.
Ректор сделал короткую паузу, акцентируя внимание.
— Для оператора система абсолютно безопасна. Ты просто желаешь цели смерти и жмешь на спуск.
Миша принял кейс. Тяжесть металла приятно оттянула руку. Холод стальной ручки успокаивал. Там, внутри, лежал не просто пистолет — это был «уравнитель».
— Код замка — твой Значимый день, — добавил Ректор.
Внутри у Миши всё сжалось. Он прекрасно знал, о какой дате речь. Не день рождения. А день постановки диагноза. День, когда его списали со счетов, вычеркнув из списка людей и занеся в реестр «объектов».
— Спасибо, — глухо выдавил он. — Я внесу получение в опись.
— Продуктивной практики, Михаил. Рагузов, проводите.
— Тебя ждет Алиса, — подобострастно пискнул ученый, пытаясь сгладить напряжение, но Миша уже не слушал.
Он развернулся и зашагал к перекидному мосту. Наконечник трости выбивал по металлу настила сухой, жесткий ритм, заглушая шум крови в ушах. Он уходил. По-настоящему. Выпадал из стерильного гнезда в грязное, железное чрево мира — без страховки, без куратора, с одной лишь злостью в кармане. Страх накатил ледяной волной, ударив под колени. Миша замер на середине пролета.
Ему нужно было поставить точку. Не для отца — для себя. Чтобы перестать чувствовать себя беглым «объектом» и стать оператором своей судьбы. Он резко обернулся. Ректор не ушел. Он стоял там же — черный, безучастный монолит посреди суетливой белизны «мудрецов».
— Отец! — крикнул Миша, срывая голос, перекрывая нарастающий гул турбин. — Я дам результат! Эксперимент будет удачным!
Черная маска едва заметно кивнула. Скупой жест, утверждающий сделку. Этого было достаточно. Миша выдохнул и, до боли сжав ручку кейса, шагнул к шлюзу дирижабля. Теперь его вела только одна цель. Найти Алису. Единственную константу в этом уравнении хаоса. Она стояла у мостика — бежевое пальто из дорогой шерсти, широкополая фетровая шляпа, отбрасывающая тень на глаза, и безупречная, почти офицерская осанка. Алиса.
Сырой ветер трепал её густые каштановые волосы, бросая локоны на лицо, но она даже не морщилась, напоминая дорогую фарфоровую статую, забытую кем-то посреди грязного суетливого порта. Руки, затянутые в тонкие коричневые кожаные перчатки, спокойно лежали на поручне, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая угроза сжатой пружины. Пальто, туго перехваченное поясом, подчеркивало фигуру, которая могла бы свести с ума половину Академии, если бы не одно «но».
Взгляд.
Миша подошел ближе, чувствуя привычную смесь восхищения и тревоги. Ярко-фиолетовые глаза Алисы смотрели на мир не как на место для прогулок, а как на зону потенциальных боевых действий. Этот ледяной, сканирующий взор отпугивал ухажеров эффективнее любого оружия. Парни клевали на обманчивую кукольную внешность — миловидное лицо, аккуратный носик, трогательная родинка на щеке, — но, подойдя ближе, натыкались на бетонную стену её цинизма и сбегали.
Мише повезло. Он знал её до того, как она возвела эти стены. Алиса заметила его. Уголок её губ дрогнул в усмешке — не доброй, но своей.
— Ну что, живой? — её голос был звонким, но с металлическими нотками. Она окинула его придирчивым взглядом, словно проверяла целостность упаковки. — Вижу, аудиенция прошла в лучших традициях? Выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули за недостатком калорий.
— Не в бровь, а в глаз, — буркнул Миша, подходя вплотную. — Твоя поддержка, как всегда, граничит с садизмом. Сразу решила добить мою самооценку?
— А толку её жалеть? Дурак ты, Симонов, — Алиса вздохнула, и в этом вздохе проскользнуло что-то пугающе взрослое. — Три дня — и всё обнулится. Мы с тобой начнем с чистого листа, помнишь? Так что не трясись ты над своим эго, оно у тебя временное.
Она бесцеремонно подхватила его под локоть — жестко, но бережно, принимая часть веса на себя. Миша не сопротивлялся. Ему была нужна эта опора.
— Готов, мистер Симонов? Свободное плавание начинается, — спросила она, помогая ему преодолеть первую, высокую ступень трапа.
— Если я решился, то назад дороги нет.
— Вот и умница. Главное, не превратись в бюрократическую черепаху, как твой папенька. Мне одного сухаря в жизни хватает.
Миша хмыкнул, перекладывая трость в другую руку, чтобы удобнее опереться на неё.
— Ты чего такая довольная? Я же вижу, тебя распирает. Кого-то уже успела уничтожить?
— Рагузова, — с мстительным удовольствием, почти мурлыкнув, ответила Алиса. — Этот идиот перепутал квоты. Пытался заселить нас в эконом-класс, на койки у машинного отделения. Аргументировал «ошибкой в системе».
— Сказал бы он это Ректору...
— Я объяснила ему перспективы, — перебила Алиса. — Доступно. Чуть не прищемила ему пальцы кейсом, чисто случайно, конечно. И намекнула, что если у тебя разболится нога от плохой койки, я достану его даже из-под земли. Теперь у нас каюта первого класса, Мишаня. С ванной и видом на облака. Живем.
— Как дела с грузом?
— В порядке, всё в багажном сейфе. Опломбировано, я лично проверяла замки.
Они поднялись на палубу. Миша похлопал по своему стальному чемоданчику.
— А ты даже не спросишь, что мне подарили?
— А зачем спрашивать очевидное? — фыркнула Алиса, поправляя ему воротник пальто, который сбился от ветра. — Револьвер.
Миша споткнулся и обиженно уставился на неё.
— Да чтоб тебя... Откуда?
— Я видела накладную в канцелярии, — она закатила глаза. — Ты правда думал, что Ректор будет делать сюрприз? Он заказал его три месяца назад. Я даже чертежи смотрела, хотела убедиться, что эта штука не оторвет тебе руку при выстреле. Так что не забудь записать в дневник: «Получил, счастлив, готов карать».
— Ты невыносима.
— Я эффективна, — парировала она, цитируя его отца, но тут же смягчилась и потянула его ко входу в пассажирский отсек. — Пошли, горе мое. Твоя новая жизнь начинается с горячего чая и бокала шампанского. Я настояла, чтобы нам накрыли прямо сейчас. Тебе надо выдохнуть.
Поднявшись на борт, они задержались у входа. Миша попросил разрешения остаться на прогулочной палубе — ему нужно было вдохнуть этот холодный, пахнущий озоном воздух перед тем, как запереть себя в каюте. Старшая бортпроводница, смерив его оценивающим взглядом, кивнула.
Алиса встала рядом, плечом к плечу. Они знали друг друга с двенадцати лет, и, хотя диагноз Миши возвел между ним и миром стеклянную стену, Алиса была единственной, кто умел проходить сквозь неё. Для Ректора он был «Личным делом №4», для остальных — калекой, но для неё он оставался просто Мишей. Не зря он отвел ей в своем дневнике отдельный раздел — «Константа». Без неё он бы просто рассыпался.
Миша оперся на перила, глядя вниз, на посадочную платформу. Там, внизу, кипела жизнь муравейника. Людской поток, плотный и шумный, разбивался о кордоны Милиции Конфедерации. Люди в серых шинелях жестко фильтровали толпу, проверяя документы и отсекая лишних. С высоты это выглядело не как путешествие, а как эвакуация.
Стюардессы у трапа работали с эффективностью машин: быстрый взгляд, проверка билета, сканирование лица. Привратницы небес, решающие, кто достоин подняться в воздух, а кто останется в грязи. Было в этом что-то завораживающее и пугающее одновременно.
Миша вздохнул и задрал рукав пальто на левой руке. На внутренней стороне запястья, вживленный прямо в кожаный браслет, тикал хронометр. Это были не часы. Это был таймер обратного отсчета. Механическое сердце с лепестковым циферблатом, отмеряющее срок его личности. С тихим шелестом щелк-щелк цифры сменились.
03 дня : 04 часа : 45 минут : 29 секунд.
— Опять считаешь секунды? — голос Алисы вырвал его из транса.
Она стояла рядом, уперевшись спиной в перила. Внезапно усилившийся ветер трепал её волосы. Заметив, как Миша напряженно смотрит на толпу, она сняла свою шляпу и решительно нахлобучила её ему на голову, надвигая поля на самые глаза.
Мир сузился. Толпа, полиция, отец — всё исчезло за бежевым фетром. Остались только они двое.
— Не смотри вниз, Симонов, — сказала она мягче. — Там ничего твоего уже нет.
— Да... — Миша поправил шляпу, чувствуя благодарность за этот искусственный заслон. — Надеюсь, успею записать всё, когда заселимся.
— Не загоняй себя, — Алиса поправила поля шляпы на его голове. — Завтра встреча с профессором Битроксом. Если будешь всю ночь строчить мемуары, придешь к нему вареный. А Битрокс не любит вялых собеседников.
— Надеюсь на твою помощь...
— Как всегда, — она не больно, но ощутимо ткнула его кулаком в плечо. — Куда ты без меня денешься? Пропадешь в первой же подворотне Конкордиума.
— Типун тебе на язык, — беззлобно огрызнулся Миша, но внутри разлилось тепло. Пока она рядом, даже таймер казался не таким страшным приговором.
Тяжелая дверь с мягким щелчком отсекла шум коридора, и они оказались в тишине. Алиса, мягко говоря, преуменьшила масштаб своей победы над Рагузовым. Это была не просто каюта — это была летающая резиденция имперского класса. Стены, обшитые панелями из мореного дуба, глушили любые звуки. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой кожи и полироли. Гостиная с массивной мебелью, просторная ванная, сияющая латунью, и спальня, где вместо одной двуспальной кровати стояли две раздельные — широкие, высокие, застеленные бельем такой белизны, что от него резало глаза.
Всё здесь кричало о власти и деньгах. О том самом мире, который Ректор построил для «эффективных людей».
Миша прошел к кровати, чувствуя, как ковер скрадывает звук шагов. Он устало сбросил пальто, оставшись в жилете, и с протяжным стоном размял плечи. Нога ныла — фантомная память о подъеме по трапу. Но отдыхать было рано.
Теперь предстояло главное — принять подарок отца.
Он положил кейс на лакированную столешницу. Шестизначный код. Дата, выжженная в памяти глубже, чем собственное имя. 14-10-45. День Диагноза. Замки сухо, как затворы, щелкнули, и крышка поднялась.
В ложементе из черного бархата покоился серебристый револьвер. Громоздкий, хищный. Длинный барабан, утолщенный ствол, вместо привычного курка — сложная система газоотводных трубок. Но главной деталью была рукоять. Там, где должны были лежать пальцы стрелка, из металла торчали тонкие, едва заметные иглы. Био-интерфейс. Чтобы выстрелить Святостью, нужно отдать немного крови. Боеприпасы не прилагались. Воля и жизнь человека — вот единственный патрон.
Миша осторожно, словно касаясь ядовитой змеи, взял оружие. Пальцы сжались на рукояти. Иглы тут же впились в кожу — короткий, злой укол, за которым последовала волна ледяного онемения. Контакт установлен. Система распознала хозяина. Он нашел в отделении жесткую кобуру, закрепил её на поясе и спрятал тяжесть под жилетку. Сталь приятно холодила бок, даря ложное, но сладкое чувство защищенности.
Он обернулся к Алисе и замер. Она заканчивала переодеваться, стоя в паре метров от него. Ни тени смущения — лишь деловитость солдата, меняющего экипировку. Миша успел увидеть лишь узкую полоску бледной кожи на спине, прежде чем она застегнула последнюю пуговицу на строгой блузке и накинула бежевый пиджак. Она обувалась стоя. Резкий стук каблука о паркет — сапог сел идеально. Она балансировала с небрежной легкостью, словно законы гравитации на неё не распространялись.
— В Академии девушки носят пиджаки, если я ничего не путаю, — заметил Миша, тяжело опираясь на трость. — Для тебя это рай, да?
— Пиджак — это красиво. Костюм — это прекрасно, — отчеканила Алиса, поправляя манжеты перед зеркалом. — Но форма Ордена — вне конкуренции. Власть должна быть эстетичной.
Сам Миша уже давно смирился с её вкусами. Он носил то, что она выбрала: темно-серый жилет, крахмальную рубашку и черный галстук. Галстук, на подкладке которого алыми нитками было вышито: «Алиса». Тонкая, невидимая для чужих глаз метка. Клеймо принадлежности, которое он носил у самой шеи.
— Любишь милитаризм, кто бы сомневался, — он криво усмехнулся и побрел в сторону гостиной. — Надеюсь, на собственную свадьбу ты не придешь в кителе и начищенных сапогах?
— Свадьба? — Алиса вскинула бровь, глядя на него через отражение в зеркале. — Решил сделать мне предложение, Симонов?
— С чего вдруг?
— Тогда к чему этот разговор?
Она резко развернулась и преградила ему путь, встав в дверном проеме.
— Опять за своё?
— Опять? — переспросил Миша, хотя прекрасно понимал, о чем она.
— Друг мой, ты уже год пытаешься меня «пристроить», как залежалый товар. Всю неделю я слышу: «Смотри, какой парень», «Он перспективный», «У него отец в Министерстве». Тебе самому не тошно?
— Я забочусь о твоем будущем. У меня его нет, а у тебя...
— Ты не заботишься, — холодно перебила она, делая шаг к нему. — Ты пытаешься меня слить. Тебе невыносима мысль, что кто-то тратит на тебя жизнь добровольно. Ты считаешь себя обузой, бракованным механизмом, который вот-вот спишут.
— А разве это не так?! — вспылил Миша, голос его сорвался на крик. — Посмотри на таймер, Алиса! Три дня! А потом — не просто пустота. Потом — сброс. Перезагрузка. И всё по новой. Адский цикл. Я забуду всё, что мы прошли, и мы пойдем на новый круг. И так до тех пор, пока Третья стадия окончательно не выжжет мне мозги, превратив в кусок мяса.
Он ударил тростью о пол, выплескивая отчаяние.
— Зачем тебе это? Ждать неизбежного финала? Смотреть, как я деградирую? Зачем быть тенью калеки, когда ты можешь сиять? Я ведь однажды проснусь, посмотрю на тебя и спрошу: «Кто вы, девушка?». Ты понимаешь, что это убьет тебя?
— Заткнись.
Это было сказано тихо, но так властно, что Миша поперхнулся воздухом. Алиса шагнула вплотную. Она схватила его за галстук — тот самый, с её именем — и с силой дернула вниз, заставляя наклониться к ее лицу. Их глаза оказались на одном уровне. В её голубых радужках бушевал ледяной шторм.
— Ты боишься забыть? Плевать. Потому что я помню. Я — твой живой архив. Я — твое несгораемое досье. Пока я рядом, ты существуешь, даже если твой мозг превратится в кашу. Я буду помнить за нас двоих. Каждую секунду, каждый круг, каждую чертову стадию.Она не отпускала галстук, держа его на коротком поводке, а её голос дрогнул, но лишь на мгновение.
— Ты называешь это жертвой? Я называю это привилегией. В этом мире, где все продаются и покупаются, у меня есть то, за что я готова грызть глотки. Ты. И если ты еще раз попробуешь решать за меня, что мне нужно для счастья... я сломаю тебе вторую ногу. Чтобы ты точно никуда от меня не делся.
Она резко разжала пальцы, отпуская его, и разгладила помятую ткань на его груди — уже мягко, пугающе нежно.
— Тема закрыта. Пошли есть. Я видела в меню стейки с кровью, а ты выглядишь так, будто у тебя гемоглобин на нуле. Нам нужны силы перед встречей с Битроксом. О, ещё шампанское надо освоить.
Ресторан «Цеппелин» встретил их звоном хрусталя и обволакивающим запахом жареного мяса и дорогих сигар. Здесь не пахло натужным «престижем» нуворишей — здесь пахло старыми деньгами и властью. За огромными, во всю стену, панорамными окнами проплывали подсвеченные луной облачные пики, создавая ощущение, что весь этот зал с бархатными диванами и сияющими люстрами парит в пустоте. Где-то в глубине зала пианист лениво перебирал клавиши рояля, наигрывая тягучий джаз.
Официанты в безупречных ливреях скользили между столиками с грацией теней, предупреждая желания гостей еще до того, как те их озвучивали.
Алиса выбрала столик у окна. Она даже не стала открывать меню — просто кивнула подошедшему официанту.
— Два стейка. С кровью. Blue rare, — отчеканила она, глядя ему в глаза. — И бутылку «Имперского брюта». Самого сухого, что у вас есть. Нам нужно восстановить уровень железа и цинизма в крови.
Официант, ни мускулом не дрогнув, поклонился и исчез.
Миша устало откинулся на спинку глубокого кресла, позволяя себе минуту наблюдения. Его внимание привлекла пара за соседним столом.
Мужчина в строгом сером костюме сидел так, словно проглотил лом. Тяжелое лицо, изрезанное глубокими морщинами, густые усы «щеточкой» и глаза, в которых застыл профессиональный холод следователя. На спинке его стула висел китель с погонами генерал-майора милиции, ткань которого казалась такой же жесткой, как и его владелец.
Напротив него сидела девушка. Полная противоположность отца. Она казалась экзотическим цветком, случайно выросшим на бетонном плацу. Совсем юная, возможно, даже младше Миши. Невысокая, хрупкая, в легком сиреневом платье А-силуэта, которое открывало тонкие, почти прозрачные ключицы и худые плечи. Её светлые волосы были собраны в простой, но изящный хвост, открывая округлое, кукольное личико.
Но главным были глаза. Большие, ярко-зеленые, они смотрели на мир с пугающей, почти детской жаждой жизни. В них не было того налета усталости и снобизма, который носили на лицах остальные пассажиры первого класса. Она сияла оптимизмом так ярко, что на фоне мрачного отца это казалось почти неприличным.
— Пап, убери руку с кобуры, — шепотом, но твердо произнесла она, накрыв его широкую ладонь своей узкой кистью. — Мы в ресторане, а не на допросе. Люди смотрят.
— Я проверяю периметр, Ксюша. Привычка, — голос генерала напоминал скрежет гравия, но он послушно убрал руку со стола. В его взгляде, направленном на дочь, профессиональный холод сменился чем-то другим. Тревогой. Тяжелой, свинцовой тревогой человека, который знает цену жизни. — Ты слишком беспечна. В Академии таких съедают первыми.
— Я прошла первый тур с высшим баллом! Я не беспечна, я... талантлива?
— Талант без дисциплины — путь в морг.
Генерал подался вперед. Свет люстры отразился в его глубоко посаженных глазах, и Миша, наблюдавший за ними, вдруг увидел в этом взгляде бездну ужаса. Этот стальной мужик, способный, вероятно, гнуть подковы, панически боялся. Не врагов, не начальства — он боялся за неё.
— Я не для того выбивал тебе рекомендацию, чтобы получить похоронку через месяц, — тихо, почти хрипло произнес Сахаров. — Мне плевать на твои оценки, Ксения. Мне плевать на дипломы и звания. Просто... останься живой. Ты единственное, что у меня есть. Не заставляй меня хоронить еще и тебя.
Девушка притихла, её улыбка погасла. Она сжала руку отца.
— Я справлюсь, пап. Честно.
Эта сцена отозвалась в груди Миши тупой, ноющей болью, похожей на зависть. Контраст был невыносим. Ректор смотрел на сына как на «инвестицию», как на сложный механизм с дефектом. Если Миша сломается, Ректор будет сожалеть о потерянном времени и ресурсах. Генерал смотрел на дочь как на сокровище в минном поле. Если она сломается, его мир рухнет. Это была та самая «иррациональная привязанность», которую отец называл слабостью, но которой Мише так отчаянно не хватало.
Ему захотелось прикоснуться к этому. Проверить, каково это — быть частью такого уравнения.
— Алиса, — тихо бросил он, не отрывая взгляда от генерала. — Я сейчас.
— Не лезь на рожон, Симонов. Твой стейк остынет, — буркнула она, но Миша уже поднялся.
Ему нужно было надеть маску. Сыграть роль «нормального студента», у которого тоже есть заботливая семья, будущее и нет никакого таймера на запястье. Это была не просто тренировка. Это была попытка украсть кусочек чужого тепла.
Он подошел к их столику, опираясь на трость. Движения плавные, выверенные, лицо — непроницаемая маска вежливости.
— Прошу прощения за вторжение, — его голос звучал идеально вежливо, с легкой ноткой аристократической усталости. — Невольно услышал ваш разговор. Вы тоже летите в КМА?
Генерал медленно поднял голову. Его взгляд ударил Мишу как физический импульс. Сканирование. Оценка угрозы. Поиск оружия. Тяжелый взор задержался на выпуклости под жилетом Миши, но, скользнув по дорогой трости, безупречному узлу галстука и общей манере держаться, генерал чуть расслабил плечи. Свой. Или, по крайней мере, не уличная шпана.
— Допустим, — буркнул он, не делая попытки улыбнуться.
— Какая удача. Редко встретишь коллегу за столом, а не на полигоне. Михаил Симонов, — он обозначил легкий поклон, не сгибаясь полностью, как требовал кодекс равных.
— Ксения Сахарова! — девушка оживилась мгновенно, словно только и ждала повода вырваться из-под свинцового купола отцовской опеки.
Она протянула руку первой — смело, открыто. Тонкая кисть, слишком хрупкая для того, кто собирается метать фаерболы. Миша, следуя старомодному этикету, мягко перехватил её пальцы и склонился, едва коснувшись воздуха над её кожей губами.
— Очарован.
Вблизи она оказалась еще опаснее. От неё исходила какая-то бешеная, витальная энергия. Зеленые глаза Ксении смотрели на него с таким неподдельным, жадным интересом, что Мише на секунду стало не по себе. Он привык к страху, к презрению, к безразличию. Но не к такому искреннему теплу.
Генерал нахмурился, и его шея над жестким воротничком начала наливаться недобрым багровым цветом. Идиллию он прервал жестко.
— Сахаров Василий Петрович. Генерал-майор Управления милиции Клиновской области, — отчеканил он, вбивая каждое слово, как гвоздь. Это было не знакомство, это было предъявление мандата. — Мой регион — это Южный Порядок, парень. Там за косой взгляд сначала бьют, потом спрашивают фамилию. Факультет?
— Боевая магия, — спокойно ответил Миша, выдержав этот пресс.
— Боевая? — Ксения захлопала ресницами, и весь пафос отца разбился о её звонкий голос. — Ого! Я тоже! Правда?
Она подалась вперед, сияя, как начищенный медный таз.
— Слушай, это же здорово! Я слышала, там одни солдафоны и «шкафы» вроде папиных подчиненных. А ты... ты выглядишь таким интеллигентным! Как пианист или поэт.
— Внешность обманчива, — Миша улыбнулся — впервые за вечер не дежурной, а почти настоящей, кривой улыбкой. Её наивность не раздражала. Она обезоруживала. — Иногда пианисты умеют ломать пальцы не только себе.
— О, так ты еще и с характером! — она рассмеялась, и этот смех был легким, звенящим, совершенно неуместным в этом пафосном ресторане, но именно поэтому таким притягательным.
Была бы она в его вкусе — он бы пропал. В ней было столько жизни, что хватило бы на десятерых таких, как Миша. Рядом с ней его собственный внутренний таймер словно замедлил ход.
— Лицензия на оружие есть? — резко перебил генерал, кивнув на оттопыренный жилет Миши. Обаяние дочери на него не действовало — он видел только потенциальную угрозу.
— Разумеется. Первый класс. Выдана канцелярией Ректората Белых мудрецов.
Упоминание Белых мудрецов подействовало как удар током. Сахаров на секунду замер. Это была уже не просто «протекция», это была метка высшей касты. Генерал медленно кивнул, признавая, что перед ним фигура, с которой лучше не связываться даже Управлению.
— Посмотрим, надолго ли тебя хватит, студент. Боевая магия — это мясорубка, а не светский раут. Моя дочь... — он запнулся, глядя на сияющую Ксению, и в его голосе снова прорезалась та самая болезненная тревога. — У неё есть талант. А у тебя?
— У меня есть мотивация, генерал.
— Папа, хватит допрашивать человека! Ну честное слово, ты сейчас распугаешь всех моих будущих друзей! — взмолилась Ксения, дернув отца за рукав пиджака. Она повернулась к Мише и заговорщицки подмигнула: — Не слушай его. Он просто профессионально деформирован. Ты поступил сам?
— По рекомендации.
— Как и я! Слушай, это точно судьба! Может, будем в одной группе! Представляешь, как будет здорово держаться вместе?
От её слов повеяло таким забытым чувством товарищества, что Миша растерялся. Она предлагала дружбу. Ему. «Объекту». Просто так.
— Ксения! — рявкнул генерал. — Дистанция!
Миша чуть склонил голову, пряча странное выражение глаз. Ему нужно было уйти, пока маска не треснула окончательно.
— Не буду мешать вашему семейному ужину. Был рад знакомству, Ксения. Искренне. Господин генерал.
Он развернулся и пошел обратно, чувствуя спиной два взгляда: сверлящий, тяжелый взгляд отца и лучистый, обещающий встречу взгляд дочери.
Когда он вернулся за свой столик, официант как раз снимал серебряную крышку с блюда. Запах жареного мяса и розмарина ударил в нос. На тарелке лежал внушительный кусок говядины, истекающий красным соком.
— Ну и зачем тебе этот цирк? — спросила Алиса, когда официант наполнил бокалы ледяным брютом и исчез. Она не смотрела на еду, она смотрела на Мишу.
Миша взял нож и вилку. Металл звякнул о фарфор.
— Социализация, — хмыкнул он, отрезая кусок мяса. — И разведка. Полезно знать, с кем придется делить казарму.
— Не ври мне, Симонов.
Алиса сделала глоток шампанского, не сводя с него прищуренных глаз.
— Ты пошел туда не ради девочки. Ты пошел посмотреть на него. На отца, который боится за своего ребенка.
Миша замер с вилкой у рта. Алиса, как всегда, била без промаха.
— Он генерал, — медленно произнес Миша, глядя, как красный сок смешивается с соусом на тарелке. — Силовик. Человек системы. Но он смотрел на неё так, будто готов сжечь весь мир, лишь бы у неё не было насморка.
— И тебе стало завидно.
— Мне стало... любопытно. — Миша отправил мясо в рот, прожевал, чувствуя металлический привкус крови. — Ректор смотрит на меня как на сбой в коде. А этот Сахаров — как на святыню. Контраст поучительный.
— Девочка — наивный одуванчик, — Алиса кивнула в сторону столика генерала. Ксения там что-то живо рассказывала, размахивая вилкой, а отец слушал её с мрачной нежностью. — Такие в Академии долго не живут. Или ломаются, или становятся стервами.
— Вот именно. — Миша вытер губы салфеткой. — Интересный расклад. Она слишком яркая. Светится, как новогодняя елка. Если она окажется в моей группе... она может быть полезной.
— Полезной? — Алиса скептически выгнула бровь. — В качестве чего? Живого щита?
— В качестве батарейки, — холодно ответил Миша, снова надевая маску прагматика. — Рядом с ней люди расслабляются. Теряют бдительность. Она генерирует эмпатию в промышленных масштабах. Если держаться к ней поближе, никто не заподозрит во мне угрозу. Кто будет искать монстра в тени ангела?
— Ты становишься циником, Симонов. Пытаешься использовать людей как инструменты. Прямо как твой папочка.
Алиса сказала это без осуждения, скорее с констатацией факта, но слова резанули слух.
— Я учусь выживать, Алиса, — жестко отрезал Миша. — У меня нет папы-генерала, который прикроет спину. У меня есть только таймер и ты. Так что если мне придется использовать «одуванчика», чтобы выиграть время — я это сделаю.
— Сделаешь, — согласилась Алиса, отрезая кусок своего стейка. — Только смотри, не привяжись к «инструменту». Ты падок на свет, Миша. А она сияет слишком ярко для твоего подземелья.
Они чокнулись бокалами. Звон хрусталя прозвучал как выстрел.