— Это вопрос воображения, — произнёс мужчина-интервьюер, глядя мне прямо в глаза.
— Я понимаю твоё сочувствие к ней. Но успокойся и подумай ещё раз. Как ты считаешь, что правильно: спасти одну девушку, обрекая на смерть всё человечество, или пожертвовать ею ради спасения мира?
Ответ был очевиден. Именно поэтому я хранил молчание, а он и не пытался заставить меня заговорить.
Если взглянуть на это под другим углом, ситуация вполне прозаична. На протяжении всей жизни мы кого-то отталкиваем, кого-то используем как ступеньку, кого-то приносим в жертву. Чьё-то счастье строится на чьём-то несчастье. Лишь тот, кому не хватает, по его словам, воображения, может этого не признавать. Пожертвовать одной девушкой, чтобы спасти мир, — в конечном счёте лишь продолжение этой цепочки.
Однако это не значило, что я мог легко с этим смириться. Я уже знал слишком много. Её имя. Её личность. Её обстоятельства. Её улыбку. Её слёзы. Просить меня относиться к ней так же, как к любому другому из неопределённого множества людей, — невыполнимое требование.
В конце концов, воображение всегда остаётся лишь воображением и никогда не сравнится с реальностью, стоящей перед глазами.
Я не хотел бросать Юки.
Моё молчание было крохотным актом сопротивления. Это было моё сопротивление интервьюеру и в то же время сопротивление чувств против разума.
Глядя на меня, застывшего в тишине, интервьюер сказал:
— Впрочем, к какому бы выводу ты ни пришёл, мы не станем менять планы. Её заберут. Это решение уже принято.
Он откинулся на спинку кресла и с усталым видом закрыл глаза, потирая переносицу. Затем добавил, словно вспомнив:
— Завтра в восемь утра за ней приедут к твоему дому. До этого времени тебе стоит попрощаться.
Я взглянул на наручные часы. Дешёвые часы, купленные специально для поиска работы, показывали половину шестого вечера. Даже если я сейчас вернусь в квартиру, у меня останется около четырнадцати часов. Если вычесть из них время на сон, этого явно недостаточно, чтобы попрощаться с дорогим мне человеком.
Но учитывая ситуацию, когда мир стоит на грани гибели, это, вероятно, была их максимальная уступка.
— ...А что если, — решился я спросить, — что если Юки скажет, что не хочет к вам возвращаться?
— Об этом можешь не беспокоиться. Пока ты здесь, она не сможет бросить этот мир, — он покачал головой с ироничной усмешкой. — В каком-то смысле ты тоже незаменимый фактор в спасении мира. Пожалуй, нам стоит быть тебе благодарными.
Я нахмурился. От его слов, звучавших так, будто я был их сообщником, меня бросило в дрожь.
— Неужели вы совсем ничего не чувствуете? — не выдержав, спросил я.
— О чём ты? — бесстрастно переспросил интервьюер.
— Я спрашиваю, неужели вы ничего не чувствуете, взваливая всё это на плечи пятнадцатилетней девчонки?
— Мне её жаль, — с невозмутимым видом ответил он. — Но это необходимая жертва ради спасения мира. На одной чаше весов жизнь одного человека, на другой — миллиардов; тут и взвешивать нечего. Или ты считаешь, что жизнь одной девушки весит больше, чем целый мир?
Мне нечего было возразить.
Интервьюер продолжил, наступая:
— У тебя ведь тоже есть семья, друзья. И ещё... да, та красавица-возлюбленная — Мика, кажется? Быть может, её мозг уже поражён этой болезнью. Вероятность этого вовсе не нулевая. Сейчас с ней всё может быть в порядке, но кто знает, что будет через год или два? Сможешь ли ты тогда повторить свои слова?
Услышав имя Мики, я от неожиданности на мгновение перестал дышать.
Теперь я был уверен: этот человек знает всё. То, что они следили за мной на протяжении сорока двух дней, было чистой правдой. Похоже, они досконально изучили не только мои личные данные, но и круг общения. Иначе имя Мики бы не всплыло. Ведь я не виделся с ней больше месяца.
Не обращая внимания на моё смятение, интервьюер скучающим взглядом просматривал документы. Затем он мельком глянул на часы и спустя несколько секунд коротко выдохнул:
— Время вышло.
Дверь в кабинет бесшумно открылась, и появилась женщина в костюме, которая провожала меня из зала ожидания. Она аккуратно закрыла дверь и кивнула интервьюеру.
— На этом собеседование окончено, — сказал он, разводя руками.
Я встал, соблюдая формальности, и уже взялся за дверную ручку, когда интервьюер окликнул меня, словно спохватилшись:
— Чуть не забыл отдать самое важное.
С этими словами он протянул мне большой белый конверт.
Когда я молча принял его, интервьюер ухмыльнулся:
— Верю, что ты человек с воображением.
Когда я вышел в коридор, женщина закрыла за собой дверь. После того как стихло эхо, воцарилась абсолютная тишина.
В коридоре было жутко тихо. Словно меня выбросило в вакуум. Было ли здесь так же тихо, когда я шёл сюда в первый раз? Я попытался вспомнить, но не смог. От напряжения мне было не до тишины.
— Я провожу вас к выходу, — ровным голосом произнесла женщина.
Пока мы шли к выходу из здания, нам не встретилось ни единой души.
Когда я вернулся в квартиру, Юки, читавшая книгу на диване, подняла голову и сказала:
— С возвращением.
Я ответил: «Я дома», но голос прозвучал неестественно сухо. Похоже, Юки сразу почувствовала неладное. К подобным мелочам она была пугающе чувствительна.
— ...Что-то случилось? — она отложила книгу на колени и обеспокоенно наклонила голову.
— Ничего особенного.
Так сказав, я попытался улыбнуться. Но Юки молча и пристально смотрела на мою спешно натянутую улыбку, словно пытаясь разглядеть скрытый в ней смысл.
Когда я отвёл взгляд, она поднялась с дивана и встала прямо передо мной.
И невзначай потянулась рукой к моей щеке.
Увидев, как я рефлекторно отпрянул, Юки грустно прищурилась.
— ...Вот как. Значит, ты виделся с тем человеком.
— С каким ещё человеком? — прикинулся я дурачком.
— Можешь не скрывать. Тебе ведь сказали меня выдать? Судя по всему, тебе объяснили и особенности моего организма.
С этими словами Юки снова села на диван, откинулась на спинку и тяжело вздохнула.
Она была настолько спокойна, будто уже давно была готова к этому моменту.
Затем, неловко улыбнувшись, она произнесла:
— Прости, что всё это время молчала.
Извинения мне были не нужны. Всё, чего я хотел, — это слов отрицания. Если бы она сказала: «Всё, что наговорил тот человек, — ложь», я бы смог успокоиться.
Но Юки ничего не отрицала. И это было косвенным подтверждением того, что каждое слово интервьюера — правда.
— Не верится, — сказал я, словно ища спасения. — Ведь мы столько времени прожили вместе, а на мне это никак не отразилось.
— Это не так, — Юки покачала головой. — Твоё забвение понемногу ускоряется. Ты просто этого не осознаёшь.
Я тут же попытался восстановить свои воспоминания.
Юки снова покачала головой:
— Пытаться вспомнить — бесполезно. Ведь невозможно вспомнить то, что ты уже не помнишь, верно? Нельзя найти отличия там, где исчез оригинал для сравнения.
Она была права.
Значит ли это, что я, сам того не зная, уже забыл множество важных вещей?
— Не волнуйся. Исчезла лишь малая часть памяти, притом ненужной, — добавила Юки, словно прочитав мои мысли. — Всё, что я могу, — это ускорять естественное забвение. Пока нет прямого контакта с кожей, это лишь немного ускоряет обновление памяти.
— ...Вот оно что.
Я облегчённо выдохнул. И тут же устыдился того, что хотя бы на мгновение заподозрил Юки. Она никогда бы не причинила мне вреда.
После этого Юки долго молчала. Я тоже не знал, как себя вести, поэтому присел на край кровати и поочерёдно смотрел то на выключенный телевизор, то в окно.
Тяжёлая атмосфера заполнила комнату.
— Давай ужинать, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку. — Ты ведь голодна?
— Угу.
Юки ответила севшим голосом.
Во время ужина она ни разу не встретилась со мной взглядом. Чтобы заполнить неловкую тишину, я начал критиковать каждое из приготовленных мною блюд. Юки лишь безучастно кивала или поддакивала. Мы полностью поменялись ролями.
Стук столовых приборов казался неестественно громким.
Лишь во время мытья посуды я осознал, что это, возможно, наш последний совместный ужин. Стоило приготовить что-то более изысканное. Я порывался сходить за тортом, но тут же передумал. Это выглядело бы так, будто я праздную её уход.
В конечном счёте лучше всего было провести время как обычно.
Когда я закончил мыть посуду и выключил воду, со спины донеслись звуки пианино. Обернувшись, я увидел Юки, которая сидела на диване и слушала диск.
Я присел рядом, вслушиваясь в музыку. Юки каждый раз, когда узнавала знакомую фразу, едва слышно подпевала мелодии.
На журнальном столике глухо звякнул смартфон. Имя отправителя высветилось на экране на несколько секунд. Юки наверняка его видела.
Я взял телефон и прочитал сообщение.
Оно было от Мики.
«Прости, что тогда так вспылила. Мне стоило выслушать тебя. Давай встретимся и нормально поговорим».
Я положил смартфон обратно на стол и снова погрузился в музыку.
Когда диск закончился, в комнате вновь воцарилась тишина. Я уже собрался встать за следующим, когда Юки заговорила:
— Сота, тебе не за что чувствовать вину.
Я посмотрел ей в лицо.
Она улыбалась улыбкой человека, привыкшего от всего отказываться.
— Всё, что тебе рассказали, — правда. Если я не вернусь в тот центр, скоро этому миру придёт конец.
И немного погодя добавила:
— К тому же, пока я здесь, ты не сможешь помириться со своей девушкой.
Она говорила быстрее обычного, в голосе сквозила нервозность. Казалось, она отталкивала меня первой, потому что боялась, что это сделаю я.
— Пусть это было недолго, но мне было весело, — Юки повернулась ко мне. — Спасибо, что приютил меня на эти сорок два дня. Я очень счастлива.
— ...Да.
Мне хотелось ответить: «Мне тоже было весело», но слова застряли в горле.
Юки легла спать раньше обычного. Она легла на диван, повернувшись ко мне спиной, и, тихо прошептав «Спокойной ночи», укрылась одеялом.
Я выключил свет, чтобы не мешать ей. Затем открыл шторы, придвинул складной стул к окну и сел смотреть на ночное небо. Спустя время глаза привыкли к темноте, и я смог различить слабое сияние звёзд.
Когда смотреть на небо надоело, я тихо повернулся и невольно взглянул на спящую Юки.
Её фигура казалась ещё меньше и слабее, чем обычно.
Краем глаза я заметил конверт, оставленный интервьюером. В лунном свете он отливал бледной синевой.
Я медленно откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Только сейчас на меня навалилась чудовищная усталость. Видимо, когда Юки уснула, напряжение, державшее меня с самого дня, наконец отпустило.
Так я проспал около полу часа.
Проснулся я от жажды. Сходив на кухню и выпив воды, я ещё какое-то время стоял со стаканом в руке. В сознании зияла странная пустота, и мне потребовалось время, чтобы понять её причину.
Спустя пару минут раздумий я осознал: виной всему сон. Пока я спал, мне что-то снилось, но я не мог вспомнить содержание. Я знал лишь одно: этот сон я видел не впервые.
Лишь отголосок слова «прощай» всё ещё звучал в ушах.
Если подумать, в последние несколько лет подобное случалось со мной постоянно. Пока я сплю, я понимаю: «Этот сон я уже видел». Но стоит проснуться, как суть ускользает, оставляя лишь смутное ощущение дежавю, которое бродит в голове, словно заблудившийся ягнёнок.
Мне казалось, что я забыл что-то очень важное.
— Вы меня не помните?
Это были первые слова, которые Юки сказала мне.
12 апреля 2013 года. То есть около полутора месяцев назад.
В то время я находился в своего рода жизненном тупике. Я забросил дипломную работу, прекратил поиски работы, перестал общаться с друзьями и вёл жизнь полутрупа. Кроме редких выходов на подработку, я буквально ничего не делал.
У меня не было серьёзных проблем или драм. Я не переживал крупных неудач. Просто в какой-то момент потерял интерес ко всему сущему. Вот и всё. Было бы лучше, имей я вескую причину, но моя жизнь со стороны выглядела абсолютно благополучной.
Моя девушка, Мика, постоянно попрекала меня этим. «Проще говоря, Сота, ты просто боишься выходить в общество», — метко замечала она. Я и сам думал, что она права. Других причин не находилось.
На самом деле я не питал никаких надежд на будущее. Было лишь мрачное предчувствие, что всё вокруг будет постепенно тускнеть.
Глядя на друзей, которые вечно куда-то спешили, я чувствовал лишь тревогу и ненависть к себе. Казалось, только я один стою на месте. Мика не бросала меня и терпеливо подбадривала, но от её заботы мне становилось только хуже. Глядя на моё состояние, Мика с разочарованным видом сказала: «Похоже, нам стоит на время разойтись», и с тех пор игнорировала мои попытки связаться.
Вскоре у меня начались проблемы со сном. Я всё чаще гулял по ночам, и ритм жизни окончательно сбился. Шестерёнки внутри меня скрипели, и казалось, что я вот-вот развалюсь на части.
И вот однажды ночью я встретил одну девушку.
Она сидела у обочины дороги и с каким-то неземным, печальным видом смотрела в пустоту.
Белое платье, белые сандалии. Кожа прозрачно-бледная, волосы и глаза тоже почти лишены пигмента. Казалось, она случайно оставила все краски где-то в другом месте. В руках она прижимала бумажный пакет, доверху набитый яблоками, — других вещей при ней не было.
Было совсем не то время, когда девочкам стоит гулять одним. Может, поссорилась с семьёй и убежала из дома? Я попытался представить её родных, но не смог. В каком доме она живёт, какую жизнь ведёт — образы не складывались. Настолько нереальным казалось её присутствие.
В любом случае, я решил, что связываться с ней — лишние хлопоты. Я сочувствовал сбежавшим из дома детям, но мне было не до чужих проблем, когда я со своими-то не справлялся.
Стараясь не встречаться с ней взглядом, я прошёл мимо.
Отойдя на несколько метров, я всё же обернулся.
Как назло, именно в этот момент девушка подняла голову.
Когда наши взгляды встретились, её глаза изменились.
Она шевельнула губами, что-то тихо прошептав.
Я поспешно отвернулся и зашагал дальше, но было поздно.
— Извините.
Меня окликнули со спины.
Я не был настолько бессердечным, чтобы проигнорировать её.
Обернувшись, я увидел, что девушка смотрит на меня умоляющим взглядом.
— Вы... меня не помните? — спросила она, наклонив голову.
Словно говоря: «Ну же, это я».
Казалось, моё безразличие по-настоящему её ранило.
Я перебрал в уме всех знакомых, но не нашёл ни единой зацепки. Среди моих знакомых вообще не было никого её возраста.
— Прости. Видимо, ты обозналась...
Когда я уже собирался уйти, девушка отчаянно выкрикнула:
— Я!
Она рванулась вперёд, и в этот момент из бумажного пакета посыпались яблоки. Она тихо охнула и начала поспешно их собирать.
Я вздохнул и принялся помогать ей.
Тянясь за третьим яблоком, мы одновременно коснулись его. Едва наши пальцы сблизились, девушка вздрогнула и быстро отдёрнула руку.
— Так что ты хотела сказать? — спросил я.
Девушка, не поднимая глаз, ответила:
— Вы... вы спасли меня.
— Что? — я в недоумении поднял голову.
Девушка тоже медленно подняла взгляд.
Её лицо было предельно серьёзным.
— Ты ошиблась. Я тебя не знаю.
Когда я это сказал, она кивнула.
— Да, пожалуй, так и есть.
Затем добавила, словно тоскуя по далёкому прошлому:
— Но я вас знаю очень хорошо.
В итоге, до сегодняшнего дня она так и не объяснила значение тех слов. Я тоже не стал допытываться, списав всё на ошибку памяти. Вероятно, я был похож на кого-то из её знакомых. Или же это был просто повод заговорить со случайным прохожим.
Когда все яблоки вернулись в пакет, я спросил, что случилось. Она помолчала, а затем, набравшись смелости, тихо произнесла:
— Мне некуда идти. Пожалуйста, можно мне переночевать у вас? Хотя бы одну ночь.
Разумеется, сначала я отказал. Посоветовал вернуться домой. Сказал, что если это невозможно, провожу её до участка.
Но девушка покачала головой:
— Мне некуда возвращаться. У меня нет никого, на кого я могла бы положиться. А полиция — это самое худшее. Ведь меня... меня не должно существовать.
Я не понимал ни слова из того, что она говорила. Её слова звучали слишком нереально.
Некуда возвращаться? Полиция — это плохо? Не должно существовать?
Я попросил объяснений, но она не стала вдаваться в подробности. Она лишь продолжала смотреть на меня с надеждой.
Это не было похоже на обычный подростковый бунт из-за ссоры с родителями или усталости от учёбы. В её глазах читалась какая-то трагическая решимость. То, что ей действительно негде было преклонить голову, казалось правдой.
В конце концов я поддался и разрешил ей переночевать. Трудно назвать это решение здравым. Но тогда я был в таком отчаянии, что мне было плевать, сочтут меня похитителем или извращенцем. Возможно, я даже подсознательно стремился к тому, чтобы меня вышвырнули из рамок приличного общества.
Девушка назвалась Юки.
Сначала я планировал оставить её только на одну ночь. Утром накормить и проводить куда следует, на этом всё должно было закончиться.
Но когда утром я попытался вывести её из квартиры, Юки взмолилась:
— Пожалуйста, позвольте мне остаться. Мне больше не на кого положиться.
Слыша её дрожащий голос, я не смог проявить твёрдость. Когда я бросил: «Делай что хочешь», лицо Юки мгновенно просветлело.
Дело было не только в жалости. Наверное, в глубине души я тоже искал кого-то, с кем можно было бы просто поговорить.
В то время я старался избегать встреч с университетскими друзьями. Рядом с ними мне приходилось смотреть в лицо реальности. Было больно осознавать, что пока я стою на месте, мир продолжает двигаться. Но рядом с Юки я мог забыть обо всех обязательствах.
Общаться с тем, с кем у тебя нет ничего общего, — удивительно легко. Юки стала для меня своего рода убежищем. Возможно, я не допытывался о её прошлом именно потому, что не хотел впускать реальные проблемы в наш маленький мирок.
Так началась наша странная совместная жизнь. Она началась 12 апреля 2013 года и закончилась через сорок два дня, 24 мая. О том, что было после того, как мы по-настоящему разделили судьбу, я расскажу позже, но пока — об этих сорока двух днях.
Мягко говоря, Юки была загадочной девушкой.
Во-первых, у неё напрочь отсутствовали некоторые элементарные знания. Казалось бы, рассудительный ребёнок, но порой она демонстрировала поразительное невежество.
Например, она не знала, как пользоваться ножом и вилкой, не умела обращаться с компьютером или смартфоном, и, что самое странное, не знала, как делать покупки. Однажды я взял её в аптеку за бытовой химией, и вместо того чтобы пойти на кассу, Юки подошла к сотруднику, раскладывающему товар, и попыталась отдать деньги прямо ему в руки со словами: «Дайте мне это, пожалуйста».
С другой стороны, в некоторых областях науки она была удивительно эрудирована. Стоило ей мельком взглянуть на груду материалов для моего диплома, как она в точности определила его структуру и методы исследования. Видя моё изумление, она лишь гордо улыбнулась: «Я читаю много таких книг».
Ещё одной странностью было её маниакальное избегание физического контакта. Юки старалась не приближаться ко мне ближе чем на расстояние вытянутой руки. Когда она что-то принимала из моих рук, она делала это крайне осторожно, следя, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. Если я тянулся к чему-то рядом с ней, она в панике хватала ближайшую подушку и закрывалась ею, как щитом.
Сначала я думал, что она просто опасается меня как мужчину постарше, но позже выяснилось, что она избегает контактов с любыми людьми, независимо от их пола и возраста. Она ненавидела толпы, узкие проходы и общественный транспорт. Но дело было не в страхе перед другими. Скорее казалось, что она боится причинить вред окружающим.
Это напоминало жизнь с диким котёнком. Пугливым, но крайне любопытным. Несмотря на все её странности, я не уставал от неё. Наоборот, присутствие Юки постепенно лечило мою душу.
Однажды, вернувшись с подработки, я застал Юки за изучением моей камеры. Это была лёгкая зеркалка, но в руках хрупкой Юки она выглядела массивным и солидным аппаратом. Из-за того что я не прикасался к ней месяцами, корпус успел покрыться пылью.
— Слушай, Сота, — она обернулась ко мне с сияющими глазами. — Как этим пользоваться?
Несмотря на усталость после целого рабочего дня, я решил научить её. Камера всё равно валялась без дела, и я был рад, что она пригодится.
Юки схватывала всё на лету. Уже на следующий день мы вышли в город, и она начала снимать. Прогресс был стремительным: через три дня она фотографировала лучше меня. У неё было поразительное чувство цвета, и она видела вещи совсем не так, как я, вечно зацикленный на форме.
Юки пробовала себя во всём. Освоив нож и вилку, она принялась за палочки. Начала помогать по дому, выучила несколько простых рецептов. Достала старое электронное пианино, которое тоже служило лишь украшением комнаты, и записывала на кассеты каждую выученную пьесу (меня немного удивило, что девочка её возраста умеет пользоваться кассетником). Она брала мой старый блокнот и карандаши и делала наброски соседских кошек. А в конце дня старательно писала в дневнике и с удовлетворением перечитывала написанное.
Глядя на то, как смело она берётся за новое, я и сам невольно думал: «Мне тоже нужно постараться». Каким бы маленьким ни был шаг, движение вперёд — это прекрасно. Благодаря Юки я вспомнил эту простую истину.
Заметив, что я брожу по ночам, Юки захотела узнать причину. Когда я признался, что страдаю бессонницей и не могу уснуть, пока не вымотаюсь окончательно, Юки немного подумала и сказала:
— Тогда я спою тебе колыбельную.
Я рассмеялся, решив, что это шутка, но она была серьёзна.
По её просьбе я переоделся и лёг в кровать. Юки приложила руку к горлу, деликатно откашлялась и начала петь вполголоса.
Эта песня была мне очень знакома. Нет, не просто знакома. Эту песню мама пела мне перед сном в детстве. Я в изумлении посмотрел на Юки, но она закрыла глаза, сосредоточившись на пении, и не заметила моего взгляда.
Это была старая, совсем не популярная песня. В обычной жизни её вряд ли услышишь. Только редкие любители музыки с весьма специфическим вкусом могли её знать.
Я не понимал, откуда Юки может её знать. Хотел спросить, когда она закончит, но в итоге упустил момент.
Звучит глупо, но в ту ночь я впервые за несколько месяцев проспал мёртвым сном.
Проснулся я в семь утра. Юки, как всегда, аккуратно спала на диване. Рядом с её подушкой лежала камера. Я решил проверить снимки и, как и ожидал, нашёл там несколько фотографий моего спящего лица. Из вредности я в ответ сфотографировал спящую Юки со всех возможных ракурсов.
После завтрака я впервые за долгое время пошёл в университет. Извинился перед научным руководителем, получил разрешение продолжить работу над дипломом. Достал из шкафа пахнущий антимолью костюм и начал искать работу.
Видимо, из-за отсутствия лишнего напряжения дела пошли в гору. Я не провалил ни одного теста или собеседования. В конце концов я даже дошёл до финального этапа в крупной известной компании. Увидев письмо с приглашением, я купил торт и мы с Юки устроили маленький праздник. Она радовалась моему успеху как своему собственному.
Кстати, в тот день исполнился ровно месяц с нашей встречи.
— Это всё благодаря тебе, Юки. Спасибо, — сказал я.
— Да я ведь ничего не сделала, — она смущённо улыбнулась. — Но мне приятно, что ты так думаешь. Я ведь пришла сюда, чтобы отплатить тебе добром.
Слово «отплатить» резануло мне слух. Будто мы были знакомы раньше. Впрочем, я списал это на её странную манеру речи. Она часто выбирала не совсем точные слова.
— Отплатить добром? Надеюсь, ты не скажешь, что ты тот самый журавль, которого я когда-то спас?
— А может, я русалочка, влюбившаяся в тебя с первого взгляда?
Юки хихикнула. Я рассмеялся вслед за ней.
Иногда брошенная в шутку фраза попадает в самую точку.
Оглядываясь назад, я понимаю, что Юки была буквально одержима «фиксацией». Причём предпочитала аналоговые способы. Фотографии. Кассеты. Скетчбуки. Дневники.
Наверное, она хотела оставить в моей жизни как можно больше следов. Чтобы я не смог её забыть. А если и забуду, то чтобы хотя бы по этим контурам смог восстановить её образ. Чтобы дни, проведённые вдвоём, не исчезли из этого мира бесследно.
Однажды я спросил напрямую:
— Юки, что ты всё время пишешь в своём дневнике?
Юки, склонившаяся над журнальным столиком, не отрывая взгляда от тетради, ответила:
— Разное.
Когда я в шутку попытался заглянуть ей через плечо, она тут же закрыла тетрадь руками и надулась:
— Тебе нельзя читать, Сота. Там много постыдных вещей.
— Например? — смеясь, спросил я.
— Например, про тебя.
— Про меня? А что ещё?
— ...Ещё про тебя.
— Ты записываешь мой позор?
— Может и так.
Юки потупилась. Было видно, что она не хочет развивать тему.
— Похоже, мне и правда лучше это не читать.
— Да. Тебе лучше не знать.
Облегчённо выдохнув, она вернулась к работе.
Тогда я подумал, что она просто отшутилась, чтобы я отстал. Но узнав её обстоятельства, я полностью поменял мнение.
Скорее всего, Юки не лгала. Она действительно каждый день писала только обо мне. В этом дневнике могли быть скрыты её самые искренние, отчаянные и обнажённые чувства, которых она сама стеснялась.
Но её можно было понять.
Для неё я был «первым человеком, который отнёсся к ней как к человеку».
В её крохотном мире, по сути, не было никого, кроме меня.
От этой мысли мне становится невыносимо грустно.
Я начал бояться потери Юки. Было ясно, что рано или поздно ей придётся уйти. Не впаду ли я тогда снова в апатию? Не держится ли моя нынешняя жизнь на плаву только благодаря ей?
Боясь потерять свою «богиню удачи», я закрывал глаза на проблемы. На самом деле мне стоило как можно скорее вернуть её туда, откуда она пришла. Или хотя бы узнать, почему она бродила по ночам. Но я придумывал удобные оправдания и откладывал развязку. Ищут ли её опекуны? Не поднялся ли шум из-за её исчезновения? Я выкидывал эти вопросы из головы.
Но одно событие заставило меня столкнуться с реальностью лицом к лицу.
24 мая 2013 года. Зябкая среда, с самого утра шёл дождь.
Мы с Юки сидели на диване, пили какао и смотрели телевизор. Передавали новости о шторме в далёком городке. Оползень разрушил дом, но, к счастью, никто не пострадал.
Я уже начал засыпать под шум дождя, когда раздался звонок в дверь. Юки вскочила раньше, чем я успел среагировать. Я подумал, что это почта, и не стал беспокоиться. За два месяца ко мне никто не заходил, и я расслабился.
Юки аккуратно сложила плед на диване, подошла к двери и открыла её.
Там был не почтальон.
На пороге стояла Мика с белым зонтом в руках.
Я понял: дело плохо, но было уже поздно.
Мика несколько секунд ошарашенно смотрела на Юки, державшую дверь, а затем поверх её плеча впилась в меня яростным взглядом. Ещё до первого слова было ясно, что она вне себя от гнева.
И что мне теперь делать?
Мика молча развернулась. Я быстро натянул обувь и выскочил за ней.
Остановившись посреди улицы, Мика обернулась и спросила обвиняющим тоном:
— Кто эта девочка?
— Ну... как бы сказать... — я отвёл взгляд и почесал затылок. — Сложно объяснить...
— Объясни как есть. Если тебе нечего скрывать.
Я бы и рад, но понимал: если я расскажу правду о нашей встрече, Мика мне не поверит. Сочтёт за глупую выдумку. Выдать её за сестру или кузину тоже не выйдет — Мика знает мою семью, да и Юки может всё испортить.
— В каких вы отношениях?
— ...Она мне никто. Посторонний человек.
— Так я и думала, — Мика вздохнула. — Она выглядела так, будто давно живёт в твоей комнате. Как долго она у тебя?
— Чуть больше месяца.
— Больше месяца? — Мика посмотрела на меня как на сумасшедшего.
— Мы случайно встретились в городе, — нехотя начал я. — У неё были какие-то сложные обстоятельства, и мне показалось, что если оставить её одну, она попадёт в беду. Я разрешил ей переночевать, думал, она уйдёт утром, но ей было некуда идти...
Как я и ожидал, Мика не поверила.
— Ты это серьёзно?
— Вот поэтому я и не хотел говорить. Трудно в такое поверить, да?
— Хм, — она ядовито усмехнулась. — Жить вместе со мной ты не особо хотел, а с ней — другое дело.
— У меня не было выбора! Я не знал, что ещё сделать.
— Мог отвести её в полицию! — выкрикнула Мика. — Почему ТЫ должен о ней заботиться? Она же тебе никто! Что за «сложные обстоятельства»? Просто сбежала из дома, разве нет? Почему ты не допросил её как следует? И вообще, ей же на вид лет четырнадцать-пятнадцать! Держать у себя несовершеннолетнюю девчонку больше месяца — это за гранью нормального. Ты о чём вообще думал?
Мика продолжала сыпать обвинениями. Я молча стоял, понурив голову. Она была абсолютно права, и виноват во всём был только я.
Единственным утешением было то, что из-за шума дождя Юки в комнате вряд ли слышала наш разговор.
Высказав всё, что накопилось, Мика произнесла с опустошённым видом:
— Я... я совсем перестала тебя понимать, Сота.
Я не мог смотреть ей в глаза. Стоя под дождём без зонта, я промок до нитки. Она держала зонт, но не предложила мне укрыться под ним, глядя на меня холодным, отстранённым взглядом.
На прощание она бросила:
— Когда сможешь внятно объяснить ситуацию с этой девчонкой — позвони. Если не сможешь — больше никогда не звони.
Мика ушла, а я ещё долго стоял под дождём.
Пора было просить Юки уйти.
Лучшим моментом казался вечер после финального собеседования через два дня.
Я решил, что тогда и поговорю с ней.
Но на том самом собеседовании я встретил человека, которого никак не ожидал увидеть. Точнее, это была не встреча, а воссоединение, но в тот момент я этого не осознал... нет, не смог осознать.
Зал ожидания находился на четырнадцатом этаже головного офиса в Токио.
Кроме меня там было ещё трое студентов. Их вызывали по одному, и в конце концов я остался один. Настал мой черёд. Женщина из отдела кадров — короткостриженая, серьёзная дама в строгом костюме — проводила меня до кабинета.
Само собеседование не отличалось ничем особенным. Всё шло настолько по учебнику, что я даже расслабился. Я ожидал каверзных вопросов, всё-таки престижная компания, но, видимо, зря нервничал. Казалось, после прохождения второго этапа решение уже принято, а сейчас просто формальность.
До поры до времени я так и думал.
Интервьюером был мужчина лет тридцати с небольшим. Красивое лицо, но под глазами залегли тени усталости, и сам он выглядел болезненно худым. Он походил на актёра, играющего роль успешного менеджера. Его манера бесстрастно задавать вопросы, не отрываясь от бумаг, казалась слишком картинной, даже неестественной.
Когда основные вопросы закончились, интервьюер отложил документы и сменил тон:
— Ну что ж, на этом закончим с формальностями и немного поболтаем о пустяках.
Я напрягся. «Пустяки» — это наверняка ловушка. Скорее всего, предыдущие вопросы были лишь разминкой, а сейчас начнётся настоящая проверка. От того, как я отвечу сейчас, будет зависеть моя оценка.
Интервьюер откинулся на вращающемся кресле и спросил:
— Скажи, помнишь ли ты, чем занимался 12 апреля 2010 года?
К такому вопросу я готов не был.
12 апреля 2010 года?
Опешив от неожиданности, я начал судорожно копаться в памяти. Три года назад, апрель... я тогда только поступил в университет. Начал жить один, обустраивал комнату, заводил друзей, ходил по кружкам — голова шла кругом.
Но он спросил не про весь апрель. А про конкретный день — двенадцатое число.
Пока я тщетно пытался вспомнить, мужчина произнёс:
— Трудно вспомнить, верно?
— ...Да.
— Это нормально. Если в тот день не случилось ничего выдающегося, вряд ли кто-то сможет в деталях восстановить события трёхлетней давности.
Я кивнул, гадая, к чему он клонит.
Помолчав, он задал следующий вопрос:
— Как ты думаешь, почему люди забывают прошлое?
Я попытался угадать подоплёку вопроса. Вряд ли его интересовали мои познания в нейробиологии. Скорее всего, он проверял мои взгляды на жизнь и работу.
— Наверное, чтобы освободить место для новых знаний, — предположил я.
Интервьюер покачал головой.
— Нет. Потому что без забвения невозможно выжить.
Я задумался над этими словами и нашёл их логичными.
— «Без великого забвения жизнь была бы невозможна». Это слова французского писателя Оноре де Бальзака, — продолжил он. — Жизнь полна страданий. Гнев, ненависть, печаль, тревога, страх, сожаление, стыд, отвращение, зависть, скука, пустота... Оттенков боли куда больше, чем оттенков удовольствия. Тем не менее люди не впадают в отчаяние. И не потому, что они так сильны, а потому, что умеют вовремя забывать. Время лечит — это лишь фигура речи, на самом деле лечит врождённая функция мозга. Со временем детали стираются, связанные с ними эмоции притупляются, и угроза перестаёт казаться угрозой. Если бы мы помнили каждый миг своей жизни во всех подробностях, мы бы день и ночь заново переживали старую боль и в конце концов были бы раздавлены негативными эмоциями. Да, люди живут лишь потому, что умеют забывать.
Я понимал смысл сказанного, но не улавливал сути. Вряд ли это была лекция о корпоративной этике.
Не зная, что ответить, я просто кивнул.
— Кстати, знаешь ли ты, какова была статистика самоубийств в нашей стране за прошлый год?
Опять странный вопрос, но на него я знал ответ. Кажется, мы с Юки видели это в новостях.
— Кажется, цифра немного снизилась по сравнению с позапрошлым годом... около двадцати семи тысяч человек?
— Верно. Если сравнить с тридцатью пятью тысячами десять лет назад — прогресс налицо, — интервьюер сделал паузу и выделил следующее предложение: — Если, конечно, верить официальным данным.
— Вы хотите сказать, что они лгут?
— Именно, — он перебил меня. — Обычная статистическая уловка. На самом деле последние лет пятнадцать большинство самоубийств оформляются как несчастные случаи или смерти при невыясненных обстоятельствах.
Я недоверчиво хмыкнул.
— И какова же реальная цифра, по-твоему?
Я понятия не имел. Даже двадцать семь тысяч казались мне огромным числом.
— Может быть, сорок тысяч? — ляпнул я наугад.
— Нет, — он покачал головой. — Но ты довольно близок.
— Пятьдесят? Шестьдесят?
— Четыреста тысяч.
В комнате воцарилась такая тишина, будто время остановилось. Мне показалось, что температура воздуха упала на пару градусов.
— Четыреста тысяч... — эхом повторил я.
— В сто раз больше, чем смертей в ДТП, — буднично добавил он.
На миг мне показалось, что надо мной издеваются. Уж слишком злая и масштабная шутка.
Но если он не шутит, то что это значит? Почему топ-менеджер компании знает статистику точнее правительства? И почему он рассказывает это мне?
Информации явно не хватало. Стоило послушать дальше.
Интервьюер сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на меня.
— Всё началась пятнадцать лет назад, — заговорил он. — В 1998 году количество самоубийств в мире внезапно подскочило почти в три раза. В 99-м цифра снова удвоилась. Это была явная аномалия, но поначалу всё списывали на депрессивные настроения конца века и экономический кризис. Однако в двухтысячных рост не прекратился. Социальные и экономические факторы оказались ни при чём. С 98-го года темпы роста ни разу не замедлялись. Все меры правительства были каплей в море.
Он достал из папки фотографию, посмотрел на неё и продолжил:
— Разумеется, начались глобальные исследования. Выяснилось, что у большинства самоубийц после 1998 года есть одна общая черта.
— Какая?
— Феноменальная память, — он постучал пальцем по виску. — Они страдали от того, что помнили слишком много. Старые неудачи переживались ими так же остро, как вчерашние. Память о прошлых ошибках и позоре постоянно преследовала их, вызывая ненависть к себе. Говоря проще — они были в отчаянии. Неспособность забыть то, что должно быть забыто, — это куда более страшный недуг, чем неспособность запомнить новое. Высокий интеллект и память стали их проклятием — у них была утрачена способность к забвению. Механизм очистки памяти в мозгу просто перестал работать. Мы назвали это состояние «утратой забвения». По сути, человек просто слишком хорошо всё помнит, но это смертельная болезнь. По Кьеркегору: «Отчаяние — это болезнь к смерти». Причина неясна, но предполагается, что виной всему резкое изменение информационной среды. Перегрузка информацией вызвала сбой в структуре мозга.
Я уже не мог даже вставлять реплики. Его рассказ явно вышел за рамки «светской беседы».
Он продолжал:
— Утрата забвения привела не только к росту суицидов. Конфликты, терроризм, падение рождаемости... Человечество медленно идёт к краху. Весь мир болен депрессией. Сейчас это трудно осознать, но когда масштаб станет ясен всем — будет поздно. По нынешним прогнозам, нам осталось лет двадцать. Мир погибнет не от астероида, ядерной войны или вируса. Нашим главным врагом оказалась память.
Он отпил воды из бутылки. В моей голове был полный хаос.
Утрата забвения? Крах общества? Конец света?
Я пришёл на собеседование в компанию, а не в секту. Тем не менее я надеялся, что в конце этой истории будет какая-то логичная развязка, поэтому терпеливо слушал.
Закрыв бутылку, он произнёс:
— Ну а теперь перейдём к главному. Хотя... учитывая сложность темы, я сразу скажу вывод. Так тебе будет проще усвоить информацию. Согласен?
— Пожалуй, так будет лучше, — ответил я.
Он встал, подошёл ко мне и протянул фотографию. Это был старый снимок, вырванный откуда-то, с неровным краем.
— Ключ к спасению — одна девушка, — сказал он. — В 2004 году в Японии нашли девочку с уникальной мутацией. Она стала тем самым лучом света.
На фото была маленькая девочка лет пяти. В руках она сжимала игрушечного кролика, держалась за руку взрослого и беззаботно улыбалась.
Это была Юки. Сомнений быть не могло.
— Она родилась в тот же год, когда началась эпидемия утраты забвения. Словно Бог, не желая игры в одни ворота, оставил человечеству лазейку. Звучит странно, но её способности идеально подходят для решения проблемы. Мир будет спасён. Если она выполнит своё предназначение.
Я поднял на него взгляд.
— Так вот, — он развёл руками. — Пора вернуть Юки.
Я лишился дара речи. Откуда здесь её имя? Как он узнал, что она у меня?
— Я не виню тебя, — мягко сказал интервьюер. — Ты ведь ничего не знал. Но если она не вернётся сейчас, будет поздно. Десятилетия нашего труда пойдут прахом.
Он не блефовал. Он точно знал о нас. Каким-то образом они выследили её.
— Значит, Юки... ключ к спасению мира? — выдавил я.
— Именно, — кивнул он. — Девочка, которую ты подобрал сорок два дня назад и прятал у себя, — без преувеличения, спасительница человечества. Хотя по ней и не скажешь.
— Откуда вы знаете о нас?
— Мы следили за вами. С первого дня и до сегодняшнего момента. Правда, я лишь читал отчёты.
У меня закружилась голова. Мысли путались.
— Простите, но я должен уточнить... всё, что вы говорите, это правда или какая-то метафора?
— Голая правда, — отрезал он. — Самоубийства, конец света, девочка-спасительница. Без прикрас и преувеличений.
Мне пришлось принять это как рабочую гипотезу.
— Я жил с ней больше месяца, — медленно произнёс я. — Как вы и сказали, она не выглядела особенной. Да, она многого не знала, была очень умной, но в остальном — обычная девчонка.
Он кивнул:
— В каком-то смысле ты прав. Сама по себе она не обладает силой. Но как сосуд — она незаменима.
— Сосуд?
— Расскажу по порядку.
Он забрал у меня фото и снова сел.
— В 2001 году в Лондоне нашли новый вирус. Сначала на него не обратили внимания — он был слабым. Но позже выяснилось: этот вирус стимулирует нервные клетки, отвечающие за забвение. Он помогает очищать память.
Интервьюер покрутил пальцами в воздухе.
— Мы сразу за него ухватились. Думали — вот оно, лекарство. И тесты подтвердили: вирус работает против утраты забвения. Причём для здоровых людей он безвреден. Мечта, а не лекарство. Оставалось только размножить его и распространить по миру...
— И в чём была проблема?
— В том, что он не растёт в пробирке. Ему нужен человек. Животные к нему невосприимчивы. Единственный способ — выращивать его внутри людей, но это было крайне неэффективно. Проект чуть не закрыли.
Тут я вспомнил его странное слово.
— Значит, «сосуд» — это...
Он слегка улыбнулся.
— Ты ведь видел, как она панически боится прикосновений. Как думаешь, чего она опасалась?
Неужели Юки...
Её «особенность»...
Я затаил дыхание и спросил:
— Она... она что-то вроде рассадника?
— В точку, — ответил интервьюер. — Схватываешь на лету.
— Ты слышал о Мэри Мэллон? — спросил он. Я покачал головой, и он пояснил: — Первый в истории «здоровый носитель» брюшного тифа. Она была здорова, но десятилетиями заражала всех вокруг.
Я вспомнил историю «Тифозной Мэри».
— Юки такая же. Она носит в себе этот вирус и распространяет его в огромных масштабах. В нужных условиях она может производить его бесконечно. Мэри была убийцей, а Юки — спасительница.
Я немного подумал и спросил:
— Но если она так важна, почему она одна бродила по городу ночью?
— Всё просто. Она сбежала, — он пожал плечами. В его голосе послышалась самоирония. — Её держали в лаборатории под строгим надзором. И всё равно она умудрилась ускользнуть. Десятки охранников не смогли её остановить. Когда я приехал на место, там был хаос. Почти все, кто пытался её задержать, получили серьёзные повреждения памяти. Кто-то впал в деменцию, кто-то рыдал как ребёнок. Мы знали, что огромная доза вируса может вызвать амнезию, но не думали, что она использует это для побега. Она превратилась в монстра, опасного для любого, кто её коснётся. Словно Беатриче из «Дочери Рапачини». Похоже, мы слишком хорошо подготовили «почву».
Несмотря на суть рассказа, он говорил почти весело.
— Нам пришлось бы действовать грубо, чтобы поймать её в таком состоянии. А рисковать её здоровьем мы не могли. Решили подождать. Мы знали каждый её шаг. К счастью, её подобрал приличный парень — ты — стало ясно, что вреда ты ей не причинишь. Но ещё лучше было то, что она к тебе привязалась. И мы решили это использовать.
Он рассказывал так, будто сам там присутствовал.
— Сначала хотели взять тебя в заложники, чтобы вернуть её. Но слежка показала, что это лишнее. Она влюбилась в тебя. И чем сильнее чувства, тем больше она будет готова на всё ради спасения этого мира. Чтобы спасти тебя одного. Нам оставалось только ждать. Квартира была ненадёжной, следить за ней было легко.
Я нахмурился, понимая смысл его слов. Наши отношения с Юки внезапно показались мне отравленными.
— Через месяц стало ясно: она готова принести себя в жертву ради тебя. Но... ей не хватало последнего толчка. Ей нужен был повод. Мы не хотели пугать её прямым вмешательством. Проще, если об этом скажешь ты. Поэтому мы устроили это «собеседование».
Он замолчал. Я потратил почти минуту, чтобы переварить информацию.
— Прежде чем я соглашусь, у меня два вопроса.
— Валяй.
— Первый: те самые «условия», о которых вы умолчали. Что нужно, чтобы Юки производила вирус в неограниченном количестве? И второй: когда её отпустят?
Интервьюер явно не ожидал первого вопроса. Он замялся секунд на десять.
— Хорошо, отвечу. По первому пункту, — он прокашлялся. — Чтобы она работала как идеальный рассадник, ей нужно одиночество. Определённые гормоны блокируют выработку вируса. А эти гормоны выделяются при общении с людьми. Поэтому полная изоляция — обязательное условие. В центре ей запрещали любые контакты.
Он продолжил:
— Ответ на второй вопрос прост. Её не отпустят. Под видом лечения она проведёт в центре всю оставшуюся жизнь. Жаль, но это необходимость.
— Значит... — я сложил части пазла. — Юки до самой смерти будет в одиночестве?
— Тифозная Мэри провела в изоляции двадцать три года до самой смерти. Наверняка это было ужасно одиноко, — он снова вернулся к этой аналогии. — Но Юки это не грозит. Роль рассадника даёт чудовищную нагрузку на организм. Она не проживёт и года. Скорее всего, она умрёт как раз тогда, когда мы получим достаточное количество вируса для спасения человечества.
Я не верил своим ушам. От шока мысли на время просто остановились.
Интервьюер заговорил тихим, вкрадчивым голосом:
— Я понимаю твои чувства... но попытайся понять и нас.
— Это вопрос воображения, — подытожил он.
Допив ещё один стакан воды, я вернулся к окну. И посмотрел на спящую Юки.
Проще всего было бы посмеяться над его словами. Сумасшедших хватает везде, даже в руководстве корпораций. Может, они и следили за нами, но это лишь бред одного человека. Мы просто стали объектами его фантазий о конце света. А то, что я пришёл к нему на собеседование, только подстегнуло его безумие... Такое объяснение было логичнее, чем «гибель мира».
Но кое-что не сходилось. Реакция Юки. Откуда она узнала детали нашего разговора? Может, она встречалась с ним раньше и он вложил ей в голову этот бред?
Но поверила бы Юки в такие бредни?
Юки — умная девочка. Да, у неё есть свои странности, но мыслит она очень трезво для своих пятнадцати лет. Она всегда сохраняла научный подход и критический взгляд на вещи.
Стала бы она верить в конец света без веских доказательств?
Интуиция подсказывала — нет.
На самом деле ещё в офисе я поверил каждому слову интервьюера. В его рассказе была какая-то жуткая, неоспоримая реальность. Я кожей чувствовал правду.
А значит, и то, что он сказал о Юки, — правда.
Мне нужно выбрать. Мир или Юки.
Я вспомнил про конверт. Взял его со стола, вскрыл. Внутри лежало уведомление о приёме на работу.
Это не результат теста. Это взятка. Плата за то, чтобы я отдал Юки. Похоже, меня вели с самого начала. Иначе такой обычный парень, как я, никогда бы не дошёл до финала в такой компании.
Я бросил конверт обратно на стол.
Логика интервьюера была безупречна. Спасти одну девочку и погубить мир? Или пожертвовать ею ради спасения всех? Ответ очевиден. Это не задачка про вагонетку. Жизнь одной Юки не может весить больше, чем судьба всего человечества.
Да и я сам собирался попросить её уйти ещё до этого разговора.
Решение казалось принятым.
Но краем сознания я всё равно пытался найти способ спасти её.
Интервьюер сказал: «Это вопрос воображения». Да, воображение помогает понять необходимость жертвы. Но оно же рисует мне жуткую картину жизни Юки.
Через какой ад ей пришлось пройти? Изоляция, отсутствие общения, отношение как к биологическому материалу, а не как к человеку.
Мне больно даже думать о том, что она чувствовала всё это время в моей квартире.
Как она могла так искренне улыбаться? Почему не впала в отчаяние? Почему не возненавидела всех вокруг? Как сохранила такую чистоту взгляда? Сколько слёз она пролила, прежде чем прийти к такому смирению?
Да. Это действительно вопрос воображения.