К восьмому дню я уже знал, с какого места лучше стрелять.
На привалах я выбирал камень покрупнее, шагах в тридцати от костра, и бил по нему, пока Марен не скажет, что завтрак готов, а Кай не оторвётся от разговора, чтобы посмотреть, сколько раз я попал. Тяга больше не прыгала в пальцах, как в первые дни. Она стала обычным напряжением — как когда натягиваешь хорошую тетиву на простом деревянном луке, только вместо стрелы появлялся сгусток света, и летел он туда, куда я целился, а не куда ему хотелось.
Три попадания из пяти. Камень был в сколах с одной стороны, будто кто-то долго бил по нему молотком и не особенно аккуратно. Иногда я думал, что оставляю после нас по дороге цепочку таких камней — каждый со своей отметиной, каждый на следующем привале, как метки для тех, кто пошёл бы за нами. За нами никто не шёл, но мысль мне нравилась.
— Хлеб там жёсткий, — говорил Марен у костра. — Не то чтобы плохой, но жевать долго.
— Почему жёсткий? — спрашивал Кай.
— Мука у них не та. С примесью.
— С какой примесью?
— С гречневой.
Кай обдумывал это какое-то время.
— Это не хлеб, — сказал он.
— Это то, что есть, — ответил Марен мирно. — Я туда не за хлебом ходил, а за запасами. Хлеб они пекут как умеют.
— Печь у них чинили?
— Печь у них каменная, она стоит сотню лет. Чинить её не надо.
— Значит, пекарь у них ленивый.
Последний сгусток ушёл в камень чуть выше, чем нужно, и рассыпался в воздухе ровной россыпью искр. Я опустил лук и пошёл к костру. Спор о хлебе, судя по всему, не закончится, пока Кай не признает какой-нибудь хлеб достойным, — а достойного хлеба в этой части мира пока не было.
— О чём спор? — спросил я, чтобы поддержать разговор.
— О хлебе, — сказал Марен.
— О пекарях, — поправил Кай.
— О том и о другом, — согласился Марен.
Он протянул мне кружку. В кружке было что-то горячее и пахло травами со вчерашнего склона. У Марена был свой способ обращаться с травами: он показывал, давал попробовать, и если мне нравилось, использовал снова. Эта, судя по цвету, была из тех, что горчили, но приятно.
Солнце поднялось над холмами, и воздух начинал прогреваться. Костёр догорал сам. Мы сворачивали лагерь по тому порядку, который сложился за эти дни: Марен тушит угли и прибирает, я складываю тюки и проверяю лук, Кай в это время сидит на камне и смотрит вдаль, пока мы не готовы. Медный, на сером камне, в утреннем свете он был красив как вещь из музея. Я ему об этом однажды сказал — он сделал вид, что не услышал, но потом весь вечер сидел на более выгодной стороне от огня.
Я перебросил тюк через плечо. Лук на месте, тетива натянута в пол-усилия, как учил Кай. Марен затоптал последние угли.
— Идём, — сказал Кай.
Тракт шёл вниз с пологих холмов, и к середине утра мы увидели посёлок.
Он лежал в неглубокой складке между холмами — две улицы крестом, десятка три домов, колодец посередине. Крыши были где соломенные, где из серой черепицы, и над одной-двумя уже тянулся дым: кто-то готовил завтрак. От главной дороги к посёлку уходила просёлочная, и по ней в обе стороны шли люди — с корзинами, с коромыслами, кто-то вёл козу на верёвке.
— Знаю эту деревню, — сказал Марен. — Раза три тут останавливался, последний раз года два назад. При корчме есть комнаты. Простые, но ночевать можно.
— А они чистые?
— Клопов не ловил. Остальное — как получится.
— Годится.
— Пополним запасы, переночуем. Следующая деревня — полный день пути.
Кай высунул голову из сумки за моим плечом, посмотрел в сторону посёлка, подумал и забрался обратно. На открытой дороге он ходил с нами, в деревнях предпочитал сумку: любителей поглазеть на дракона везде было больше, чем я думал в первые дни. За неделю я научился не оборачиваться на каждое «Смотри, смотри!» за спиной.
Мы спустились по просёлочной. Ближе к посёлку она расширялась и становилась такой, какой бывают деревенские улицы в начале лета: утоптанная, с засохшими колеями от телег, с сухой травой по обочинам, с куриным помётом, который никто уже и не замечал. Пахло печным дымом, навозом и — откуда-то — свежим хлебом. Пекарня или чей-то двор, я так и не понял.
Главная улица шла от въезда к колодцу и дальше к корчме — её было видно издалека по вывеске. По дороге стояли лавки: кожевник, зеленщик, старик продавал подшитые валенки прямо с табуретки у своего дома, хотя до зимы было далеко. У одной из лавок я увидел табличку: грубо нарисованная рука с лучами и надпись — «Руны помощи».
У лавки стояло трое. Женщина с ребёнком на бедре, старик с палкой и ещё одна — в стороне, будто ждала своей очереди и стеснялась мешать.
— …а мой-то всю зиму встать не мог, — говорила женщина с ребёнком кому-то внутри лавки. — А как взял, так за два дня на ноги. Сам дров наколол.
— Ну вот, — ответил мужской голос из лавки. — Я же говорил.
— Господь тебе здоровья, Орис.
Мы прошли мимо. Я обернулся на ходу — успел увидеть полки за открытой дверью, небольшие глиняные кругляшки с выбитыми знаками, аккуратно разложенные по рядам.
— Кай, — позвал я тихо.
— Плацебо, — ответил он из сумки. — Или что-то близкое к этому. Руны пустые, я чувствую отсюда. Торговец зарабатывает, и ничего более.
— Зарабатывает на чём?
— На том, что люди хотят верить.
— Это законно?
— Формально — у него товар, люди платят, со всем согласны. Как толчёный мел под видом лекарства. Не наказуемо, хоть и некрасиво.
Марен шёл чуть впереди и в сторону лавки даже головы не повернул.
— Корчма, — сказал он, кивнув дальше по улице. — Пойдём, займём место.
Марен остановился на полушаге — так, что я едва не налетел на его спину, — и посмотрел в сторону лавки Ориса, мимо которой мы только что прошли. Женщина, стоявшая в стороне, теперь подошла ближе к двери и считала монеты на ладони — медленно, перекладывая их пальцами по одной.
— Виса, — позвал Марен негромко.
Она подняла голову. Лицо у неё было усталое, с двумя глубокими складками у рта. Выглядела она на лет сорок, может, меньше.
— Марен. — Она быстро сжала монеты в кулаке. — Не ожидала тебя тут увидеть.
— Мимо шёл. Что у тебя стряслось?
Виса посмотрела на лавку, потом на свой кулак, потом на меня — коротко, оценивающе.
— Тарен болеет, — сказала она. — Третью неделю. Желтеет, почти не встаёт. Лекарь смотрел, говорит — проблемы с печенью. Велел травы пить, ждать. А в последний раз сказал, что уже не поможет.
Она перехватила кулак другой рукой и продолжила:
— Две недели назад взяли у Ориса руну. Четыре дня Тарен был как прежний — вставал, ел, разговаривал со мной, даже дров немного наколол. А потом опустился обратно, и хуже, чем было до того.
— И теперь — ты пришла за второй?
— Да, продали, что могли. Медь, кольцо моё, Ансино зимнее платье — ей к зиме всё равно шить новое. Половины не хватает. Орис сказал, добавит в долг.
— А платить чем, если не хватит потом?
— Вот и я думаю. — Виса снова посмотрела на меня, теперь дольше. — Он с тобой?
— Со мной, — подтвердил Марен. — Это Эд. Идём одной дорогой.
Марен полез в поясную сумку, достал несколько монет горстью и протянул ей.
— Возьми.
Виса глянула на его ладонь, потом на лицо. На секунду её кулак сжался сильнее — и тут же раскрылся. Она сложила монеты к своим.
— Спасибо, — сказала она. — Заходи вечером, если будешь ночевать в деревне. Я ужин приготовлю.
— Зайду.
Она пошла к лавке. Марен смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью Ориса, потом повернулся ко мне, слегка приподняв бровь в вопросительном жесте.
Я перевесил сумку поудобнее, и Кай в ней пошевелился — так, что я почувствовал его вес с другой стороны.
— Пойдём за корчму, — сказал я ему. — Мне нужно с тобой поговорить.
За корчмой был задний двор с поленницей и пустой телегой, оставленной у изгороди на колёсах. Дальше — огород, за огородом луг, за лугом холмы, и всё это в утреннем свете выглядело совершенно мирно, как будто мы зашли сюда не поговорить о мёртвой руне и больном плотнике, а просто передохнуть на траве.
Я снял сумку с плеча и поставил на край телеги. Кай выбрался сам и устроился на досках, сложив крылья. Марен остался в стороне, у изгороди — облокотился на верхнюю жердь и смотрел куда-то в сторону луга, ровно настолько, чтобы быть рядом, но не мешать.
— Ты можешь с этим что-то сделать? — спросил я Кая без предисловий.
— Могу.
— Сделаешь?
— Нет.
Я ждал продолжения. Его не последовало. Кай смотрел на меня так, как будто уже сказал всё, что собирался.
— Почему?
— Потому что я дракон и не могу вмешиваться в подобные дела.
— Мне от этого понятнее не стало.
— Это всё, что я могу сказать.
Я выдохнул. У изгороди Марен по-прежнему смотрел на луг, и по его спине было видно, что он слышит каждое слово и ни во что не вмешивается по собственному выбору. Сумка на телеге сползла набок, я поправил её машинально и пожалел, что у меня нет ничего, за что можно было бы ухватиться руками.
— Там человек умирает, — сказал я. — Женщина отдаёт последние деньги за руну, которая не работает. Ты это видишь, я это знаю. Ты можешь объяснить ей, сказать Орису в лицо, сделать что-то, чтобы это остановилось. Ты — можешь. Я — не могу. И ты говоришь «нет».
— Говорю.
— Кай…
— Эд. — Он впервые за разговор посмотрел мне в глаза. — Тысячу лет я живу среди людей. Кое-что я понял на своём опыте. Большую часть из этого я не буду тебе объяснять — не потому, что не хочу, а потому, что тебе это сейчас не поможет. У меня есть причины не вмешиваться. Они мои. Я их не обсуждаю.
От изгороди послышался голос Марена — негромкий, чтобы разговор не дошёл до жителей.
— Эд.
Я обернулся. Он отошёл от жерди и подошёл ближе, но не вплотную — встал шагах в трёх.
— У такого дракона, как Кай, наверняка есть веские причины. О которых нам с тобой знать не обязательно — и, скорее всего, знать будет хуже, а не лучше. Я не спорю с ним. И тебе не советую.
— То есть просто оставить всё как есть?
— Нет. — Марен покачал головой так, словно это было очевидно и обсуждению не подлежало. — Если ты хочешь помочь — помогай. Сам. У тебя есть руки, есть голова, есть дракон, который отказывается вмешиваться, но не отказывается быть рядом. Это уже немало.
Я посмотрел на Кая. Он смотрел на меня. И в этом его взгляде было что-то, что я до сих пор не умел читать, но уже начинал узнавать: готовность к следующему шагу, если я его сделаю.
— Хорошо, — сказал я. — Что мне нужно?
— Видеть то, что вижу я.
— Во что мне это обойдётся?
— Это будет серьёзная сделка. Крупнее всего, на что ты соглашался. Цена — потенциал владения мечом. Ты никогда не научишься им владеть. Ни длинным, ни коротким, ни парным — что бы ты ни брал в руку из класса мечей, оно будет в ней чужим. Навсегда.
— А лук?
— Лук твой, учись сколько хочешь. Меч — нет.
Я подумал об этом некоторое время. Меч у меня был один раз в жизни — деревянный, в детстве, и я дрался им с соседом во дворе. Никаких особых успехов. Взрослую жизнь без меча я представлял легко. Жизнь без помощи этим людям — нет. К тому же я ненавижу жуликов, которые наживаются на чужом несчастье.
— Согласен.
Кай просто прикрыл глаза на мгновение, и в моих ладонях стало жарко — не обжигающе, а именно жарко, как бывает, когда долго держишь кружку с чаем. Жар прошёл волной от запястий к кончикам пальцев и ушёл. Я сжал кулаки, разжал. Всё было в порядке.
— Готово, — сказал Кай.
— Я ничего не вижу.
— Ты и не смотришь. Сосредоточься. На мне пока не пробуй, всё равно не получится. Посмотри на Марена.
Он стоял в трёх шагах от меня и был — собой. Мужчина за шестьдесят, прямая спина, спокойные глаза, куртка с заплатой на плече. А потом что-то сместилось, как сдвигается резкость в подзорной трубе, и вокруг него проступило нечто.
Это было похоже на то, что я видел в играх, когда открывал окно навыков персонажа, только развёрнутое в воздух. Тонкая, почти прозрачная структура — десятки точек, соединённых нитями, расходящимися по ветвям и собирающимися в сгустки. Не плоская картинка или экран — объёмная сеть, которая сидела на Марене, как сидит на человеке его собственная тень, если бы тень умела быть многомерной. Я смотрел прямо на неё и одновременно видел самого Марена сквозь. Глаза привыкли быстро, как к новым очкам.
А потом я понял, что в этой сети ничего не горит.
Все точки были на месте, все связи целы — ни одного разрыва, ни одной дыры, ничего оборванного. Но каждый узел был пуст. Просто неактивен. Кажется, именно об этом говорил Кай.
— Вижу, — сказал я.
— Что видишь?
— Всё полностью. Ни одного живого узла.
— Это Марен, — сказал Кай негромко. — Не задерживайся. Посмотри на улицу.
Я повернул голову, и резкость сдвинулась дальше. На улице шли люди, и каждый тащил за собой свою собственную сеть — не такие полные, как у Марена, у кого-то совсем маленькие, у кого-то кусты вместо деревьев, но у каждого что-то горело. Тёплый свет, ровный, как свеча за тонкой бумагой. У женщины с коромыслом светилось три-четыре узла в одной ветви — видимо, по её работе. У старика с палкой, того самого, что стоял у лавки Ориса, светился один-единственный узел где-то в середине, и всё. Чёрные точки провалов были у большинства — где-то одна, где-то десяток, у кого-то больше. Это были потраченные. На что — я не знал и пока не хотел знать. Мне хватало того, что я это вижу.
— Нормально? — спросил Кай.
— Много информации. Но справляюсь.
— Попробуй на мне.
Я повернулся к нему. Кай сидел на телеге, медный, сложив крылья и выпрямив шею, и я сосредоточился на нём. Резкость поплыла — и ушла в никуда. Что-то там было, определённо было, но мой взгляд будто соскальзывал с него. Я попробовал ещё раз — и упёрся во что-то, что моя голова не умела прочитать.
— Всё как ты и сказал, ничего не вижу.
— И не увидишь. У меня нет дерева навыков в обычном понимании.
— А что у тебя?
— Неважно. Пойдём.
Мы вышли с заднего двора обратно на главную улицу. Марен шёл рядом, не обгоняя, и по тому, как он ни о чём меня не спрашивал, я понял, что он и так знает, как это выглядит со стороны.
Лавка Ориса была шагах в тридцати. Я решил не заходить внутрь — остановился у двери так, чтобы видеть торговца и полки одновременно, и использовал навык.
Орис был обычным. Дерево среднего размера, несколько мелких чёрных точек на периферии — где-то за навык, где-то ещё за какую-то бытовую мелочь. В центральных ветвях — ровное тёплое свечение, как у нормального живого человека, который ничего серьёзного в жизни не продавал. Ни одного крупного провала. Ни одной метки большой сделки.
А руны на полке — я перевёл взгляд ниже — не светились вовсе. Обычные кругляшки со знаками, и всё.
— Они пустые, — тихо сказал я.
— Пустые, — согласился Кай из сумки. — Идём к Тарену. Марен покажет дорогу.
Мы пошли дальше по улице и свернули в переулок. Дома здесь были поменьше и стояли теснее, и двор за дворовой стенкой начинался сразу от тропы. Марен шёл впереди, я за ним, Кай ехал в сумке.
— Сюда, — сказал Марен, кивнув дальше по переулку.
Дом Тарена стоял третьим с конца. Виса открыла на стук быстро — видимо, ждала, что Марен зайдёт, хотя и не думала, что так скоро. В глубине дома было темно: ставни прикрыты, пахло травами и чем-то кислым. Анса — я догадался, что это Анса — сидела у окна и шила. Подняла голову, посмотрела в нашу сторону, кивнула и вернулась к своему занятию.
— Он спит, — сказала Виса тихо. — Почти всегда теперь спит.
— Можно его осмотреть? — спросил я.
Она посмотрела на меня удивлённо. Потом на Марена. Он едва заметно кивнул.
— Зачем?
— Я могу видеть кое-что, чего не видит лекарь. Хотел бы посмотреть, прежде чем сказать тебе одну вещь.
Виса подумала секунду и пошла к занавеске, отделяющей дальнюю комнату.
Тарен лежал на низкой кровати, укрытый шерстяным одеялом до пояса. Лицо — жёлтое, кожа туго натянута на скулах, борода редкая, седина в ней неравномерная. На груди, поверх рубахи, лежала руна — та же глиняная кругляшка, что я видел на полке у Ориса, только со стёртой сверху краской от долгого ношения под тканью.
Я посмотрел на него вторым зрением.
Сеть у Тарена была — и в ней ещё горели узлы. Немногие, но горели — ровные тёплые точки, как у любого другого живого человека. Но от руны на груди через всё его дерево шёл вектор. Какой-то процесс. Узлы вдоль одной ветви гасли прямо у меня на глазах, один за другим, медленно, как догорают на ветру огоньки свечей в церкви, когда кто-то идёт и тушит их пальцами. Я видел, как дотлевает один, как меркнет следующий, как за ним темнеет третий. Не слишком быстро. Но непрерывно.
Это было непохоже на болезнь — она выглядела бы иначе, как темнота на всём сразу, рассеянная, не направленная. Это было из-за руны. Руна забирала его здоровье.
— Кай, — позвал я.
— Вижу, — ответил он из сумки. Тихо, так что слышал только я. — Такого не встречал. Руна откусывает от самого носителя. Оттого и даёт эффект — питаясь чужим временем, пока есть что забирать.
Я долго смотрел на медленный вектор, пока он не начал казаться мне частью обычного зрения — так можно смотреть на воду, пока не перестанешь отличать течение от дна. Потом я отвёл взгляд, и резкость сама собой вернулась обратно. Комната стала просто комнатой. Тарен — просто больным человеком на кровати.
Я вышел обратно в переднюю. Виса стояла у стола, сложив руки. Анса у окна отложила шитьё — смотрела на меня, не скрывая своего интереса.
— Виса, — сказал я. — Садись. Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Она села к столу. Я сел напротив. Марен остался стоять у стены, скрестив руки, — молча, чтобы было видно, что он при нашем разговоре, но ведёт его не он. Анса у окна, отложив шитьё на колени, следила за моим лицом.
— Руна, — сказал я. — Та, что у Тарена. Не даёт ему здоровья — она его забирает. Оттого он и ходил четыре дня: она брала у него вперёд, а потом брать стало больше неоткуда, и его отпустило обратно, только уже с тем, что она успела забрать. Вторую ты покупать не должна. Она его убьёт.
Виса смотрела на меня. Лицо у неё стало нахмуренным, как у человека, который услышал слово и пробует его на зуб — не то чтобы не верит, но и готов ответить.
— Ты откуда это знаешь?
— Я это вижу. Недавно научился. У нас с драконом была сделка сегодня утром.
Виса перевела взгляд на Марена. Вот тут я заметил, что в её глазах что-то сместилось — до этого она слушала меня как проезжего, а теперь смотрела так, будто на столе между нами впервые появилось то, что можно взвесить.
— Верно, — сказал Марен. — Дракон подтвердит. Я бы не привёл к тебе человека, который скажет такое не всерьёз.
Виса опустила взгляд на свои ладони на столе. Пальцы у неё были коричневые от работы, с жёсткими подушечками. Затем подняла взгляд, пытаясь сдержать слёзы.
— Я слышала про такие руны, — сказала она медленно. — От соседки. Она говорила, что одна женщина в Сельной три года назад купила у заезжего, и муж её…
Она остановилась. Анса подошла и села рядом с матерью, положила ей руку на локоть.
— Я не поверила, — закончила Виса. — Думала, это сплетни. А когда хоронили, решила, что дело в возрасте. Орис у нас давно, знахарит. Лечит людей. Травы у него настоящие, я сама покупаю который год.
— Травы, возможно, и настоящие. Руны — нет.
— А что тогда с Тареном?
— То, что есть. — Я достал из сумки руну, которую носил с башни. Положил на стол между нами. Простую с виду, серую, с тонкой насечкой по кругу. — Эту мы взяли в руинах имперской башни. Она не для торговли — когда-то в неё вложился человек. Настоящая работа. Она даст Тарену несколько месяцев. Навряд ли вылечит. Но даст время прибрать дела, увидеть Ансу, попрощаться так, как ты захочешь.
Её взгляд прошёлся по руне, затем по моему лицу и вновь вернулся к предмету на столе.
— Несколько месяцев…
— Да. Дракон говорит — три, может четыре. Зависит от вашего мужа.
— Сколько она стоит?
Я позвал Кая. Он высунул голову из сумки, чтобы Виса его увидела.
— На рынке — полсотни золотых, может шестьдесят. Но таких рун на рынке почти не бывает. Их не делают заново, их находят в старых местах. Продать её — значит неделю искать покупателя по большим городам, и не факт, что найдёшь. Тарену она сейчас нужнее.
Виса положила руку на руну осторожно, одним пальцем сначала, потом ладонью. Обменялась взглядами с дочерью. И на мгновение на её лице проступила тень улыбки.
— Я не знаю, как тебя благодарить, — сказала Виса. Голос у неё был спокойный, но в конце слова дрогнули. — Тарен очень хороший плотник. Хороший человек. Он строил половину домов на этой улице и ни одного не построил криво. Я думала, что всё. Вчера уже. А ты приходишь и кладёшь на стол…
Она замолчала и провела ладонью по лицу.
— Возьми, — сказал я. — И иди к нему. Нужно снять с него старую, а новую надеть.
Виса встала. Руна осталась у неё в ладони, зажатая до побелевших костяшек. Анса поднялась вместе с ней.
— Марен, — сказала Виса от занавески. — Вы сегодня у нас ночуете. Это не обсуждается.
— Хорошо, — согласился Марен.
Они ушли в дальнюю комнату. Я остался за столом и вдруг понял, что устал, и вышел на улицу подождать их на крыльце. Кай, решив, что они справятся и без него, перебрался ко мне на плечо.
На улице было светлее, чем в доме, и воздух после травяного сумрака комнаты показался мне преувеличенно свежим. Я сел на крыльцо. Кай разместился поудобнее у меня на плече и смотрел в сторону переулка, откуда мы пришли.
Марен вышел через несколько минут. Посмотрел на меня и коротко улыбнулся.
— Пойдём пройдёмся, — сказал он. — Пока они заняты делом.
На главной улице было всё так же обыденно, как и утром. Женщина с коромыслом прошла в обратную сторону. Старик с палкой по-прежнему был у своего дома, но теперь на скамье, а не стоял. Мы свернули к лавке Ориса.
Дверь стояла нараспашку. Изнутри тянуло сквозняком — где-то сзади тоже была открытая дверь или выставленное окно. На прилавке лежала перевёрнутая глиняная кружка и раскатившийся по доске высохший горох. Полки были пусты — не все, но те, где утром лежали руны. Остались травы в мешочках, связки сушёных кореньев под потолком и стеклянная банка с чем-то тёмным.
Марен заглянул внутрь. Постоял на пороге, осмотрелся, кивнул сам себе — и отошёл обратно на улицу.
— Сбежал, — сказал он. — Значит, понимал, что делает.
— Это хорошо или плохо?
— Зависит от того, чего ты хотел. Если крови, то плохо. Если чтобы перестал продавать тут, то хорошо. В другом месте, может, начнёт снова. Но дважды подумает перед этим.
Мы постояли у двери ещё немного, глядя на пустую лавку. Я ожидал, что почувствую что-нибудь явное — удовлетворение, раздражение, хотя бы «готово». Но не почувствовал ничего определённого.
Кай у меня на плече шевельнулся, переставил лапу.
— Пойдём, — сказал он.
Мы пошли обратно в сторону дома Висы. Солнце стояло уже высоко, и тени под стенами домов укоротились. Из одного двора пахло щами — видимо, кто-то варил с самого утра, и к полудню запах разошёлся по всему переулку. Где-то блеяла коза, настойчиво и скучно, как блеют козы, которых давно не выпускают.
По пути я разминал ладонь — ту, правую, в которую сегодня утром прошла волна жара. Сейчас всё было в порядке. Пальцы сгибались и разгибались как обычно. Я перестал разминать и опустил руку.
Ужинали мы у Висы в передней комнате, впятером — если считать Кая, который ел с подставки, поставленной ему на край стола, чтобы было удобно. Анса поставила её сама, без лишних слов, и Кай воспринял это как должное — сел и приступил к еде.
Щи у Висы были простые, густые, с обжаренной луковицей, которую она клала в миску уже после разлива. Хлеб она испекла утром, и он был лучше того, о котором Марен и Кай спорили на привале, — мягкий, с тёмной коркой. Кай это отметил вслух, и Виса наконец улыбнулась.
— В той деревне мука другая, — пояснила она. — Там в муку гречку добавляют для веса. У нас она чистая.
— Пекарь у них уставший, — вставил Марен.
— Пекарь у них жадный, — поправила Виса. — Я знаю его сестру, она живёт через дом от моей тётки.
Разговор пошёл о пекарях, потом о муке, потом о том, где в уезде лучшая ярмарка, и оттуда плавно ушёл в сторону плотницкого дела — Марен спросил, как Тарен начинал, и Виса рассказывала минут двадцать, пока Анса тихо собирала со стола. Тарен в дальней комнате спал. Руна была на нём. Виса сказала, что вскоре после того, как её надели, он открыл глаза и спросил про обед, и она плакала у занавески, чтобы не показать этого.
Анса улыбнулась ещё несколько раз за ужин. Первый раз — когда Кай попросил добавки щей и уточнил, можно ли чуть больше лука. Второй — когда Марен рассказывал какую-то старую историю про заказ, который ему делали в горной деревне, где платили за работу козами, и он возвращался оттуда с тремя козами, одной овцой и парой куриц, которых пришлось раздать по дороге, потому что они всё время разбегались.
Спать нас положили в задней комнате, отделённой от передней плотной занавеской. Две лежанки, одеяла; свечу Виса поставила на ящик у двери и сказала — если понадобится, есть ещё. Лёг я быстро. Кай устроился в ногах. Марен на соседней лежанке повернулся на бок, и через минуту уже спал.
Утром мы ушли рано. Виса и Анса проводили до порога. Виса отдала мне узелок с едой — хлеб, варёные яйца, кусок сала, две репы. Отдавала молча, потому что словами она уже вчера всё сказала, и дублировать теперь было бы лишним. Анса стояла рядом и смотрела так, как смотрят дети в восемнадцать лет, когда пытаются запомнить лицо, чтобы потом, когда-нибудь, узнать его в толпе.
За околицей тракт брал чуть в гору, потом снова выравнивался. Солнце поднималось с левой стороны, тени от нас ложились длинные и шли впереди, как идут впереди собственные тени, когда встаёшь против солнца. Кай забрался обратно в сумку — в пути он предпочитал сумку, на плече ехал, только если я просил или если ему самому хотелось посмотреть.
— Марен, — сказал я. — Далеко до следующего города?
— Дня три, если погода будет хорошей.
— А если нет?
— Четыре. Но погода будет отличной.
Кай в сумке фыркнул — он так делает, когда слышит что-то, что согласен признать достойным ответа, но не комментировать вслух. Марен сделал вид, что не заметил.