— Я... мне нужно выйти, — пробормотал он, указывая на дверь и стараясь не морщиться от боли. — В туалет. Срочно.
Нужно было умыться холодной водой и проверить, не оставит ли «ошейник» ожогов.
Узнав направление, Миша медленно побрел в конец коридора. Голова гудела. Мысли метались, как испуганные птицы. Каким будет обучение? Сможет ли он выжить в этом террариуме? Алиса требует «яркой жизни», но знает ли она цену этой яркости? Остался день. Всего один день до того, как захлопнется ловушка новой жизни. От этой мысли стало физически больно. Миша остановился, схватившись за жилет в районе сердца. Устройство на шее жгло кожу, но боль в груди была глубже. Святость — великая сила, но в последнее время она ощущалась как раковая опухоль, пожирающая носителя.
Он сделал шаг, пытаясь отогнать мрак, но мрак ударил в ответ.
Это был не страх. Это был Ужас. Животный, первобытный холод, от которого внутренности скручиваются в узел. Угроза нависла не над телом — что-то пришло за его душой. Оно стояло за спиной, дышало в затылок могильным холодом.
Миша резко обернулся. Пустой коридор. Солнечные лучи падали на паркет, пылинки танцевали в свете. Никого. Впереди — тоже пустота. Он метнулся к окну, сканируя двор как прожектор. Охранники, студенты, птицы. Обычная жизнь. Никто из них не мог вызвать этот парализующий тремор в коленях.
Но чувство нарастало. Мысли путались, превращаясь в вязкий ком. Инстинкт вопил: «Беги!», но ноги сами несли его дальше, вглубь коридора, который вдруг показался бесконечным и чужим. Тени в углах стали гуще. Тишина стала плотной, ватной. Его душу щупали. Ледяные, невидимые пальцы касались краев его сущности, пробуя её на вкус, желая разорвать и поглотить.
Впереди, словно приглашая, медленно, с тягучим скрипом приоткрылась дверь неприметного кабинета. Оттуда пахнуло не пылью, а чем-то древним и едким. Это был запах опасности. Запах ловушки. Любой нормальный человек убежал бы. Миша тоже хотел бежать. Но его душа, дрожащая от ужаса, тянулась туда — как мотылек летит на открытый огонь, зная, что сгорит.
Он переступил порог.
Дверь за спиной захлопнулась мгновенно, без звука. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок. Миша остался наедине со Смертью.
Это была обычная подсобка или заброшенный кружковой класс. Круглый стол, пустые шкафы, завядший цветок на подоконнике. Пол был чистым, но комната казалась мертвой. Здесь было темнее, чем должно быть. Свет из окна падал, но не освещал — он тонул в воздухе. Душу зажало в тиски. Давление было таким, что в ушах поплыл тонкий, нарастающий звон — словно где-то далеко бил похоронный колокол.
Миша попытался сделать шаг. Тишина. Ни стука трости, ни скрипа подошв. Звук умер. Он оказался в вакууме.
В центре этой пустоты, на столе, лежала Книга. Массивная, в переплете из черной, полусгнившей кожи. Металлические заклепки на углах проржавели, но держали конструкцию намертво. От книги не исходил страх, но она притягивала взгляд, как черная дыра. Ноги не слушались, тело потеряло вес, но он шел. Шаг, второй, третий. Опираясь на трость, он подошел к столу и посмотрел вниз.
На обложке, вдавленные в гниющую кожу с нечеловеческой силой, горели буквы. Язык был незнаком — резкий, угловатый, злой. Надпись казалась красной не от чернил, а от того, что сама суть букв была кровавой. Миша понял: касаться нельзя. Одно прикосновение — и он исчезнет.
Но Книга была лишь приманкой. Истинная причина страха была не здесь. Миша захотел поднять голову, но шея окаменела. Незримая рука давила на затылок, заставляя смотреть в пол, склониться в покорности. Источник был рядом. Прямо перед ним.
«Нельзя сдаваться», — прошептала та часть сознания, которую воспитала Алиса. «Нельзя подчиняться тьме. Ни за что».
Нечто стояло у выхода и ждало. Оно упивалось его беспомощностью. Миша сжал рукоять трости так, что побелели костяшки. Каждый вдох давался с боем, словно воздух стал ртутью. Дрожь била тело, но воля — закаленная годами боли и безумия — оказалась тверже. Он выживал двадцать лет. Он не умрет в подсобке.
С хрустом в позвонках, преодолевая гравитацию ужаса, Миша поднял взгляд.
И мир померк.
Существо возвышалось над ним черным монументом. Фигуру скрывал тяжелый, бесформенный плащ, сотканный из самой ночи. Ткань не висела — она текла, поглощая свет. Округлые, массивные плечи давили своей тяжестью. Но страшнее всего было лицо. Точнее, то, что его скрывало.
Маска-корона. Ржавое железо с острыми, прямыми шипами, уходящими вверх, как терновый венец мученика. И намордник. Нижнюю часть лица закрывала грубая, клепаная пластина, словно созданная, чтобы сдерживать крик — или укус.
Тьма под забралом была абсолютной. Там не было глаз. Там была Бездна. Холодная, голодная, разумная Бездна, которая смотрела на Мишу с одной целью: стереть его в пыль. Перед этим монстром А-ранг, магия и Святость казались детскими игрушками. Миша почувствовал себя песчинкой, на которую наступает ледник.
— Здоровая… душа, — начал незнакомец.
Его голос был хриплым, скрежещущим, словно он давно забыл, как звучат слова, и теперь заново учился ими пользоваться. Паузы между ними были неестественно долгими, заполненными тяжелым, свистящим дыханием.
— Ты найден. Мной… найден.
Миша хотел спросить, но язык присох к небу. Горло сдавило спазмом животного ужаса. Виноват был не сам человек перед ним, а та вязкая, ледяная аура смерти, которая вытекала из-под его плаща и затапливала комнату. Святость внутри Миши испуганно сжалась в тугой комок.
— Ты здоров. Пока… здоров. Наследник… эпохи Царства.
— К-кто ты? — наконец выдавил Миша. Собственный голос показался ему чужим и тонким.
— Я… кто я…
Незнакомец отвел взгляд, и этот жест был на удивление человеческим, полным застарелой боли. Его рука в черной перчатке медленно поднялась к лицу. Кожа ремней на запястье скрипнула, а пальцы с сухим лязгом скользнули по железу намордника.
— Я Парсифаль. Меня… зовут… Парсифаль.
— Ч-что тебе надо?
— Что мне надо… — Парсифаль словно пробовал вопрос на вкус. — Я наблюдал. Смотрел за тобой. Оценивал. Думал.
— Это ты был в том переулке? — Миша с трудом поборол желание забиться под стол.
— Я наблюдал.
— Я чувствовал… взгляд. Весь день.
— Нет. Не весь день. Года. Несколько… долгих… лет.
Парсифаль начал медленно, мучительно медленно обходить стол. Тяжелый плащ волочился по полу со звуком пересыпаемого песка. Каждый его шаг, глухой и неестественно тяжелый, отдавался в голове Миши ударом молота по колоколу. Бум. Бум. Бум. Миша попятился, пока не уперся бедрами в тумбу. Холод оконного стекла просочился сквозь жилет, но не принес отрезвления.
— Наблюдал. Смотрел. Не я… один.
— Ч-что?..
— Здоровая душа… она приманивает… порабощенных. Как огонь — мошкару.
— Что ты имеешь в виду?
— Чума.
Парсифаль остановился в трех метрах. Воздух между ними, казалось, стал серым и густым. Незнакомец медленно вытянул правую руку из-под складок плаща. Черная перчатка, перетянутая множеством тугих ремешков, тускло блеснула. Парсифаль перехватил запястье левой рукой и вдруг, с резким, сочным хрустом, вывернул кисть в сторону.
Сустав поддался под углом девяносто градусов. Кости должны были превратиться в крошево, связки — лопнуть, но Парсифаль даже не вздрогнул. Его маска-корона осталась неподвижной, а из-под намордника вырвался лишь очередной свистящий выдох.
— Я похож на тебя, — Парсифаль произнес это так просто, что Мише стало холодно. — Мы похожи. Каждый… похож. Чума поглощает. Не убивает… нет. Она разбивает.
— Ты тоже?.. — Миша не договорил, но Парсифаль понял.
— Душа. У нас всё еще есть души. Этого… достаточно. Для Чумы — более чем.
— Кто еще наблюдает за мной? — Миша почувствовал, как невидимые взгляды из теней стали почти осязаемыми.
— Не помню. Не могу вспомнить. Не чувствую их… теперь. Только ты.
— Что тебе нужно от меня?
— Ты… ты заражен. Мы все. Чума уже в тебе. Она разрушает, проникает, развращает саму суть. Она внутри личности. Скоро… конец. Теперь ты… завтра? Полночь.
Миша оцепенел. Парсифаль не просто знал — он чувствовал этот ритм. Таймер, который тикал в самой глубине сознания Миши, для этого существа был слышен, как бой курантов.
Парсифаль медленно поднес вывернутую правую руку к маске. С влажным, тошнотворным хрустом он вправил сустав на место, даже не моргнув. Затем, помогая себе левой рукой, он начал разгибать скрюченные пальцы правой перчатки — медленно, с усилием, с которым разгибают стальные прутья. Кости под кожей щелкали и сопротивлялись. Наконец, он прижал дрожащий указательный палец к виску своей железной короны.
— Память. Раз в… определенный промежуток… ты забываешь. Чувства. Эмоции. Лица. Забываешь… это так? Навыки и знания остаются, но… люди исчезают.
— Пережитые эмоции, — Миша заговорил сухим, мертвым голосом, будто зачитывал приговор самому себе. Страх отступил, подавленный тяжестью правды. — Чувства, лица, тепло событий… Я забываю всё раз в неделю. Стык вторника и среды. Полночь.
— Да, — выдохнул Парсифаль.
— Остаются только сухие факты. Голая хроника.
— Сухость… — Парсифаль словно пробовал это слово на вкус. — Сухой факт. Скелет без плоти. Это… последствие Чумы. Как твоя нога. Сломанная. Вечно… сломанная.
— Как твоя рука, — тихо ответил Миша, глядя на перчатку Парсифаля.
Тот посмотрел на свою кисть так, словно видел её впервые в жизни. Взгляд за черным забралом на мгновение стал осмысленным и бесконечно усталым.
— Рука… Да. Сломана. Также. Вечно.
— Чума разбивает личность на куски, — Миша подался вперед. — Но её можно… можно?..
— Исцелить? — Парсифаль издал звук, похожий на сдавленный смех или кашель. — Лекарство? Нет… его нет. Нельзя исцелиться. Можно лишь отбить… да. Отбросить назад. Это можно назвать лекарством?
— О чем ты? Как?
— Ты мне нужен. Но ты… ты нужен самому себе. Ты можешь отбить Чуму. Загнать её в угол. Удержать на… начальной стадии. Не дать ей сожрать то, что осталось.
— Как?! — Миша почти закричал, вцепляясь в набалдашник трости. — Скажи мне, я сделаю что угодно!
— Не помню… — Голос Парсифаля снова стал обрывистым, разум начал ускользать. — Не могу вспомнить… Чума непобедима. Но есть… решение. Способ… Он в моей Книге.
Парсифаль опустил взгляд на стол. Книга лежала там, неподвижная и древняя.
— Апостол. Мой. В нем знание.
— Там есть способ? — Миша посмотрел на гнилую кожу обложки.
Парсифаль медленно, почти нежно, провел левой рукой по фолианту. Его движения были похожи на ласку, которой награждают старого, умирающего друга.
— Там. Тебе… надо. Она нужна тебе.
— Но я не понимаю ни слова из того, что там написано. Это мертвый язык.
— Поймешь, — Парсифаль снова посмотрел на Мишу. — Достаточно… просто открыть.
Миша сглотнул вязкую, горькую слюну. Его рука, бледная и дрожащая, медленно потянулась к переплету. «Там спасение? Можно остановить этот вечный распад? Не терять себя, не умирать каждую среду?» — эта надежда обжигала сильнее, чем боль в шее от блокиратора. Она стоила любого риска.
— Не сейчас! — внезапно рявкнул Парсифаль. Голос его хлестнул, как бич, и Миша испуганно отдернул руку. — Не время. Не здесь. Надо… уединись. Когда будешь один… тогда открой.
— Я… я понял.
— Помоги… себе. Спаси. Спаси… себя.
— Зачем ты помогаешь мне? — Миша набрался смелости и посмотрел прямо в черную бездну маски. — Кто ты на самом деле? Откуда пришел?
— Я… я не помню. Не могу… вспомнить… — Парсифаль отступил в тень, и казалось, что тени начали впитываться в его плащ. — Я… заражен. Этот страх, который я излучаю… этот холод… это и есть Чума. Она вытекает из меня. Она во мне… навсегда.
— Я найду решение, — твердо сказал Миша, сам удивляясь своей уверенности. — Я постараюсь.
— Защити себя. Они скоро… вернутся.
— Кто?
— Порабощенные. Те, кто сдался. Границы Клетки трещат… они скоро придут… сюда. Никто не знает, зачем, но они голодны. Они хотят вернуться. Святое… Святое Царство не погибло. Оно ждет.
Миша ловил каждое слово, каждый хрип. Он пытался сложить эту мозаику из осколков безумия и древней истории, которую мир предпочел забыть.
— Они боятся здоровых, — Парсифаль замер у самой двери. — Ты… ты здоровая душа. Обороняйся. Ты в опасности… Михаил.
— Они начнут охоту на меня?
— Не знаю. Не помню…
Парсифаль резко отвернулся. Его шаги снова обрели ту пугающую тяжесть, от которой содрогался пол и звенело в голове. У самого порога он замер, не оборачиваясь.
— Я хочу… чтобы ты выжил. Спасись. Останься в живых до нашей следующей встречи. Прошу. Ты… последний, кто помнит вкус Царства. Самый здоровый… из всех нас. Михаил… так?
Парсифаль на мгновение повернул голову. Тьма под маской-короной дрогнула, подернулась рябью, словно он пытался сфокусировать взгляд сквозь толщу веков. Миша молча кивнул. Увидев этот жест, Парсифаль тут же отвел глаза, словно не в силах выносить свет живой души.
— Михаил…
Фигура Парсифаля вдруг неестественно дернулась, поплыла, теряя четкость контуров, и в одно мгновение рассыпалась клубами тяжелого, жирного черного дыма. Дым не поднялся вверх — он ударился о паркет, растекся маслянистым пятном и растаял в воздухе, не оставив после себя ни запаха гари, ни единой пылинки.
Миша остался в абсолютной, звенящей тишине. Кабинет снова стал обычным: завядший цветок, пыльные шкафы, дневной свет. Но на столе всё так же лежала Книга. На гнилой, потрескавшейся коже обложки начали проступать буквы. Они наливались багровым, пульсирующим светом, пока не стали четкими и понятными, врезаясь в память:
«АПОСТОЛ ИМЕНИ ПАРСИФАЛЯ ПЕТЕРМАНА, ПОДЧИНИВШЕГО СМЕРТЬ»
***
Шестьсот тридцать семь лет назад на южных землях, там, где сейчас раскинулись территории Конфедерации, не было магии. Там процветало нечто иное.
Могущественное, огромное и пугающе совершенное Святое Царство. Оно было средоточием всех душ мира. Под руководством загадочного Владыки духовные люди управляли реальностью, двигали прогресс и познавали законы бытия. Святость была недосягаемым небом, по сравнению с которым магия казалась лишь жалкой искрой в луже. Душа в разы сильнее маны — этот постулат Ректор вбивал Мише в голову с детства. Обычные маги могли лишь мечтать о том, чтобы коснуться уровней «Небесного Сада», высших чинов Царства.
Но от того величия остались лишь крупицы. Миша так и не узнал, кем был Владыка и как на самом деле выглядел Сад. Всему виной был Хаос, вспыхнувший в 1313 году.
События той эпохи остались незаживающим шрамом на теле мира. Чума. Она пришла не за телами, а за душами. Она развращала святых, разбивала их личности, превращая праведников в безумцев. Миша до сих пор помнил строки из рукописи одного мага, который повесился вскоре после завершения своего труда. Его записи пробирали до костей:
«Каждая душа, — писал он, — от нищего монаха до великих магистров Сада, сошла с ума. Города полыхали. Они убивали друг друга с улыбками, они превращали святые обряды в такие извращенные пытки, что ни один темный чернокнижник не сравнится с ними в жестокости. Послов-магов в столице вырезали до единого. К границам принесли десятки их голов, развешанных на теле окровавленного монаха. Он шел, пританцовывая и смеясь, наслаждаясь своей ношей… Тогда мир понял: пришла беда».
Толпы испуганных беженцев хлынули на земли магов, а следом за ними — армия Развращенных. Безумцы в сияющих доспехах рубили всё живое с ледяной яростью. Это был не захват земель, а геноцид. Война за выживание стала самой кровавой в истории человечества. Двенадцать лет маги захлебывались в собственной крови под натиском тех, кто когда-то нес свет.
А потом, в 1325 году, армии остановились. И исчезли.
— Они испарились, — говорил Мише Ректор, и в его голосе всегда звучало недоумение. — Генералы докладывали, что сожженные города пусты. Разведка не видела отступления. Армады рыцарей-храмовников, гигантские летающие корабли… их невозможно скрыть. Но их не было.
Исчезло всё Царство. Буквально. Ни поселений, ни жителей, ни руин. На месте величайшей цивилизации остались девственно чистые поля, леса и горы. Словно ластик стер человечество с лица земли. По сей день семьдесят процентов бывших территорий Царства остаются нейтральными — ныне их называют Пустошами Сияющих Равнин.
Святое Царство ушло в небытие, оставив после себя лишь горстку выживших «здоровых», которые успели сбежать далеко за границы. Но со временем Чума догнала и их: каждый из них обезумел, был убит и забыт.
Смутное время закончилось, но правда была погребена под пеплом. Цитадели магов приложили огромные усилия, чтобы мир забыл ужас тех лет. Конкордиум — нынешняя столица — по слухам, был построен прямо на месте столицы Царства.
Многие факты были скрыты, многие рукописи уничтожены пламенем Смуты. Сообщество магов — Конкордиум-Цитадель — приложило огромную работу, чтобы в мире не вспоминали страшные события. Эта организация стала главным цензором истории, выжигая любое упоминание о том, что Святость когда-то правила миром. Для них Святое Царство — это не потерянный рай, а опасная аномалия, которая должна оставаться в небытии.
Миша сидел за столом в своей комнате, погруженный в полумрак. Единственная лампа выхватывала из темноты гнилую кожу обложки.
«Апостол имени Парсифаля Петермана…»
Он осторожно прикоснулся к переплету, и пальцы тут же пронзило статическим разрядом. Книга казалась неестественно тяжелой, будто в этот узкий фолиант были закованы не только знания, но и весь свинец двенадцати лет кровавой войны. Стоило Мише положить ладонь на обложку, как его собственная Святость внутри отозвалась тягучим, предостерегающим гулом. Книга вибрировала в унисон с его душой, словно признала в нем своего законного владельца. Или свою следующую жертву.
Парсифаль не просто выжил. Он пришел из того самого «исчезнувшего» Царства. Он был живым мертвецом, осколком Смуты, который принес Мише надежду… или окончательный приговор.
Миша тяжело вздохнул и отодвинул «Апостола» на дальний край стола, в тень, подальше от света лампы. Затем, подумав секунду, он открыл нижний ящик, выгреб оттуда стопку старых конспектов и аккуратно уложил фолиант на самое дно. Сверху легли безобидные тетради по теории эфира.
Когда ящик задвинулся, Миша почувствовал странное облегчение, смешанное с тревогой. С этого момента мир вокруг него изменился навсегда. Новая глава его жизни действительно обещала быть яркой — именно так, как хотела Алиса. Яркой и смертельно опасной, как огонь Святости, запертый теперь в ящике его письменного стола.
На следующий день после визита в Академию Миша сидел за рабочим столом в их новой квартире. Коробки с вещами стояли нераспакованными башнями по углам — сил заниматься бытом не было.
Он писал. Грифель карандаша с шуршанием бегал по бумаге. Миша изредка бросал взгляд на нижний ящик стола, где под стопкой старых конспектов лежал «Апостол». Он не рисковал доставать его сейчас. Пока рано. Но само знание, что там, в темноте, лежит ключ к спасению, заставляло сердце биться чаще. Никто — ни Ректор, ни историки Цитадели — не знал правды о Смуте. Вся информация исчезла вместе с носителями. А у Миши теперь был первоисточник.
Но сейчас читать было нельзя. Миша отложил дневник с мыслями в сторону и пододвинул к себе другой — толстый том в твердой, потертой обложке, разбухший от вклеенных заметок и стикеров. Это была его «внешняя память».
Парсифаль был прав. Раз в семь дней, в ночь со вторника на среду, Чума забирала свою дань. Она стирала лица, эмоции, чувства. Сухие факты оставались — он помнил имена, даты, теорию магии. Но он забывал тепло. Забывал, как смеялась Ксюша, забывал вкус первого поцелуя, забывал гордость в глазах Алисы. Эта пытка длилась с пятнадцати лет. Бесперебойно. Неумолимо.
Миша методично, как бухгалтер, описывал прошедшую неделю. Браун и её фанатизм. Битрокс и его выгорание. Встреча в подсобке (о Парсифале он написал иносказательно, шифром, который поймет только он сам). Если новый Миша завтра утром прочитает: «Ты признался ей в любви», он не почувствует ничего, кроме пустоты. Но он хотя бы будет знать, почему это сделал.
Чума. Едкая, непонятная сила, пожирающая душу. Сначала она забрала тело: в семь лет его левая нога превратилась в бесполезный кусок мяса и костей. Затем она пришла за разумом: в пятнадцать лет началась эрозия памяти. Финал был известен. Ректор высчитал всё с точностью вивисектора. Двадцать пять лет. У Миши осталось пять лет. Потом — безумие, развращение, смерть. Судьба всех носителей Души в этом мире. Один на миллион, и все обречены повторить сценарий 1313 года.
Миша дописал абзац про Алису. Рука дрогнула. Он посмотрел на часы. 23:30. Полчаса до казни.
У него затряслись руки. Карандаш с хрустом сломался, оставив на бумаге жирный, рваный след. Вместо итога недели он вывел крупными, пляшущими буквами одну-единственную фразу, которой заканчивалась каждая глава его жизни:
«СПАСИТЕ МЕНЯ ОТ ДУШИ».
Он отшвырнул обломок карандаша и закрыл лицо ладонями. Отчаяние накатило черной волной. Душа ныла, скулила внутри, требуя выхода, требуя разрушения. Это была пытка, изощреннее любой магии. Как он удумал учиться в Академии? Как он собирается жить среди нормальных людей, когда он — бомба с часовым механизмом? Даже Ректор, умнейший человек Конфедерации, оказался бессилен. А Парсифаль... Его слова давали надежду, но какую? «Отбить Чуму». Никто в Царстве не смог. Почему должен справиться калека-первокурсник?
— Миша... — тихий голос Алисы вырвал его из бездны.
Теплые руки обняли его со спины, обвив плечи. Она прижалась щекой к его затылку, заземляя, возвращая в реальность.
— Я не могу понять, насколько тебе больно, — прошептала она. — Но моя задача — быть твоей памятью, пока ты не вернешь свою. Я рядом. Я сделаю всё, чтобы ты пережил эту ночь. Ты мне веришь?
— Знаю... — глухо ответил Миша, не отнимая рук от лица. Ему было стыдно за свою слабость.
— Со мной, твоими заумными дневниками и этой твоей... упертостью мы решим проблему. Слышишь? Никогда не сдавайся. А то врежу. Врежу на следующей неделе, и на следующей тоже. Буду бить, пока не вспомнишь, за что. Усёк?
Миша судорожно выдохнул и наконец опустил руки. Алиса не отпускала его. Она держала его крепко, словно боялась, что если разожмет объятия, его душу просто вырвет из тела. Только она и Ректор знали, насколько он хрупок. Цветок, гниющий изнутри.
Остаток времени они провели в странном, зыбком спокойствии. Алиса болтала о какой-то чепухе — о шторах, которые надо купить, о дурацкой шляпе Браун, о том, что Корсаков наверняка ябеда. Миша слушал, кивал, цепляясь за её голос, как утопающий за трос. Дневники лежали на столе. Ссылки, заметки, факты — всё было готово для «загрузки» новой версии Михаила Симонова.
— Готов? — спросила Алиса.
Её голос дрогнул. Она сидела напротив, сжав его ладони в своих, и смотрела на него с такой тоской и любовью, что Мише стало физически больно. Она волновалась. Она всегда волновалась, что однажды он просто не проснется. Или проснется другим.
Миша посмотрел на часы. Секундная стрелка рубила циферблат. 23:59:50.
— Готов, — соврал он.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел прямо в глаза сестре. Он запоминал её лицо. Изгиб бровей, шрамик на подбородке, тревогу в глазах цвета стали. Через десять секунд он забудет это. Забудет Ксюшу. Забудет Браун. Забудет страх перед Парсифалем. Связи в мозгу начнут рваться, как перегоревшие нити лампочек.
Тик. Тик. Тик.
В голове была лишь одна мысль, один беззвучный крик, обращенный в пустоту: «Спасите меня от души. Прошу. Умоляю».
Часы пробили полночь. Мир моргнул.
Время истекло.
Тьма вырвалась наружу не из углов комнаты, а изнутри него самого. Мир моргнул, и реальность поплыла, как воск на огне. Рядом с Мишей больше не было Алисы. На стуле сидела бесформенная, переливающаяся нефтяным блеском Сущность. Черный дым, имитирующий жизнь.
Миша знал, что это галлюцинация, побочный эффект распада, но от этого было не легче. Перед глазами, как на перемотке, пронеслась вся жизнь прошедших семи дней. Каждый момент — смех Ксюши, запах гари в лаборатории, тяжелые шаги Парсифаля — всё это вспыхнуло ярким пламенем и тут же начало плавиться. Краски смешались в грязную, мыльную кучу. Звуки превратились в белый шум. За какие-то жалкие секунды драгоценные воспоминания обратились в серый мусор. Значимость прожитых дней упала до нуля.
А затем пришла Она. Едкая, полужидкая тьма заполнила черепную коробку. Миша физически чувствовал, как черная сфера в его сознании расширяется, вбирая в себя остатки памяти, перемалывая их и растворяя без остатка. Щелк. И осталась только дыра. Звенящая, холодная пустота в груди, напоминающая, что он опять потерял что-то жизненно важное.
Морок спал. Миша посмотрел на девушку, сидящую напротив. Он удивился. Она была красивой. Взрослая, с правильными чертами лица, с острым, колким взглядом, который сейчас был затуманен глубокой, неестественной печалью. Она смотрела на него так, словно у неё умирал кто-то близкий. Он знал факты: это Алиса. Сестра. Защитница. Но он не чувствовал к ней ничего. С тем же успехом это могла быть случайная попутчица в поезде.
— Миша, ты меня узнаёшь? — спросила она, наклонившись к нему. Голос её дрожал. — Я Алиса. Твоя лучшая подруга. Мы знакомы очень-очень давно.
— Да, ты Алиса… — неуверенно согласился он.
Слова звучали сухо, как песок на зубах. Он перевел взгляд на свою руку — она тряслась, как осиновый лист на ветру.
— К-как пусто…
Это ощущение разъедало его заживо. Он в панике попытался нащупать внутри хоть что-то теплое. Хоть одно лицо, один голос. Ничего. После пятнадцатилетия — сплошная черная стена. Словно он прожил последние пять лет в вакууме, в одиночной камере. Он бывал в городах, говорил с людьми, любил и ненавидел — но всё это исчезло. Это ощущение разрывало душу.
— Миша, послушай, — Алиса аккуратно взяла его холодную, трясущуюся ладонь в свои горячие руки и заставила посмотреть ей в глаза. — Ты должен прочитать свои записи. Ты давал себе клятву. Помнишь?
Записи. Дневники. Эту задачу он помнил — она была вбита в подкорку как инстинкт. Толстые тома лежали на столе в ряд, как надгробия прожитых недель. Мише было физически больно даже смотреть на их обложки. Какой толк? Какой смысл читать, если он всё равно не вспомнит вкус этих эмоций? Какой смысл жить, если ты — решето, сквозь которое утекает время?
Но Алиса держала его руку. Она была якорем. Крепко сжав её пальцы, Миша, еле сдерживая тошноту от бессилия, открыл самый свежий дневник.
Он начал читать. Сначала медленно, потом — взахлёб. Он глотал страницы, как воздух. Глаза бегали по строчкам, выхватывая имена, даты, факты. «Ксюша — спасена. Эмоция: облегчение, но и равнодушие». «Браун — профессор, гений, фанатик». «Парсифаль — страх. Угроза. Надежда».
Он строил себя заново. Кирпичик за кирпичиком. Все это время Алиса сидела рядом. Она не отпускала его руку, иногда тихо добавляя детали, словно рассказывала незнакомцу сказку о его собственной жизни.
Сотни страниц за пару часов. Миша впитывал информацию, закреплял факты гвоздями в пустой комнате своего разума. Пытался симулировать чувства, которых не было. Он не заметил, как от страха и напряжения прильнул плечом к Алисе. Она тут же обняла его — крепко, до хруста ребер, и начала гладить по голове, укачивая, как ребенка.
За окном серело. Наступало утро среды. Дневники закончились. Память — сухая, протезная память — была восстановлена.
Взгляд Миши упал на нижний ящик стола. Он не помнил, как клал туда Книгу. Но он помнил запись о ней. Ссылка на последней странице была обведена красным. Миша посмотрел на темное дерево ящика и смог идеально, с пугающей точностью, смоделировать тот животный ужас, который он, прошлый Миша, испытал при встрече с монстром.
Нужно было открыть. Найти способ. Отбить Чуму.
— Не сейчас, — прошептал он.
Он морально не выдержал бы. Не сейчас, когда душа изранена процедурой стирания. Через минуту он почувствовал, как по щеке поползла горячая слеза. Потом еще одна. Скоро он умрет. Пять лет — и финал. «Так ли это плохо?» — мелькнула предательская мысль. В теплых объятиях Алисы он не мог думать иначе. Он чувствовал себя слишком жалким. Хрупким. Надоедливым балластом. Чума уничтожала его личность, и верить в спасение сейчас, глядя на рассвет пустыми глазами, было невыносимо трудно