Чревоугодие
Глава 3 из 3
Настройки чтения
18px
1.8
1

Чревоугодие

Глава 3

Чревоугодие

(от лица Иды)

Пронзающий, как лезвие, луч света резко вырвал моё сознание из небытия. Я обрела способность видеть – но это было странное, призрачное зрение, лишённое власти. Я могла видеть, дышать, чувствовать, но моё тело – это тело было мне неподвластно, словно броня, скованная чужим движением.

Первое, что очаровало, обволакивая, атаковало моё восприятие – был аромат. Невероятный, многослойный, ликующий аромат: пряный, вкрадчивый шафран и перец, золотистый, хрустящий запах жареной корочки, приторно-сладкое дыхание карамели, сочная, бьющая через край свежесть фруктов и овощей, зелёный, пьянящий шлейф трав… Это был целый мир, пляшущий на грани обоняния.

Но в следующее же мгновение меня, словно ударом раскалённого железа в живот, поразил зверский, всесокрушающий голод. Это была не простая потребность тела. Это было живое, вязкое, удушающее чудовище – чувство ненасытной, пульсирующей бездны в самой глубине того, что я теперь ощущала. Дыра в самой душе, которую, как ни пытайся, не заполнить и не утолить. Отчаяние сковало меня ледяными пальцами.

Что это? Чьи руки?

Моё внимание, вынужденное и осторожное, упало на руки тела, в котором я заточена. Крупные, сильные, тяжелые мужские руки. Грубоватые пальцы, привыкшие к работе, кое-где отмеченные призрачно-белыми шрамами, как карта забытых битв. Этот мужчина, невозмутимый и сосредоточенный, заканчивал готовить ещё одно из своих, теперь как я знала, изысканных, безупречных блюд. Для кого?

Этот мужчина, юноша с сосредоточенным взглядом и тихим трепетом в пальцах, закончил своё творение — «Терновник страсти под лиловым небом». Блюдо представляло собой прихотливую, хрупкую конструкцию: ажурный шар из хрустящих нитей, внутри которого таилась тёмно-рубиновая, влажная сердцевина, возлежащая на облаке лилового пюре.

С идеальной, холодной точностью он посыпал композицию последней щепоткой фиолетового перца, взял тарелку и, сглатив предательскую дрожь в кончиках пальцев, вынес её из кухни.

Тихий гул голосов, смеха и звон бокалов встретил его в зале. Пространство было погружено в мягкий, тёплый свет, а в высоких окнах уже висела луна — тонкий, холодный серп, режущий бархат ночного неба, словно насмешливое эхо того самого лезвия света, что пробудило меня. Он пронёс блюдо мимо столиков, где сидели хорошо одетые гости, их тени плясали на стенах, а внимание на миг прилипало к шедевру в его руках. Но его шаг был направлен чётко.

Он подошёл к столику в глубине зала. Там сидела пожилая пара — мужчина с седыми висками в дорогом пиджаке и женщина с мягким, уставшим лицом. И между ними — она. Молодая девушка с волосами цвета осеннего пламени, собранными в небрежный, но совершенный узел. Она была красива той острой, отчуждённой красотой, что кажется холодной даже при свете свечей.

Пара оживилась, их лица озарились предвкушением. Они принялись есть, обмениваясь тихими, одобрительными репликами, погружаясь в вкус. Но девушка… Она сидела совершенно неподвижно. Её взгляд был устремлен куда-то в пространство за окном, на тот самый серп луны. Она не притронулась к прибору. Её изящные руки лежали на коленях. Она не отвергала блюдо — она его игнорировала с таким абсолютным, леденящим безразличием, что казалось, будто на её стуле — лишь пустота в форме человека.

Наш общий голод, тот зверский вакуум внутри, не взвыл на этот раз. Он схлопнулся, превратившись в тяжёлый, свинцовый шар на дне существа. Мужчина — Ян? Да, теперь я знала это имя — застыл на мгновение, наблюдая эту сцену. Ни тени обиды или разочарования не дрогнуло на его лице. Лишь глубокое, знакомое до тошноты опустошение, которое я почувствовала, как собственное.

Затем он плавно развернулся и отошёл от стола. Не к кухне. Он остановился в проёме двери, отделявшей светлый зал от сумрака служебных помещений. Прислонился к косяку, скрестив на груди те самые ловкие, гибкие руки. Его взгляд, напряжённый и пристальный, был направлен не в зал, не на гостей. Он смотрел сквозь стены, сквозь время, словно ожидая в этом молчаливом ожидании чего-то. Он ждал. А луна за окном плыла в чёрной воде неба, острая и безразличная.

«Какой уютный ресторан», — пронеслось во мне. Искреннее, почти детское изумление заставило на миг отступить ледяной ужас.

Зал был полон. Огромное количество интеллигентных, прекрасно одетых людей, чьи лица светились в мягком свете не от снобизма, а от истинного, тёплого радушия. От них веяло таким довольством, таким сытым покоем, что это ощущение, густое и сладкое, как мёд, окутало меня. И на один сокрушительный миг — тот зверский аппетит, разрывавший моё сознание в клочья, притих. Затаился, оглушённый этой волной человеческого счастья.

Со всех сторон меня обволакивал, манил, дразнил соблазнительный спектр ароматов. Шоколадно-винный шлейф соуса, дымная вуаль идеально прожаренного мяса, пьянящая гордость дорогих трюфелей. Будь моё тело со мной, я бы, кажется, заплакала от желания вкусить хотя бы крошечный кусочек каждого из этих совершенств. От этого гения, чьи руки я теперь украдкой делила.

Но чем дольше я наблюдала за этой идиллической картиной, тем сильнее нарастало чувство… омерзения. Оно подкрадывалось исподволь, как запах гнили, пробивающийся сквозь духи.

Все присутствующие гости в зале жадно, с каким-то методичным, почти ритуальным упоением поедали поданные им кушанья. Их изящные движения вилками и ножами были безупречны, улыбки — широки. Но я, лишённая тела и потому, быть может, обострённо чувствующая суть, видела не это.

Я видела, как их глаза, блестящие от удовольствия, на секунду замирали, становясь пустыми и жадными, когда лезвие ножа входило в плоть стейка. Я слышала, как под светской беседой прятался тихий, влажный звук пережёвывания — настойчивый, животный, бесконечный. Их радушие было не просто благодарностью. Оно было поглощением. Каждый кусок, каждый глоток вина они принимали не как дар, а как должное, как жертву, принесённую на алтарь их собственного благополучия. Их тепло было теплом сытых хищников, растянувшихся у огня.

И в центре этого пиршества стоял он — Ян. Прислонившись к дверному косяку, наблюдающий. Его неподвижная фигура была живым упрёком, чёрным штрихом на этой яркой картине. Он смотрел на них, этих уютно жующих людей, и в глубине его — нашей? — сущности тот усыплённый голод шевельнулся. Но теперь это была не ярость. Это было понимание. Он готовил не для того, чтобы их насытить. Он кормил дыру. Такую же ненасытную, как та, что сидела внутри него самого. Только их дыра была прикрыта шёлком, улыбками и деньгами.

Чем дольше это продолжалось, тем страшнее становилась картина.

Радушие испарилось, словно его и не было. Гости обезумели. В их глазах, секунду назад таких интеллигентных, вспыхнул ровный, тусклый огонь голода, лишённого всякого смысла. Изящные вилки и ножи превратились в примитивное оружие. Они бросались на последние куски, на чужие тарелки, на ближнего своего. Их движения утратили человеческую плавность, став резкими, угловатыми, хищными. А когда еда закончилась, началось нечто иное.

Тишину разорвал нечеловеческий визг. Не крик ужаса — а яростный, хриплый вопль атаки. И они кинулись друг на друга. Не в драке — в поедании. Костлявые пальцы впивались в предплечья, белые зубы вгрызались в щёки и плечи. Сочный хруст хрящей и влажный звук разрываемой плоти заглушили всё. С каждым мигом зал всё больше заполнялся ало-багровой кровью. Она пропитывала белоснежные скатерти, превращая их в мокрые, тяжёлые тряпки. Растекалась по полу тёмными, липкими лужами. Брызгала на стены и зеркала, слепя и искажая это кошмарное пиршество. Воздух стал густым и медным от её запаха.

Я содрогалась. Моя душа, заточённая в этой чужой оболочке, кричала от ужаса, не имея голоса. Я чувствовала каждое движение его мышц, каждый вздох его груди — и в них не было ни капли ужаса. Был восторг.

Ян стоял в той же уверенной позе, прислонившись к косяку. Его лицо, обычно сосредоточенное, теперь освещалось отблесками кровавого хаоса. На его губах играла тонкая, неспешная улыбка. Он не просто наблюдал. Он наслаждался. Каждым оторванным куском, каждым кровавым фонтаном. Это был конечный результат его кухни. И он был идеален.

«Что за отвратительное зрелище,» — просипела я мысленно, и это был слабый протест утопающего.

И он вздрогнул. Его наслаждённая улыбка на миг сползла с лица. Он резко оглянулся через плечо, в сумрак коридора за спиной. Его глаза, полные отражённого ада, метнулись по сторонам, выискивая источник. Никого. Лишь кровавый гул из зала. Он медленно вернул взгляд к бойне, и улыбка, ещё шире, ещё осознаннее, вернулась на его лицо. Решил, что это голос из толпы. Эхо безумия.

Но я уже не могла молчать. Ужас сменился леденящей, кристальной яростью.

«Слышь, урод! Я к тебе обращаюсь!» — мысль моя ударила в его сознание уже не шёпотом, а острой, колючей иглой. Я вложила в неё всю свою отвращённую мощь.

В зале творился настоящий хаос — грохот опрокидываемой мебели, рёв, хлюпанье. Его брови чуть дрогнули. Он провёл рукой по виску, будто отгоняя надоедливую муху, но взгляд его на мгновение потерял фокус. Он снова прислушался, но лишь к внешнему шуму. И снова погрузился в созерцание, отмахнувшись от внутреннего голоса как от помехи. Он не слышал слов. Но он уже почувствовал присутствие. Чужое. Незваное. Внутри себя.

А я, запертая в этой восхищённой плоти, смотрела на резню его глазами и знала: это только начало. Его пир только начался. И я была невольной свидетельницей за первым рядом.

И вдруг его взгляд, наш взгляд, выхватил её из кровавого вихря.

Она.

Та самая рыжеволосая девушка. Среди всеобщего хаоса, где всё превратилось в ревущее, дерущееся мясо, она сидела непоколебимо. Будто вокруг неё существовал невидимый, абсолютно тихий купол. Её стул стоял ровно, её платье оставалось безупречным, без единого кровавого пятна. И она смотрела. Прямо в глаза Яна. Её взгляд был ясным, острым и пустым — как поверхность озера в безветренную ночь, отражающая лишь холод звёзд.

Затем она встала. Медленно, с той же ледяной элегантностью, что и прежде. И пошла. Она шла сквозь толпу обезумевших существ, не ускоряя шага, не меняя траектории. Разъярённые тела налетали на неё, но, казалось, соскальзывали, отбрасывались невидимым полем. Она не отводила взгляда, не морщилась от брызг. Она проплыла через этот ад, как призрак сквозь стену, и остановилась в шаге от него.

Тишина её шагов была громче любого рёва.

Она посмотрела на его лицо, всё ещё искажённое наслаждением, и её тонкие губы чуть тронулись.

«Не вкусно.»

Фраза сорвалась с её губ спокойным, ровным, хладнокровным тоном. Ни осуждения, ни страха, ни даже интереса. Констатация факта. Окончательный, бесповоротный приговор.

И в душе Яна — в нашей душе — всё взорвалось.

Ярость. Бешеная, первобытная, от того, что его совершенство, его кровавый шедевр, осмелились оценить так презрительно.

Удивление. Ошеломляющее, леденящее, от её невозмутимости, от того, что она видела и осталась чиста.

Восторг. Тёмный, липкий, от этой новой, непостижимой сложности, от красоты её абсолютного безразличия.

И… азарт. Острый, как лезвие ножа. Ощущение новой игры. Нового вызова. Настоящего.

Этот вихрь чувств захлестнул его, затопив на миг даже удовольствие от зрелища. Его улыбка не исчезла. Она исказилась, стала опаснее, голоднее. Он смотрел на неё не как на гостя. Как на равного. Или как на добычу, достойную высочайших усилий.

А я, запертая в эпицентре этого урагана, поняла одну простую и ужасную вещь. Она была права. Это пиршество было отвратительным. И он знал это. И ему это нравилось. А теперь появилась она — и внезапно его ад показался ему недостаточно изысканным.

назадназад
1 2 3
в конецв конец