Тишина

Крыша…

Юки поднимался сюда каждую ночь уже почти два года. Это место стало его секретом. Единственным местом, где ни от кого не нужно прятаться, не к чему готовиться.

Он толкнул тяжёлую металлическую дверь — она поддалась с тихим скрипом, к которому он давно привык, — и вышел на плоскую крышу девятиэтажки. Ночной воздух был прохладным. Юки прошёл к своему обычному месту — у самого края, где невысокий бортик служил спинкой, — расстелил старый плед и лёг, запрокинув голову.

Небо было ясным. Звёзды рассыпались по нему неровными горстями. Юки не знал названий большинства созвездий — знал только Большую Медведицу, потому что её показала мама, когда он был совсем маленьким, — но это никогда не имело значения. Он просто смотрел.

Здесь дышалось иначе. Внизу, в городе, в школе, дома — везде было слишком много звуков, слишком много глаз. А здесь — только небо.

Из внутреннего кармана куртки он достал маленький потрёпанный блокнот и ручку с выцветшим узором из мелких звёздочек. Мама подарила её на день рождения три года назад, сказав тогда что-то вроде «раз ты так любишь звёзды, пусть будет и на ручке». Юки не расставался с ней с тех пор.

Он открыл блокнот на середине — там были неровные наброски созвездий, какие он видел за эти два года, даты рядом с каждым рисунком, иногда пара слов.

Сегодня он ничего не рисовал. Просто лежал, слушал редкие звуки города внизу — далёкий гул машин, чей-то смех из окна, лай собаки — и смотрел вверх, пока веки не начали тяжелеть.

Домой он спустился около полуночи, стараясь не шуметь на лестнице.

Утро началось так же, как и все другие.

Будильник должен был зазвонить в семь, но Юки выключил его за минуту до сигнала — рука сама привыкла к этому времени.

Квартира у них была небольшая — две комнаты, тесная кухня, где помещался только маленький стол на двоих, — но Юки она нравилась именно за это.

— Доброе утро, — сказала мама, когда он вышел на кухню, уже одетая для работы, разливая чай по кружкам.

— Доброе, — тихо ответил он, садясь напротив.

— Опять на крышу ночью лазил?

Юки не удивился вопросу — мама знала о его привычке уже давно и никогда не запрещала, только иногда напоминала, чтобы он не забывал куртку потеплее.

— Ага, — коротко отозвался он, размешивая сахар.

— Холодно ведь уже. Октябрь.

— Не холодно.

Мама тихо усмехнулась и не стала спорить.

Юки любил эту тишину. Она не давила, не требовала ничего заполнять. Дома он мог быть каким угодно медленным, каким угодно молчаливым — и никто не смотрел на него так, будто с ним что-то не так.

В школе всё было иначе.

Дорогу до школы он всегда выбирал одну и ту же — не самую короткую, зато ту, где меньше вероятность столкнуться с одноклассниками. Свернуть в переулок между домами, обойти детскую площадку стороной, перейти дорогу на другую сторону, если впереди мелькала знакомая школьная форма. Наушники он надевал не ради музыки — плеер в кармане часто даже не был включён, — а чтобы иметь повод не услышать, если кто-то вдруг решит окликнуть.

Никто, впрочем, обычно и не окликал.

В классе Юки садился на последнюю парту у окна — место освобождалось само собой каждый год, будто никто особо на него и не претендовал. Он доставал учебники, тетради, ручку — ту самую, со звёздами, — раскладывал всё ровно перед собой и старался привлекать как можно меньше внимания.

— Юки, — назвала его учительница на втором уроке, и он вздрогнул чуть сильнее, чем следовало бы, поднимаясь с места, чтобы ответить.

Голос вышел тише, чем он хотел, но, кажется, этого хватило — учительница кивнула, и он снова сел, чувствуя, как тепло приливает к ушам от того, что несколько секунд весь класс смотрел именно на него.

На перемене к нему потянулась соседка по парте — попросить ластик, — и он молча протянул, стараясь не встречаться взглядом, а после весь урок физики просидел, чувствуя странное, необъяснимое волнение из-за этого мимолётного, ничего не значащего контакта.

К обеду Юки, как обычно, выждал момент, когда столовая начинала пустеть — минут через десять после начала перемены, когда основная толпа уже расхватала еду и разбрелась по столам компаниями, — и только тогда спустился вниз. Взял поднос, сел за самый дальний стол у окна, спиной к залу, и ел быстро, глядя перед собой.

Вокруг раздавался смех, кто-то звал друг друга через весь зал, стучали подносы, скрипели стулья. Юки давно перестал вслушиваться в это — звук становился просто фоном, как шум дождя. Он не думал о том, что мог бы сидеть с кем-то ещё. Он доел, отнёс поднос и поднялся обратно в класс раньше звонка, чтобы снова оказаться на своём месте у окна, пока туда ещё никто не вернулся.

День прошёл так же спокойно, как и начался.

Домой он возвращался тем же окольным путём, что и утром, только в другую сторону.

Мама пришла с работы почти одновременно с ним, и вечер прошёл в том же спокойном, немногословном духе, что и утро.

— Как в школе? — спросила она, пока он резал овощи для ужина, а она разогревала суп.

— Нормально, — ответил Юки, не отрываясь от разделочной доски.

— Ничего интересного?

Он на секунду задумался, будто действительно перебирая день в поисках чего-то, достойного упоминания, но так и не нашёл ничего и просто покачал головой.

— Нет. Всё как обычно.

Мама не стала выспрашивать дальше.

К десяти вечера мама пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Юки полежал ещё немного, дождавшись, пока в соседней комнате погаснет свет, а потом тихо поднялся, оделся потеплее — как советовала мама, — взял плед и блокнот и вышел из квартиры.

Крыша, как и всегда, была пуста.

Юки поднялся по знакомой лестнице, толкнул дверь и вышел в прохладную темноту. Небо сегодня было особенно чистым. Он расстелил плед на привычном месте, лёг, устроил голову на сложенных руках и позволил себе выдохнуть.

Юки прикрыл глаза, слушая далёкий гул города, и почти задремал, когда позади скрипнула та самая тяжёлая дверь.

Он вздрогнул и резко сел.

Звук шагов приближались со стороны лестницы. Юки замер, сердце застучало быстрее, чем ему хотелось бы признавать. За два года никто ни разу не поднимался сюда, кроме него самого. Это место было его — единственным местом, которое принадлежало только ему, — и мысль о том, что сейчас оно перестанет быть таким, ударила по нему сильнее.

Из темноты появился силуэт — парень примерно его роста, в лёгкой куртке нараспашку, с растрёпанными волосами. Он не сразу заметил Юки — сначала просто вышел на середину крыши, задрал голову к небу и издал тихий восхищённый выдох, кажется, совершенно не подозревая, что он здесь не один.

Юки узнал его смутно — где-то видел, может, в коридоре, может, в параллельном классе, — но имени вспомнить не смог. Да и не пытался особо. Всё, что он чувствовал в эту секунду, — острое, почти паническое желание исчезнуть.

Он тихо поднялся, стараясь не издать ни звука, свернул плед в комок, прижал его и блокнот к груди и, пригнувшись, начал отступать вдоль двери.

Парень — Юки был почти уверен, что он до сих пор не заметил его, — сделал несколько шагов вперёд, продолжая смотреть вверх, что-то тихо пробормотал самому себе, кажется, восторженное.

Юки этим воспользовался. Не оглядываясь больше, он проскользнул за угол к двери.

Он не узнал, заметил ли его тот парень вообще.

На следующий день в школе всё шло привычным чередом — до самого обеда.

Юки, как обычно, выждал момент, когда одноклассники разошлись из класса кто куда, и остался один за партой, доставая из рюкзака контейнер с обедом, который мама собрала утром.

Он как раз открыл крышку контейнера, когда дверь класса резко распахнулась.

— О! — раздался громкий, удивлённый голос.

Юки вздрогнул так сильно, что чуть не подавился рисом, который только успел положить в рот. Закашлявшись, он поднял взгляд — и обомлел.

В дверях стоял тот самый парень с крыши. Тот же растрёпанный вид, только теперь при свете дня Юки мог разглядеть его лицо — открытое, с широкой, почти детской улыбкой, которая, кажется, появлялась на нём куда чаще, чем хмурость.

Парень шагнул в класс, разглядывая Юки с нескрываемым любопытством, будто узнал в нём что-то.

— Это же ты! — сказал он, тыча пальцем почти прямо в его сторону. — Ты вчера был на крыше!

Юки замер, всё ещё откашливаясь, и почувствовал, как внутри всё сжимается от того самого ощущения, которого он боялся больше всего, — что сейчас его начнут разглядывать, задавать вопросы, смеяться. Что он выдал себя, свой секрет, своё единственное убежище — и теперь оно уже не принадлежит только ему.

Он готовился услышать насмешку. Может, «что ты там делал один», может, «странный какой-то». Готовился к тому, что придётся как-то оправдываться, объяснять то, что даже сам объяснить толком не мог.

Но парень вместо этого подошёл ближе, придвинул соседний стул и сел напротив…

— Тебе нравятся звёзды?!