1 Часть. Гнездо Беркута
Подушки, набитые гусиным пухом, смялись под тяжестью Каллисто. Он пристроился на диване, сложив голову и изогнув шею на плечо. Излишняя мускулистость рыцаря требовала больше пространства, чем мог дать гостевой диванчик в кабинете. Такое положение тела сопровождалось неустойчивостью, которая не давала провалиться в глубокий сон.
Дремота обволакивала конечности плёнкой, безразличной к миру. Не чувствуя ни холода, ни жара, оказавшись в коротком иллюзорном состоянии успокоения после долгой верховой езды, Каллисто не видел снов, прокручивая в полусне решения свалившихся проблем.
Колючие домыслы резали веки, вынуждая преждевременно оставить отдых.
Существуют подозрения очевидные, требующие короткого расследования, которое при должной внимательности мог бы провести и пьяный Карлес.
Тщетность сложившегося фарса проявлялась в череде неприятностей, которые, словно раскаты грома, шли одна за другой. Каллисто вполне мог во сне увидеть украденные со стола письма. Мог бы простить прислуге похищение пары злотых и медяков. Воспитание прислуги женская работа.
Власть герцогини Хейл затмевала солнце в вопросах высокомерия, требуя непреклонного подчинения планам и правилам.
Печать орла она запрещала трогать без восхождения на титул, однако документы, претендующие на короткую именную монограмму, стопками скопились на столе.
У него рука отсохла ставить личную печать, лишённую всякого смысла для банков и совета министров. Они жаждали ответа от герцога, где бы он ни был и как бы ни доверял старшему сыну.
Отец, пропавший в походе, вероятно, не обрадовался бы, узнав, что в его отсутствие все приказы аккуратно перебирали, складывая по разным ящикам стола.
Афера, безопасная, как глиняное дно реки, осталась мечтой, раздуваемой усталостью.
Каллисто предпочёл бы обзавестись единоутробным братом, легко схватывающим важность общего дела, который отрёкся бы от титула в его пользу. Пять родственников, согласных войти в служение, и герцогский титул от императора можно получить уже через три месяца отсутствия главы.
Он почти ухватился за пленительную удачу во сне, ловя образы побед.
Герцог Хейл. Властитель юго-восточной части империи, благословлённый самим императорским мечом.
Раздался осторожный стук в дверь, едва нарушивший тишину.
— Господин, позвольте потревожить.
— Входи.
Каллисто лениво потянулся, замечая, как в дверях замялся служка с забавным именем Седрик.
— Говори. — Он закурил, небрежно используя керосиновую лампу вместо зажигалки.
— Лорд, мне было велено просить у вас помилования за дерзость. Больше не у кого просить о здравом подходе, ведь дело касается леди.
— Доктор опять просит денег? Его микстуры не совсем помогают, насколько я могу судить.
— Леди пришла в себя, — опасливо сообщил Седрик, заглядывая в глаза хозяину, боясь узнать реакцию.
— Какое облегчение. Чего же ты ждал?
— Я должен пояснить детали, чтобы не вводить вас в заблуждение, мой лорд.
Опасения стали чертой характера слуг, возросшей из многократного повторения одних и тех же запретов. Седрик трусливо преодолевал барьер:
— Моя матушка взяла всё в свои руки. Вопреки советам врача.
— Разберёмся. — Спокойно ответил Каллисто, отправляясь к сестре.
Вдоль коридора в целях экономии не горели магические лампы, предпочтение было отдано простым лампадам. У герцога были миллионы злотых, хватило бы на сотни тонн китового жира, но бережливая мадам Офелия скорее задушила бы всех транжир в доме, чем позволила комфорту проникнуть в стены дома.
Каллисто, отвыкший врезаться в узкие проходы, разделяющие пространство, шёл позади Седрика. Герцогский сын родился и вырос в просторных комнатах поместья, где огромные окна от пола до потолка впитывали свечение луны.
Хлюпающие шаги Седрика казались естественным дополнением к особняку, оттого и вызывали отвращение.
Вдовье Гнездо прокляли в момент возведения каменщики, которым заказали создать укреплённое поместье в скале. Отчаянные люди соглашались работать в глуши под руководством Офелии Хейл, экономящей на всём и дерущей слуг по делу и без.
Представить, что в качестве мести одна мстительная горничная отреклась от рекомендаций врача, дабы довести леди до черты, более чем реально.
Пробуждаемые в воображении картины яркими красками воссоздавали траурный марш, слёзы по умершей и отложенные из-за похорон обязательства.
Каллисто приготовился похоронить невидимого ребёнка.
Обмякшее девичье тело напоминало каменное изваяние, пляшущее безумный танец смертников, оставшийся барельефом на стенах храма.
Над ней склонилась горничная, чьё имя крутилось на языке, но никак не приходило на ум словом.
Ощупав лоб и шею, она потревожила бредящий сон. Высушенная до костей Лилиан заговорила, едва шевеля синими губами:
— Там чудовище… Мне нужно домой… Отпусти…
— Какое чудовище, милая леди? — Горничная с жалостью сложила брови, вытирая капли пота тряпкой. — Что там такое?
Седрик проявил самостоятельность, подвинувшись к Каллисто:
— Лихорадка прошла, но истощение дошло до необратимых последствий. Пожалуй, остаётся только надеяться, что леди сможет вернуться к былому благополучию. Так сказал доктор.
— И что ещё он сказал? — устало потирая переносицу, спросил Каллисто.
— От голодания и истощения неизвестно, что сталось с памятью и вниманием.
— Можно попробовать отпаивать леди не только чаем, — вмешалась пожилая горничная, вынося из спальни на подносе таз с тёплой водой.
Седрик поправил причёску, внимательно наблюдая за реакцией Каллисто, ища в нём намёк на ярость или злость. Однако тот спокойно позволил прислуге говорить.
— Я сварила говяжий бульон, добавила масла, чтобы вкуснее было. Вместо пустого чая смешаю молока с мёдом. Это куда сытнее чайных трав, мой лорд.
— Стоило исполнять самодеятельность до того, как она наглоталась яда.
— Я простая горничная, а не компаньонка, — вздохнула Нэн, и в тот же момент Каллисто вспомнил её имя. — Рано девочку от нянюшки оторвали, я бы позаботилась, да кого волнует моё мнение?
— С чего ты взяла, что это поможет? Она даже в себя не приходит.
— Господин, видит солнце, я давала леди кусочек хлеба, смоченный в воде, как советовал прошлый лекарь. Не пробуждает в ней это аппетита или сознания. А бульон… Он как вода, но сытный, не хуже супа для детишек.
— Детей не заставить есть суп, — усмехнулся Каллисто, погладив щёку сестры, — особенно Лилиан.
— Суп на вашей кухне готовят как положено. А я сделала как своим готовила: они в болезни тоже ничего не ели. — Шаркая по голому паркету, Нэн присела на колени у постели. — С ребёнком говорить нужно. Бросают как палку то тому, то этому доктору. Вы приглядитесь: когда мы говорим о хорошем, у леди реснички дрожат.
— Не замечал.
— Всё хорошо, мой лорд. Я, может, от яда детей не выхаживала, но отравление дикой ягодой видела. У леди духа больше, чем у многих мужчин. Смотрите, как скалится.
Действительно, Лилиан сжала зубы до скрипа.
— Вы уж позвольте мне заняться кухней, помочь леди. Дайте разрешение взять телячью грудинку. А то госпожа Джульетта против, говорит, это моя блажь.
— Иди, Нэн. Седрик, уволь врача, вызови другого.
Забеспокоившись, горничная покраснела; даже сквозь глубокие морщины, словно оставленные в запёкшемся тесте, проступила испарина.
— Спасибо, господин. — Нэн поклонилась ему, сгорбившись с хрустом. — О вашей доброте молиться буду.
Каллисто натянул на губы улыбку. Преданность слуг поощрять должна хозяйка поместья, иначе случится истерическая сцена. Герцогиня завалится в гневливую брань, присущую северянкам, проклиная все стержни, подпирающие уклад во Вдовьем Гнезде.
Предвкушая, как заткнёт её простым замечанием, украденным у простолюдина, он залился смехом. Какая глупость: баловать ребёнка до такой степени, что в попытке привлечь внимание рушатся границы разумного. Оставить сильный яд взбалмошной Лилиан, всё равно что подарить самоубийце верёвку.
— Мама, я так хочу домой…
— Я не твоя матушка. — Каллисто, уставший от скулящих интонаций, бережно провёл мокрой марлей по лбу сестры. — Тебе бы очень не хотелось встретиться с ней, да?
— Я не хочу умирать, — она на миг распахнула ресницы, несосредоточенно оглядевшись, — или я уже умерла?
— Живее всех живых.
Сомнамбулически вытянув ладони, она будто просила милостыню. Каллисто приложил её к стакану, вынуждая сделать пару глотков. Поддерживая за шею, он почти не чувствовал веса, словно схватился за двуручный меч.
— Скажи ещё что-нибудь, Лили. Я исполню все твои желания, только скажи.
Она стянула губы в конвульсивном движении. Узнаваемого звонкого голоса не раздалось, что несомненно огорчило Каллисто, который ради пары слов бросил мимолётный сон.
Драгоценное время можно было потратить на разбор писем или проведение расследования вместо попытки уловить в онемевшей Лилиан хоть что-то прежнее, живое.
— Окно!
Уловив неопределённый эмоциональный выкрик, Каллисто скользил взглядом по спальне, замечая закрытые створки окна. Небо, фиолетовое, безлунное, точно речная гладь, струилось шёлком сквозь стекло.
— Почему она так смотрит? — вполне разборчиво спросила Лилиан, едва раскрывая глаза. — Она следит за мной.
Каллисто вставил в рот сигару, попытавшись прикурить.
— Ты чудовище. Я ничего не сделала. Я не убивала её…
Скверна, вышедшая изо рта сестры, намочила вязкой густой кровью подушку.
Каллисто и сам находился между жизнью и смертью, когда приложил к ней зеркальце в ожидании доказательства, что то был не последний вздох. Глупое чувство одиночества, подозрительно похожее на страх, не нашло выхода.
Она дышала.
Сколько бы люди ни хотели выкорчевать из дворянских семей бастардов, они вопреки всякой силе Светлого Бога зарождались в чреве матерей, а затем выживали после родов. В самом уязвлённом состоянии находили способ напитаться молоком — ни больше ни меньше, просто чтобы выжить.
***
Седрик уже уронил клош с подноса, когда поднимался по лестнице в кромешной тьме. Опрокинутая тарелка супа стоила как треть его недельной зарплаты.
Новая порция бульона ароматно дымилась, напитывая коридор чудным ароматом. У Седрика почти потекли слюни от представлений, как он доест невостребованный завтрак леди. Даже низкое кощунство тронуло душу, когда он впервые попробовал ломоть хлеба с её тарелки. Просто смешно: в деревне люди едят говядину на свадебном пиру или после сбора урожая, а избалованная особа предпочла наглотаться горьких лекарств вместо того, чтобы набить желудок.
Голод и сердце идут разными дорогами. Седрик предпочёл бы заливать любое горе горячим супом, заедая ароматным сдобным хлебом, который размокал от слюны будто облачко.
Коридор тонул в темноте. Седрик шёл осторожно, глядя под ноги, поэтому Карлеса заметил не сразу.
— Мой лорд! — Тело механически согнулось в поклоне.
— Поздно поклоны раздаёшь. Я уже видел, как ты лижешь пятки Каллисто.
— Я не знал, что вы здесь.
— Это хорошо. А Каллисто знает, что я здесь?
— Не думаю, — ответил Седрик, избегая прямого взгляда на хозяина. — Вероятно, все убеждены, что вы отправились на запад с мадам…
Карлес молчал, не давая ему пройти. В темноте разглядеть выражение лица не удалось, исходил лишь тошнотворный сладкий аромат. Седрик, боясь тишины, добавил:
— Подать кофе в ваши покои?
— Нет, я поем с Лилиан.
— Но леди…
Он хотел было озвучить правду, то, что она тронулась, но, как и полагает верному слуге, вовремя остановился.
— Ты устал, Рик. Дай поднос.
— Я не устал.
Седрик замешкался, взвешивая, насколько уместно было дать лёгкий отпор лорду. Отдать поднос означало отказаться от работы, за которую добавили три медяка в неделю. Отказаться от воли господина означало ослушаться. Дилемму просто решил Карлес, вырывая поднос из рук.
— Устал, устал.
Услужливо поклонившись, Седрик ушёл, не оглядываясь. Страх стать невольным свидетелем весил больше, чем увольнение.
Карлес поднял пиалу с бульоном, принюхавшись. Стряпню Нэн он бы узнал из тысячи. Она всегда заботилась о том, чтобы дети не отказывались от еды. Выдумывала интересные рецепты, рассказывала сказки о голодающих феях, которые живут внутри человека. Накормить их можно, только съев всё, приготовленное с её печи.
Он ревностно смял цветок из салфетки. Должно же быть хоть что-то, что принадлежит ему и нянюшке безраздельно.
— Руки вверх! — Дверь он открыл плечом, врываясь без стука, словно императорский стражник в поисках изменников. — Пресвятой Светлый Бог… Тебя кто ограбил?
Осколки зеркала сверкали от слабого солнечного сияния, пробившегося через неплотные шторы. Лилиан марионетка со сломанными шарнирами, затаилась в углу.
В ней что-то переменилось. Пропала жадность бастарда, или же после отравления умерло не только тело. Ушла часть, заложенная Светлым Богом.
Она не повернула головы. Лишь отчуждённо глядела сквозь щель в шторах. Пальцы сжали ткань крепче — едва уловимый намёк, что сестра уловила вторжение.
— Я со всей братской заботой принёс тебе еду, — Карлес сел в кресло, придвинув поднос к ней.
Она повернулась, неестественно опираясь на стену. Кожа обтянула кости, обнажая посиневшие вздувшиеся вены. Длинные руки, как ивовые ветви, потянулись к одеялу, чтобы прикрыться. Странная изморозь покрыла ключицы и плечи, пряча под морозной вуалью свежесть молодого тела.
Изуродованное несчастьем лицо Лилиан отчасти было на его совести. Карлес старался угнаться за оправданием, но мысли никак не хотели ясно воплотиться.
— Что с тобой?
Она промолчала, прячась от любопытства под одеяло.
— Ты серьёзно дуешься из-за того, что я сказал тебе правду?
— Нет.
— Других слов не осталось? Или ты собираешься до заката империи вести себя как истеричная сука?
Оскорбление она проглотила, не вступая в язвительную борьбу.
— Никчёмное решение, — ответил он, бросая в неё ломоть хлеба.
Быстрое движение попытки побега не увенчалось успехом. Лилиан с грохотом завалилась на пол.
— Ах, чёрт!
— Ты хочешь, чтобы я извинился? Я не собираюсь извиняться. В том, что произошло, нет моей вины.
Она промолчала, безучастно глядя на осколки зеркала, раскиданные на полу будто огрызки парусины после кораблекрушения. Карлес наклонился, обхватив пальцами её подбородок. Между тонких бровей образовалась морщина, совершенно не подходящая молодости.
— Жить в неволе брака действительно ужасающая мысль. Мой ночной кошмар так и выглядит.
— Не смей меня трогать…
Карлес отбросил её лёгким движением. Рефлекс не сработал. Лилиан вновь упала. Ссадина неизвестного происхождения налилась новой кровью. Она с неопределённым ругательством уставилась на руку, на которую пришлось падение. Покачиваясь из стороны в сторону будто от боли, Лилиан провела пальцами по плечу. Бугор сустава выпирал не в ту сторону.
— Мне нужен доктор.
— Брось. Вывих не такая уж трагедия.
Лилиан покачала головой, стряхивая слёзы со щёк.
— Чертовски больно.
— Хуже не будет, — Карлес осторожно коснулся сестры, — уж потерпи.
Мышцы опухли и давили на сустав; с гниющей болью она провела не более минуты, но слабость, обдавшая тело, ускоряла время.
— Советую не кричать, — предупредил Карлес, проворачивая сустав под углом, — а сейчас будет хруст.
Лёгкий щелчок означал исцеление. Сустав вернулся в правильное положение.
— Неплохая работа.
В дверях застыл Каллисто, наблюдая за сценой лечения вместо того, чтобы вызвать лекаря.
— С каких пор ты освоил медицину?
— В отличие от вас двоих, у меня имеется диплом академии.
— В таком случае я был бы рад услышать академически красноречивое оправдание.
— Она упала сама, — ответил Карлес, нежно пригладив волосы Лилиан. — Стал бы я вправлять кости, если бы был виноват?
Каллисто медленно перевёл внимание с него на беспорядок, напоминающий потревоженный улей. Он переступил сломанную ножку стула, брезгливо скривившись. Он помог Лилиан встать на ноги, отнюдь не из любезности. Дрожь не дала ей удержаться. На сей раз брат крепко придержал за талию, усаживая на перину.
— Как погляжу, состояние улучшилось.
— Ага, — Карлес взял с тарелки сыр, — хоть запрягай.
— Я с вами никуда не пойду, — упёрлась она несуществующими рогами.
— Конечно, не пойдёшь. Ты и шагу ступить не можешь.
— Карлес прав. Никаких путешествий, пока не прибудет отец.
— Отец? — глупо повторила Лилиан, ухватившись за лацкан пиджака Каллисто. — Где он? Когда он придёт?
— Всё хорошо. — Хором ответили братья. — Он обязательно вернётся.
— А я? Я смогу вернуться домой?