Конечно, это было лишь притворство. В такой ситуации я просто не могла уснуть. Ведь как только наступит рассвет, мне придётся навсегда расстаться с Сотой.
Если честно, мне хотелось поговорить с ним. Хотелось вместе вспомнить эти сорок два дня, один за другим, бережно запечатлеть их в памяти и только тогда покинуть эту квартиру. Но ему, судя по всему, было жизненно необходимо побыть в тишине и всё обдумать. Поэтому я легла пораньше, оставив его наедине с собой.
Я тихо перевернулась и осторожно приоткрыла глаза. В тёмной комнате Сота сидел на стуле у окна, погружённый в свои мысли. В лунном свете его лицо казалось суровым; было видно, что он ведёт тяжёлую внутреннюю борьбу.
От мысли, что он так мучается из-за меня, мне становилось и горько, и в то же время радостно. Каким бы ни был его итог, если это решение, к которому он пришёл после долгих раздумий, я приму его безропотно.
Я продолжала наблюдать за его профилем. В какой-то момент суровость исчезла, и выражение его лица стало очень мягким. Казалось, он не разрешил проблему, а просто на время отвёл от неё взгляд, переключившись на что-то другое.
«Может быть, Сота вспоминает тот день, когда мы встретились?» — подумала я. У меня не было для этого веских причин. Просто выдавала желаемое за действительное.
Для Соты наши отношения начались сорок два дня назад. В ту ночь мы встретились случайно — по крайней мере, он верит именно в это. Я окликнула его, и он отозвался.
Но это не так. Даже если он забыл, я всё помню.
Первым меня окликнул именно он. Он окликнул, и я отозвалась.
Именно поэтому я сейчас здесь.
Наша встреча не была случайностью. Я сбежала из лечебницы только ради того, чтобы увидеть Соту. Пока моё тело окончательно не разрушилось, мне во что бы то ни стало хотелось поблагодарить его.
Поблагодарить за то, что он нашёл меня.
Большую часть жизни я провела в лечебнице, затерянной в горах. Так мне говорили. На самом деле я точно не знаю. Как бы то ни было, воспоминаний о времени до десяти лет у меня нет. Я не помню, когда меня туда поместили и где я жила до этого. Я стерла эти воспоминания собственной рукой.
За последние пять лет я покидала территорию лечебницы лишь дважды. Первый раз — весной, когда мне было двенадцать. Второй раз — сейчас, в пятнадцать. Всё остальное время я провела в этом заведении. У него наверняка было официальное название, но сотрудники его никогда не использовали, так что я его совсем забыла. Помню только, что там был иероглиф «любовь». Что-то вроде «Приют Любви и Гармонии» или «Сад Милосердия».
Несмотря на название, я находилась там вовсе не для лечения. Наоборот. Меня держали взаперти и строго контролировали ради поддержания во мне вируса. Лечебница была лишь прикрытием, на деле же это был изолятор, совмещённый с лабораторией.
Жизнь там была чудовищно однообразной. Трёхразовое питание. Забор крови раз в три дня, который называли «осмотром». В остальное время я была предоставлена самой себе. С одним условием: любое общение между пациентами было строго запрещено. Если мы случайно сталкивались в коридоре, мы должны были разойтись, делая вид, что не замечаем друг друга. За нарушение правил отправляли в комнату для раздумий. Проще говоря — в карцер. Кроме меня там было как минимум ещё трое детей, но за всё время я заговорила лишь с одним из них. Тоже мне, «обитель любви».
Подъём в шесть утра, отбой в девять вечера. Кроме того, был комендантский час: если я не возвращалась в палату к шести вечера, меня опять же ждал карцер.
Я ненавидела свою комнату. Там всё было устроено так, чтобы усиливать чувство одиночества: обои, занавески, мебель, лампы — всё было ослепительно белым. Даже одежду выдавали только белую, так что я чувствовала себя принцессой Снежного королевства. Окно было крохотным, и по нему можно было разве что понять, день сейчас или ночь.
Мне не хотелось там находиться, поэтому всё свободное время я проводила вне палаты. Лечебница напоминала здание начальной школы (хотя я никогда не видела настоящих школ, так говорили сотрудники), там был внутренний двор, спортзал и библиотека.
Спортзалом почти никто не пользовался. Играть в одиночку скучно. Однажды я видела, как сотрудники собрались там поиграть в волейбол. Почему-то мне велели наблюдать за ними издалека. Наверное, это был эксперимент, чтобы усилить моё чувство изоляции. Судя по тому, что больше это не повторялось, значимых результатов они не получили.
Чаще всего я бывала в библиотеке. Там было много сложных книг, но не было ни стихов, ни романов. Единственными художественными произведениями были сказки для малышей. Видимо, чтобы мы не нашли себе друзей в книгах.
В библиотеке можно было слушать кассеты или смотреть видео, но кассеты были только с классикой, а видео — с пейзажами. И всё же быть окружённой запахом старых книг было лучше, чем бродить по пустому двору.
Главной радостью была еда. Почти всё было диетическим и безвкусным, но раз в три дня давали десерт, и я смаковала его до последнего кусочка. Еда была одним из немногих раздражителей в моей серой жизни. Иными словами, в моём существовании было меньше вкуса, чем в дольке шоколада.
Белая комната. Пахнущая плесенью библиотека. Скудная еда. В этом и заключалась вся моя жизнь. Жизнь подопытного животного, от которого требовалось только одно — выращивать вирус. И до двенадцати лет меня это вполне устраивало.
Видимо, произошла какая-то ошибка.
11 апреля 2010 года я обнаружила в библиотеке нечто постороннее. Среди классики затесалась кассета, на которой фломастером было нацарапано: «Хоровой конкурс».
Даже я поняла, что это значит.
Эта вещь попала сюда из «внешнего мира».
Я тут же огляделась. Убедившись, что никого нет, я надела наушники, вставила кассету и с замиранием сердца нажала на кнопку воспроизведения.
Запись длилась около тридцати минут. На ней одна и та же песня повторялась пять раз. Пели дети — мои ровесники или чуть младше. Иногда слышался голос женщины-руководителя.
Запись была шумной, исполнение — любительским, но с каждым новым прослушиванием я всё больше теряла голову. Эти слова звучали искреннее всего, что я слышала раньше, и били точно в цель.
Песня называлась «Баллада монстра».
В ней пелось о чудовище, которое жило в пустыне и отправилось в путь в поисках моря и любви.
К концу прослушивания во мне бушевал ураган.
У меня словно открылись глаза.
Эта песня стала для меня звоном колокольчика, призывающим караван в путь.
Я впервые подумала, что хочу уйти отсюда.
Хочу сбежать из этой лечебницы и увидеть мир снаружи.
В тот же день я составила план побега. Тогда сотрудники ещё не ожидали от нас такой прыти. Им и в голову не приходило, что у нас может появиться собственная воля. Мы были детьми без желаний, так что их беспечность была понятна.
Мне даже не пришлось ничего выдумывать. Взять обувь, вылезти через окно библиотеки и перемахнуть через забор. Вот и весь побег.
Я пошла вниз по дороге, ведущей с горы. До подножия было больше двадцати километров, но я чувствовала в себе необычайный прилив сил. Наверное, благодаря той песне.
Когда я прошла огромное расстояние и перестала чувствовать ноги, наконец показались огни города. Сердце забилось чаще, усталость как рукой сняло. Собрав остатки сил, я одолела последний час пути.
Когда я добралась до города, уже наступила глубокая ночь. Я бесцельно бродила по тихому жилому кварталу, пока ноги внезапно не отказали. Тут же навалилась дикая боль.
Я опустилась на обочину, не в силах сделать больше ни шага. Вдобавок меня начали мучить голод и жажда. Я расплачивалась за чрезмерное усилие. В моём теле не осталось ни капли энергии.
Музыка, звучавшая в голове, внезапно стихла. От этой тишины мне стало невыносимо одиноко, и я сжалась в комок.
Мне хотелось попросить о помощи, но я не знала, к кому обратиться. Мимо иногда проходили люди — мужчины, возвращавшиеся с работы, или женщины с пакетами покупок. Но едва наши взгляды встречались, они тут же отворачивались и ускоряли шаг.
Если бы я заговорила первой, может, они бы и остановились. Но годы в изоляции сделали своё дело: у меня развилась боязнь людей. Я пыталась их окликнуть, но голос не слушался.
Да и если бы я кого-то остановила, как мне просить о помощи? «Ни о чём не спрашивайте и приютите меня»? Кто не сочтёт это подозрительным? Решат, что я просто сбежала из дома, сдадут в полицию, и меня вернут обратно.
Я долго сидела в оцепенении.
А потом подумала.
«А не умереть ли мне прямо здесь?»
Эта внезапная мысль показалась мне, измотанной до предела, очень заманчивой.
Та песня изменила меня. То, что вчера казалось естественным, сегодня стало пыткой. Я осознала своё положение. Умереть в большом мире казалось мне лучше, чем провести всю жизнь в той лечебнице.
Я хотела умереть человеком, а не рассадником вируса.
Через пару минут я окончательно решилась. Покончу с собой до того, как эти люди меня схватят. В отличие от лечебницы, здесь полно способов уйти из жизни.
Судьба мира меня не заботила.
Я смутно понимала, что исследования в том центре важны для человечества. И что без меня они невозможны. Но мне было плевать. Что мне до мира, в котором я ничего не теряю? Его гибель принесла бы мне скорее облегчение.
Я закрыла глаза и начала представлять свою смерть.
Единственное, о чём я жалела, — так это о том, что я никогда не знала любви. Сотрудникам запрещали общаться со мной, чтобы я оставалась эффективным «носителем». Один врач говорил, что это необходимо для сохранения моих свойств. Якобы гормоны, выделяемые при получении любви, могут всё испортить.
Дни рождения, Рождество, Новый год — всё это я праздновала в одиночестве. Когда мне хотелось кого-то увидеть, я подходила к зеркалу и улыбалась себе. Когда хотелось поговорить — шептала что-то в пустоту. Когда хотелось тепла — обнимала свернутое одеяло.
Я всегда мечтала, чтобы кто-то был рядом, но так никого и не встретила. Живя в «Обители любви», я умирала от жажды любви.
Если никто не мог мне помочь, мне хотелось хотя бы, чтобы меня пожалели. Чтобы кто-то пустил слезу, глядя на меня.
Но в этом мире не было никого, кто бы за меня беспокоился.
И тогда я заплакала сама за себя.
Я уткнулась лицом в колени и долго, тихо рыдала.
Прошло много времени.
Когда сознание начало путаться от усталости, кто-то меня окликнул.
Голос был спокойным.
— Ты в порядке?
Это не было галлюцинацией.
Кто-то сидел передо мной на корточках и заглядывал мне в лицо.
Я несмело подняла взгляд, но из-за слёз ничего не видела.
Протерев глаза руками, я наконец смогла разглядеть человека.
Это был молодой мужчина. На вид лет двадцать или чуть меньше.
У него были мягкие черты лица и какая-то хрупкая, почти женственная аура.
Когда мы встретились взглядами, он ободряюще улыбнулся.
Эта улыбка вмиг растопила мой страх.
Я интуитивно поняла: на этого человека можно положиться.
Вытерев слёзы рукавом, я набралась храбрости и сказала:
— Извините.
— Да?
— У меня есть к вам просьба.
Я знала, что это звучит безумно.
Молодой человек какое-то время молчал, пытаясь понять мои намерения.
Я не смела смотреть ему в глаза и опустила голову.
Наконец он поднялся.
Я испугалась, что он сейчас уйдёт, но это было не так.
— Встать сможешь?
Он протянул мне руку.
Мне так хотелось её пожать. Но я не могла.
Уже тогда моё тело было полно вируса. Врачи говорили, что он не передаётся по воздуху, но прямой контакт крайне опасен для окружающих.
Поэтому я встала сама.
Боль в ногах немного утихла.
Мужчина с облегчением улыбнулся и медленно пошёл вперёд, подстраиваясь под мой шаг.
— Моя квартира совсем рядом. Если станет трудно идти — сразу скажи.
Я молча кивнула. Боялась, что если заговорю, голос дрогнет.
— Я только переехал, так что тут ещё не прибрано, — извиняющимся тоном произнёс он.
В комнате действительно повсюду валялись коробки и оберточная бумага. Но этот беспорядок показался мне чудесным.
Это было в сто раз лучше той белой стерильной палаты.
— Так, сначала поешь? Или хочешь в душ?
— Хочу поесть, — тут же ответила я. Я была так голодна, что забыла о приличиях.
Он достал продукты из холодильника и ловко что-то приготовил. Еда была намного острее и насыщеннее той, что давали в лечебнице, но для изнурённого тела это было в самый раз.
Утолив голод, я спохватилась, что даже не поблагодарила его. Поспешно поклонилась и сказала: «Большое спасибо». Он только расплылся в улыбке: «Не за что».
Как и обещал, он ни о чём меня не спрашивал. Даже не поинтересовался, откуда я и как там оказалась.
Вместо этого он рассказал о себе.
— Я тоже когда-то убегал из дома. Был примерно твоего возраста. Уехал на поезде в далёкий город. Бродил ночью у вокзала, и ко мне подошла женщина. Спросила: «Тебе нужна помощь?» И я в отчаянии попросил: «Пустите меня переночевать». Она согласилась сразу. Я был так счастлив.
Он помолчал и добавил:
— Но не прошло и часа, как приехала полиция. Она тайком вызвала их. Меня вернули домой, родители долго ругались. Тогда я решил: когда вырасту и встречу такого ребёнка, я приючу его и ни о чём не буду спрашивать.
— Понимаете, я не... — я хотела сказать, что я не просто сбежала из дома, но он приложил палец к губам. Давая понять, что объяснения не нужны.
Я замолчала и послушно кивнула в ответ.
После еды на меня накатила чудовищная сонливость. Он предложил на выбор кровать или диван, и я почти без сознания рухнула на кровать.
«Одеяло пахнет так уютно», — подумала я и проспала двенадцать часов.
Проснулась я от солнечного света. Сначала не поняла, где нахожусь, но потом всё вспомнила. Мой спаситель мирно спал на диване.
Я села и посмотрела в окно. Оно было большим, и за ним расстилалось чистое синее небо. Только в этот момент я по-настоящему осознала, что сбежала.
Он не спросил моё имя. Вместо этого он спросил: «Как мне тебя называть?» Давая понять, что настоящее имя называть необязательно.
Наверное, стоило придумать псевдоним. Но искушение услышать своё имя из чьих-то уст было слишком велико, и я назвалась настоящим именем.
В лечебнице меня никто и никогда не звал по имени.
Когда он впервые произнёс «Юки», мои щёки покраснели до самых ушей. Было так непривычно, неловко и тепло, будто кто-то осторожно коснулся моего сердца.
— А как мне называть вас? — спросила я, скрывая смущение.
— Сота, — просто ответил он.
Я попробовала произнести это имя, и он тут же отозвался: «Да?» Это было так необычно — называть кого-то и получать ответ, что я повторила это несколько раз. Он терпеливо отвечал на каждый зов.
На завтрак были панкейки и кофе. В центре нам давали только пластиковые ловилки, так что я не знала, как управляться с ножом и вилкой. Я пристально следила за каждым движением Соты и повторяла за ним.
Было трудно, но панкейки оказались такими сладкими и мягкими, что у меня голова шла кругом. Горький кофе только подчёркивал этот вкус. Сота объяснил, что эта сладость — от кленового сиропа.
После завтрака он нерешительно спросил:
— Так, мне пора в университет. Что ты будешь делать?
Я облегчённо вздохнула. Боялась, что меня сразу выгонят, ведь мы договаривались только на одну ночь. Но Сота, похоже, собирался оставить меня здесь, пока я сама не захочу уйти.
«Какой же он добрый», — снова подумала я.
— Можешь остаться в комнате, но разве тебе не будет скучно весь день? — спросил он.
Я задумалась. Конкретного плана у меня не было.
— Я хочу посмотреть этот город.
— Есть что-то конкретное, что ты хочешь увидеть? — Сота умел задавать вопросы так, чтобы на них было легко отвечать.
— Нет. Просто хочу узнать, какой он — этот мир.
Сказав это, я поняла, что обычные люди так не говорят.
— Вроде экскурсии, значит, — Сота сам для себя всё объяснил, и я не стала его переубеждать.
Он о чём-то задумался, вышел на балкон с телефоном и кому-то позвонил. Кажется, он перед кем-то извинялся.
Вернувшись, Сота сказал:
— На самом деле я и сам хотел получше изучить этот город. Я ведь только переехал и ничего не знаю. Но ведь вдвоём веселее, чем одному, правда?
Я закивала как заведённая.
Когда мы выходили, я вспомнила слова той песни. У монстра было два желания.
И я озвучила одно из них:
— Сота, я вспомнила одну вещь.
— Да?
— Я очень хочу увидеть море.
Сначала врачи называли меня бессимптомным носителем. Я потом нашла это слово в словаре — это тот, кто заражён, но не болеет сам, хотя может заражать других.
Но это было правдой только в самом начале. Со временем вирус начал пожирать мою память.
Сначала я забыла имена родителей. Потом — их лица. Затем забыла дом, где выросла, родной город, и в конце концов — даже свою фамилию.
У забвения был простой закон: в первую очередь исчезало всё грустное и тяжёлое. Видимо, воспоминания о родителях были не самыми тёплыми. И я была рада, что мне больше не нужно об этом помнить.
Я приветствовала эту пустоту. В потере памяти была какая-то странная, порочная сладость. Ощущение, будто выбрасываешь ненужный хлам. Стоило мне найти неприятное воспоминание, как я вешала на него ярлык «ненужное», и вирус тут же его уничтожал.
С каждой потерей на душе становилось легче. Так я лишилась всего, что было до десяти лет.
Странно, но потеря памяти шла рука об руку с физическим увяданием. Чем больше я забывала, тем ближе была к смерти. Хотя правильнее сказать — чем ближе я была к концу, тем быстрее всё забывала. Врачи не говорили об этом вслух, но было очевидно: вирус убивает меня. Прошлой зимой я даже не могла встать с постели.
Этой весной мне внезапно стало лучше. Но я знала: это лишь предсмертная вспышка, как у гаснущей свечи. Моё тело было на грани разрушения.
Несмотря на временный прилив сил, забвение не прекращалось. Я понимала, что скоро забуду даже то, кто я такая.
Но одно я знала точно.
12 апреля 2010 года.
Воспоминание об этом дне я сохраню до самого последнего вздоха.
Это был день, похожий на сон.
Конечной точкой было серебристое море, сияющее в лунном свете. Мы сидели на парапете и слушали тихий шум волн.
В воздухе пахло солью.
Море оказалось намного больше, чем я себе представляла. Для меня, видевшей море только по телевизору, его масштаб стал ещё большим потрясением, чем сладость кленового сиропа.
— Как же красиво... — вырвалось у меня.
Я боялась, что Сота рассмеётся, но он только кивнул: «Да, очень».
Насмотревшись на волны, я легла на парапет и начала вспоминать этот день.
Сердце переполняло счастье. Столько всего «впервые»! Проснуться в чужой комнате, завтракать вдвоём, слышать своё имя, называть другого по имени, гулять по городу, подстричься в парикмахерской, купить одежду, поесть в кафе, гулять в парке, видеть уток и сакуру, есть мороженое, болтать ни о чём и смеяться, ехать на поезде и автобусе, видеть море и вдыхать его запах, смотреть на звёзды.
«Я больше не смогу вернуться назад», — подумала я. Я узнала слишком много. Узнала, какой должна быть настоящая жизнь. Почувствовала человеческое тепло. Если меня сейчас вернут в лечебницу, я сойду с ума через три дня.
На пустой платформе, ожидая обратный поезд, я снова вернулась к мысли о самоубийстве. Чтобы не дать им вернуть меня назад.
Теперь, после самого счастливого дня в моей жизни, этот выход казался ещё более заманчивым. Моя жизнь достигла пика. Сейчас я могла умереть просто как девушка, а не как инструмент.
Я была уверена, что Сота расстроится. Он такой добрый, что наверняка примет смерть почти незнакомого человека близко к сердцу. Для меня, прожившей жизнь в одиночестве, это было высшим утешением.
Сама мысль о том, что по мне будет кто-то горевать, дарила мне покой.
В это время объявили о приближении товарного поезда. Шанс. Если прыгнуть сейчас — всё закончится быстро.
Я глубоко вздохнула. Хотя мы были уже далеко от моря, мне всё ещё мерещился запах соли.
Я приняла свою смерть абсолютно спокойно. Буря внутри улеглась, настала полная тишина.
Я повернулась к Соте, поклонилась и сказала как можно естественнее:
— Огромное спасибо за всё.
Мне хотелось сказать намного больше, но огни поезда уже были рядом. Я повернулась к путям и начала обратный отсчёт.
Три.
Два.
— Юки.
Один.
— Пожалуйста, не делай этого.
Ноль.
С грохотом пронёсся товарняк. Ветер ударил в лицо, я зажмурилась. Десятки контейнеров пролетали мимо на огромной скорости. Когда последний вагон скрылся, налетел сильный порыв воздуха, а затем звук быстро затих.
Я стояла как вкопанная.
Когда тишина вернулась, Сота присел на скамейку и поманил меня рукой.
Я села на соседнюю скамью. Мне казалось, что сейчас он начнёт на меня кричать. И я была не против.
Но Сота молчал. Он не мог подобрать слов. Подперев подбородок рукой, он пристально смотрел на рельсы. Он пытался найти свои собственные слова, а не готовые формулы.
И это было так важно для меня.
Наконец он тихо произнёс:
— Прости.
Я совсем не ожидала извинений.
— За что вы извиняетесь? — спросила я.
Он снова замолчал, но на этот раз ненадолго.
— Я не уверен в своём праве тебя останавливать. Может, твой выбор был верным. Может, прыгнуть под поезд — это действительно единственно правильный выход для тебя.
Я задумалась над его словами об «единственно правильном выходе». Но ответа не нашла.
— Я почти ничего о тебе не знаю, — он повернулся ко мне. — Но проведя с тобой весь день, я понял: ты жила в ужасном месте. И ты отчаянно пыталась оттуда вырваться, верно?
Поколебавшись, я кивнула.
— Я довольно безответственный человек, — с грустной усмешкой продолжил он. — И если бы ты рассказала мне всё, я мог бы просто пожалеть тебя, понимая, что обычный студент ничем не может помочь. И это бы тебя только ранило. Наверное, поэтому я и не спрашивал ничего до этого момента.
Сота говорил предельно искренне.
— Так что выбор за тобой. Ты можешь положиться на меня, можешь вернуться в квартиру, делая вид, что ничего не произошло, или можешь прыгнуть под следующий поезд. У меня нет права тебе мешать.
Он замолчал, а потом добавил:
— ...Но если говорить о моих личных желаниях, то я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы ты доверилась мне. И не потому, что мне тебя жалко.
Он нежно улыбнулся и сказал:
— А потому, что ты мне нравишься как человек.
В тот миг я была так рада, что не прыгнула под поезд.
Я почувствовала капли слёз на руках и только тогда поняла, что плачу.
Я рассказала ему всё, что помнила. О лаборатории, о вирусе забвения, о своей жизни в качестве «рассадника». Мой рассказ был сумбурным и казался бредом, но Сота слушал очень серьёзно. Стоило мне начать, как слова полились рекой, и мы пропустили несколько поездов.
Прошло больше двух часов.
Когда я закончила, Сота долго молчал. Казалось, он обдумывает каждое моё слово.
Пришла последняя электричка, и мы сели в неё. До самой нашей станции Сота не проронил ни слова. Он даже не замечал моих взглядов.
Когда мы вышли из вокзала, он наконец заговорил:
— Юки.
— ...Да?
— Оставайся у меня столько, сколько захочешь. Хоть пять лет, хоть десять, хоть двадцать. — Он снова улыбнулся той самой светлой улыбкой.
— ...Спасибо большое, — прошептала я.
Никогда прежде я так не ненавидела свою особенность. Если бы не вирус, я бы бросилась ему на шею. Мне казалось, он бы не стал меня отталкивать.
По пути домой мы болтали о музыке.
Сота напел мне колыбельную, которую мама пела ему в детстве. Сказал, что под эту песню он всегда засыпает спокойно.
Когда я подхватила мелодию, он похвалил мой голос.
Я молилась, чтобы это счастье продлилось хоть немного дольше.
Через пару минут молитва была разбита.
Когда Сота вставил ключ в замок, я почувствовала опасность.
Это было звериное чутьё. В изоляции мои чувства обострились до предела. Я не слышала звуков и не видела ничего подозрительного, может, дело было в запахе.
Я поняла: в квартире что-то изменилось. Я крикнула: «Нет!», но было поздно. Они нас уже ждали.
Дверь распахнулась, и человек в чёрном повалил Соту на пол.
Я огляделась. Обойти одного я бы смогла, но из обоих концов коридора на нас уже бежали другие люди в чёрном.
Нас окружили ещё у входа в дом. Бежать было некуда.
Меня всё-таки возвращали в лечебницу. У меня закружилась голова, силы покинули тело.
Из палаты вышел ещё один человек. На нём не было формы, только свитер и джинсы. Я узнала его — это был врач, который всегда брал у меня анализы.
Врач посмотрел на прижатого к полу Соту, а затем подошёл ко мне.
— Ну что, нагулялась? — спросил он со скрытой злобой.
Я едва могла дышать от ужаса.
— ...Целая толпа ради одной девчонки, не слишком ли много? — Сота, корчась от боли, умудрился дерзко усмехнуться.
Врач сразу всё понял.
— Значит, ты ему всё разболтала.
Я опустила голову. Это было признанием.
Врач вздохнул:
— Только лишней работы добавила.
Я знала, что он задумал, и опередила его:
— Если вы что-то с ним сделаете, я больше не буду сотрудничать. Я убью себя. Прямо сейчас не выйдет — сделаю это позже. Я не шучу.
Врач усмехнулся:
— Думаешь, мы позволим?
— У меня получится. Обязательно получится.
Тогда он ледяным тоном произнёс:
— Значит, мы сделаем так, чтобы ты физически не могла покончить с собой. Нам не нужна твоя воля, нам нужен только твой организм. Пока ты жива — этого достаточно.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла — меня затрясло.
Врач, видя мою реакцию, ухмыльнулся:
— Впрочем, нам тоже не хочется калечить девчонку или убивать парня. Если можно решить дело мирно — мы только за.
Старый приём: сначала напугать худшим вариантом, чтобы следующий показался спасением.
— У тебя есть сила, которая поможет всё уладить, — он указал на Соту.
— Сотри ему память, — скомандовал врач. — Сделай так, будто вашей встречи никогда не было. Тогда мы его не тронем и простим тебе этот побег.
И тогда я поняла.
Наш короткий сон подошёл к концу.
Я опустилась рядом с Сотой.
Он посмотрел на меня и печально улыбнулся:
— Прости. Похоже, я ничем не смог тебе помочь.
Я покачала головой. Это было неправдой. За эти два дня он дал мне больше, чем я получила за всю жизнь.
Мне хотелось, чтобы наше прощание было светлым.
Я улыбнулась изо всех сил и сказала:
— Спасибо за чудесные воспоминания. Я никогда вас не забуду. А вы — забудьте меня поскорее.
Сказав это, я легонько поцеловала его в щёку. Чтобы передать вирус, хватило бы касания пальцем, но мне так хотелось сделать это. Хотя бы раз в жизни поцеловать кого-то.
— Прощай.
Я помахала ему рукой. Через секунду вирус начал действовать. Взгляд Соты остекленел, он замер. Под действием внушения его память начала разрушаться.
Сота потерял сознание. Один из людей в чёрном кивнул врачу.
Теперь эти воспоминания принадлежали только мне.
— Пошли, — бросил врач.
Я кивнула и пошла следом, не оборачиваясь.
Только эти воспоминания давали мне силы жить дальше. Я прокручивала те два дня в голове снова и снова, до мельчайших деталей. Вся остальная память меркла, но этот образ оставался чётким.
Чем ярче были воспоминания, тем невыносимее казалась лечебница. И эта боль делала образы ещё ярче. Это стало моей защитой.
Пока Сота живёт в этом мире, я не могу сдаться. Этот мир — место, где он живёт, сцена наших общих воспоминаний.
Я не дам ему погибнуть.
Сбежать снова я не пыталась — не хотела подставлять Соту. В прошлый раз его пощадили, но второй раз стиранием памяти дело бы не кончилось. Если я желала ему счастья, мне нужно было сидеть тихо. У него своя жизнь.
Одиночество больше меня не пугало. Я привыкла к нему за месяц.
Смерть тоже не страшила. Я уже пыталась убить себя тогда, на платформе. С того момента я чувствовала себя наполовину мёртвой. Жизнь и смерть стали для меня равнозначными.
Но всё же я не была до конца бесстрастной. По ночам, укрывшись одеялом, я предавалась запретным мечтам.
«А вдруг он меня не забыл?»
«Вдруг он ищет меня прямо сейчас?»
«Вдруг однажды он придёт и заберёт меня отсюда?»
«Вдруг он снова назовёт моё имя?»
Умываясь по утрам, сидя в библиотеке или принимая лекарства, я неосознанно напевала ту самую колыбельную. Я касалась губ пальцами, вспоминая тот поцелуй.
Где он сейчас? Что делает? О ком думает?
Неужели тот день стерся окончательно?
Прошла весна, когда мне исполнилось тринадцать, потом четырнадцать, а потом и пятнадцать. И я понимала: это моя последняя весна. Тело разрушалось. Из всей памяти осталось только имя: Юки. Имя, которое Сота произносил так нежно.
Я по-прежнему была единственным «носителем». Другие дети приходили и уходили (точнее — умирали), но никто не подходил врачам так, как я.
Меня берегли как величайшее сокровище. Пытались продлить мою жизнь хотя бы на секунду. С осени 2013 года я была постоянно подключена к капельницам, мне кололи десятки препаратов. Было множество операций. Я не могла даже сесть в кровати.
Из-за лекарств сознание было как в тумане, сон мешался с явью. Иногда я просыпалась и удивлялась, что Соты нет рядом, а потом вспоминала: «А, это был сон».
Весной 2013-го мне вдруг полегчало. Впервые за полгода я смогла побыть одна. Но мне уже ничего не хотелось, кроме как погружаться в свои мечты о Соте.
Память и чувства почти выцвели.
Ноги сами привели меня в библиотеку.
Там ничего не изменилось за полгода. Время будто застыло.
Я села за стол и закрыла глаза. Провела так несколько часов, то засыпая, то просыпаясь. Настали сумерки.
И вдруг это случилось.
Я почувствовала запах моря.
Это была галлюцинация. В горах не пахнет морем. Но это был тот самый запах из воспоминаний трёхлетней давности.
И этот запах сломал мою плотину. Одной памяти было мало. Я не хотела умирать в одиночестве. Я хотела снова прожить такой день, хотела любить и быть любимой. Хотела, чтобы кто-то прошептал: «Ты не одна». Хотела дожить до ста лет и увидеть весь мир.
Я плакала, и слёзы не кончались.
Через несколько часов я сбежала из лечебницы.
Я уничтожила память каждого, кто встал у меня на пути. Вирус слушался меня беспрекословно.
Я вышла через главный вход. У ворот стоял грузовик с продуктами. Я взяла пакет яблок, съела одно по дороге и пошла в город.
У меня была только одна цель: снова увидеть Соту.
Человека, который протянул мне руку.
Человека, который показал мне мир.
Человека, который научил меня теплу.
Я должна была сказать ему: «Спасибо, что нашёл меня».
В ту ночь мы встретились снова.
Это не было похоже на сцену из красивого сна.
Сота совсем меня не помнил. Он смотрел на меня как на незнакомку. Когда я спросила: «Вы меня не помните?», он только смутился. Я сама стерла его память, так что это было ожидаемо, но боль была сокрушительной.
И всё же Сота снова приютил меня. Похоже, я просто взяла его измором, но я была счастлива.
О том, что случилось три года назад, я решила молчать. Он бы не поверил.
Двадцатидвухлетний Сота был худее прежнего, а в глазах не было жизни. Он почти не улыбался и не разговаривал. Он забросил учёбу, ходил только на подработку, а ночами бесцельно бродил по улицам. Будто его душа наполовину исчезла.
«Тот Сота, которого я любила, исчез?» — думала я с горечью. Может, мне не стоило приходить? Может, я только испортила своё лучшее воспоминание?
Но потом я поняла: он всё тот же. Просто он заблудился в лабиринте своей жизни. И ему нужен был кто-то, кто поможет найти выход.
На этот раз настала моя очередь спасать его.
Сота тоже искал путь во «внешний мир», только в метафорическом смысле. Я начала делать для него то же, что он делал для меня три года назад. Помогала увидеть красоту мира.
И с каждым моим маленьким открытием жизнь Соты наполнялась красками. Через полмесяца он стал прежним.
Может, дело было и в вирусе — мы жили в одной комнате, и он наверняка вдыхал его частицы. Лишние мысли стирались, и ему становилось легче. Неважно. Главное — он вернулся.
Сота восстановился в университете и начал искать работу. Мы стали реже видеться, но он постоянно благодарил меня.
— Это всё ты, Юки.
— Если бы не ты...
— Ты меня изменила.
От этих слов я чувствовала себя на седьмом небе.
Я оставила в центре записку: «Дайте мне один месяц свободы». Похоже, они согласились, раз за мной никто не приходил.
Хотя я знала — они найдут меня в любой момент, если захотят. Просто выжидали.
Я ценила каждый день, как последний. Каждый вечер благодарила Соту, а он только смеялся: «Опять ты за своё».
Я ещё не знала, что такое любовь. Наверное, в лечебнице я бы никогда этого не узнала.
Но чувства к Соте были особенными. Ощущение тепла в груди при мысли о нём — как это назвать? Просто благодарность? Или что-то большее?
Может, это как запечатление у птиц. Первый человек, который увидел во мне человека. Неважно. Я не хотела в этом разбираться. Умереть, не зная любви, или умереть от неразделённой любви — одинаково грустно.
У Соты была Мика — девушка, с которой он был уже три года. Сейчас они были в ссоре, но она оставалась для него самым важным человеком. Когда он говорил о ней, он всегда тщательно подбирал слова.
Однажды я тайком посмотрела его фотографии. Там была Мика — красивая, естественная. На их общих снимках Сота улыбался так счастливо, как никогда не улыбался со мной.
Прошёл месяц нашей совместной жизни.
В тот дождливый день я встретила настоящую Мику.
Она была красавицей. Минимум косметики, простая одежда, но от неё исходило какое-то особенное сияние.
С её белого зонта капала вода.
Я сразу поняла — это она.
Мика замерла, увидев меня. А увидев Соту — взорвалась гневом. Они ушли разговаривать на улицу, и по лицу вернувшегося Соты я всё поняла.
Из-за меня он поссорился с самым дорогим человеком. Пока я здесь — они не помирятся. Я была для него просто «брошенным котёнком».
Пришло время уходить. Я не хотела быть обузой.
Я решила вернуться в центр. И то, что за Сотой приехали из этой компании, было даже кстати. Теперь у него была веская причина меня отдать — «ради спасения мира». Это легче, чем просто выставить меня за дверь.
Перед рассветом я собралась уходить. Вещей у меня почти не было, только дневник.
Оставалось только стереть ему память. Для этого нужно было его разбудить и дать установку забыть именно меня.
Сота спал на стуле у окна. Когда я подошла, он внезапно открыл глаза.
— Ты хочешь стереть мне память? — спросил он.
Я кивнула.
— Не бойся, я заберу только воспоминания обо мне. Остальное останется.
— Значит, ты умеешь стирать выборочно, — Сота грустно усмехнулся. — Похоже на магию.
Магия. Если он так говорит, значит, эта проклятая сила может быть чем-то романтичным.
Я наклонилась к его уху, чтобы произнести нужные слова.
Но в последний момент решилась на безумство:
— Сота, можно мне попросить об одном одолжении?
Голос дрожал. В обычное время я бы никогда этого не сказала, но момент прощания сделал меня смелее.
Три года назад я поцеловала его в щёку, и это воспоминание грело меня всё это время. Мне хотелось ещё хоть крупицу тепла. Всё равно ведь он всё забудет через минуту.
Но Сота покачал головой, даже не дослушав.
Я впервые услышала от него отказ. В груди закололо, на глазах выступили слёзы.
— Ха-ха, я просто пошутила... хотела тебя смутить... — я попыталась всё замять, но он снова покачал головой.
— Это не будет последним разом. Завтра и послезавтра я всё ещё буду рядом с тобой.
Я не понимала, о чём он.
Сота встал, потянулся и посмотрел на светлеющее небо.
— Я всю ночь думал. Выбрать тебя или мир? Конечно, мир — это правильный ответ. Ведь если мир погибнет, ты тоже погибнешь. Но я подумал — тебе-то что до этого? Почему ты должна приносить себя в жертву без всякой выгоды? Почему ты соглашаешься на это, даже когда твоё тело разрушено?
Сота протянул руку к моей щеке. Не касаясь, чтобы не рисковать своей памятью. Я закрыла глаза, чувствуя его тепло через воздух.
«Выгода есть, — подумала я. — Только ты об этом не знаешь».
— Поэтому я решил. Ты заслужила награду.
— Награду?
Сота улыбнулся так же, как три года назад. Протянул мне руку.
— Скажи своё самое заветное желание. Не просто каприз, а то, чего ты хочешь на самом деле. Я сделаю всё, чтобы его исполнить.
Моё желание.
Я хотела бы остаться так навсегда. Хотела бы обнять его, чувствовать его дыхание и ритм сердца. Но это было слишком опасно.
Поэтому я выбрала другое.
— Я... — я глубоко вдохнула. — Я хочу быть с тобой ещё хоть немного дольше.
Сота уверенно кивнул.
Так начался наш побег. Мы шли под светлеющим небом и болтали ни о чём.
Мы оба знали — у этого побега нет будущего. Нас всё равно найдут и вернут. Я умру в той лаборатории, а Соту наверняка посадят в тюрьму.
Счастливого конца не будет. Это просто короткий сон перед концом.
И всё же.
В этот самый момент я была самой счастливой девушкой в мире.