Свет

Вопрос повис в воздухе, и Юки не сразу нашёл в себе силы на него ответить.

— Тебе нравятся звёзды? — повторил парень, чуть склонив голову набок.

Юки сглотнул, всё ещё чувствуя, как колотится сердце после испуга. Он смотрел на этого парня и не понимал, что происходит.

— ...да, — выдавил он наконец.

Слово вышло едва слышным, но, кажется, этого хватило. Лицо парня тут же расплылось в широкой улыбке.

— Я так и знал! — сказал он с такой искренней радостью, — Я вчера тоже туда поднялся, случайно совсем. Не мог уснуть, вышел на балкон, а оттуда вижу — дверь на крышу приоткрыта. Ну и думаю, дай гляну, что там.

Юки молчал, не зная, что на это ответить.

Парень, не дожидаясь ответа, отодвинул соседний стул и сел напротив.

— Кстати, я Хару, — сказал он, протягивая руку через парту. — А тебя как зовут?

Юки посмотрел на протянутую ладонь, — Хару, — и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Обычно в такие моменты он делал вид, что не заметил жеста, отворачивался, находил повод избежать контакта. Но сейчас, под этим прямым, ждущим взглядом, отвернуться почему-то не получалось.

— Юки, — сказал он тихо и, помедлив, всё же пожал протянутую руку.

— Юки, — повторил Хару и снова улыбнулся. — Красиво. В честь зимы назвали?

— Не знаю, — честно ответил Юки. — Мама никогда не рассказывала.

— А я вот в честь весны, — Хару без всякого стеснения указал на себя большим пальцем. — Хару. Мама говорит, я родился прямо в тот день, когда снег растаял. Первый тёплый день после зимы.

Юки промолчал, не зная, что на это ответить. Разговор шёл слишком быстро, слишком легко — так, как никогда не шли его разговоры с другими людьми. Обычно он тщательно продумывал каждую фразу, взвешивал, стоит ли отвечать вообще, — а сейчас слова Хару просто лились сами собой, не требуя от него ничего, кроме того, чтобы слушать.

— Так что ты там делал? — спросил Хару, снова возвращаясь к теме крыши, и облокотился на парту, приблизив лицо чуть ближе — На звёзды правда просто смотрел? Один?

— Да, — коротко ответил Юки, опуская взгляд обратно на контейнер с рисом, который давно остыл.

— И часто так?

Юки замялся.

— Каждую ночь, — сказал он тихо.

Брови Хару взлетели вверх от удивления, но в этом удивлении не было ни капли осуждения — только ещё больший интерес.

— Каждую?! — переспросил он, и в голосе прозвучало восхищение. — Ты серьёзно каждую ночь туда лазишь смотреть на звёзды? Это же... это очень круто, чес слово.

Юки поднял взгляд, не понимая, шутит ли Хару или говорит серьёзно. Но лицо напротив оставалось абсолютно искренним.

Это было настолько непривычно, что Юки на секунду забыл, что вообще нужно как-то реагировать.

— А что ты там делаешь? — продолжал расспрашивать Хару. — Просто смотришь? Или там ещё что-то?

Юки покосился на рюкзак, где лежал блокнот с набросками созвездий, и почувствовал, как щёки начинают гореть. Рассказывать о блокноте казалось ещё более личным, чем признаться в самих ночных вылазках, но что-то в открытости Хару подталкивало его хотя бы попробовать.

— Иногда рисую, — сказал он наконец, очень тихо, глядя куда-то в сторону. — Созвездия. В блокнот.

— Покажешь? — тут же спросил Хару.

Юки замер. Старая тревога вдруг вернулась с новой силой.

— Нет, — сказал он резче, чем хотел, отодвигая контейнер и поспешно закрывая крышку. — Мне... мне нужно идти.

Он начал собирать вещи в рюкзак — торопливо, роняя ручку, которую тут же поднял сам, не дав Хару даже пошевелиться, — и поднялся из-за парты, стараясь не смотреть в сторону Хару, который так и остался сидеть, чуть склонив голову, явно не ожидавший такой резкой смены настроения.

— Эй, — окликнул Хару. — Всё нормально?

— Да, — соврал Юки, забрасывая рюкзак на плечо. — Просто... дела.

Он почти дошёл до двери, когда голос Хару догнал его снова.

— Приходи сегодня на крышу, если что! — сказал он громко, ничуть не смущаясь того, что в классе, помимо них, было ещё несколько человек, которые тут же обернулись на голос. — Я тоже приду!

Юки не ответил. Он вышел из класса, чувствуя, как горят уши, и быстрым шагом направился в сторону туалета — единственного места, где в этот момент можно было остаться действительно одному.

Остаток дня прошёл обычно.

Юки пытался сосредоточиться на уроках, но мысли то и дело возвращались к разговору за партой. Никто раньше не разговаривал с ним так. Обычно люди либо вовсе не пытались, либо, столкнувшись пару раз с его молчанием, быстро теряли интерес и оставляли его в покое.

Хару, кажется, не собирался терять интерес.

Мысль об этом вызывала странное, двойственное чувство. Крыша была его убежищем именно потому, что там никто не мог до него добраться. А теперь один человек уже узнал про неё, узнал про блокнот, узнал, что он ходит туда каждую ночь.

К последнему уроку Юки поймал себя на том, что несколько раз украдкой оглядывался в сторону, где сидел Хару — тот весело болтал с кем-то из одноклассников, смеялся, размахивал руками, рассказывая что-то, — и всякий раз поспешно отводил взгляд, стоило Хару хотя бы на секунду повернуться в его сторону.

Он не знал, пойдёт ли сегодня на крышу.

Дома вечер прошёл как всегда — тихий ужин с мамой, короткие фразы про школу, про погоду, про то, что нужно бы уже разобрать зимние вещи. Юки отвечал невпопад, думая совсем о другом, и дважды мама с лёгким беспокойством спрашивала, всё ли у него в порядке.

— Всё хорошо, — говорил он каждый раз, и, кажется, действительно не врал — просто не находил слов, чтобы объяснить то смятение, что творилось внутри.

К десяти вечера, когда в квартире погас свет, Юки долго лежал в кровати, глядя в потолок и слушая, как где-то за окном шумит редкая на ночь дорога. Он думал о том, стоит ли вообще подниматься сегодня наверх. Может, лучше пропустить один раз. Может, Хару забудет про это к утру, найдёт себе других людей, с которыми интереснее, — и тогда всё вернётся на свои места, крыша снова станет только его, и не нужно будет ничего бояться.

Но чем дольше он лежал, тем сильнее становилось тянущее, почти физическое желание всё же подняться туда.

Около одиннадцати он наконец сдался — тихо оделся, взял плед и блокнот и вышел из квартиры, стараясь не шуметь.

Дверь на крышу была приоткрыта — так же, как вчера.

Юки замер перед ней на несколько секунд, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться быстрее обычного.

Хару сидел прямо посередине, запрокинул голову к небу, обхватив колени руками. Услышав шаги, он тут же обернулся, и лицо его засветилось такой неподдельной радостью, что Юки на секунду забыл, как дышать.

— Пришёл! — сказал Хару, вскакивая на ноги. — Я думал, не придёшь, если честно. Ты так быстро убежал сегодня.

Юки остановился в паре шагов, не зная, куда деть руки и взгляд.

— Извини, — тихо сказал он. — За то, что тогда.

— Да брось, — Хару отмахнулся с такой лёгкостью, будто и не вспоминал об этом весь день. — Я просто рад, что ты пришёл. Смотри какое сегодня небо чистое.

Юки медленно подошёл ближе, но остановился на некотором расстоянии, не решаясь сесть слишком близко. Расстелил свой плед чуть в стороне и опустился на него, глядя не на Хару, а вверх, туда, где действительно, как и вчера, звёзды казались особенно яркими.

Несколько минут они молчали. Это молчание было совсем не похоже на дневное.

— Знаешь, — заговорил наконец Хару, всё ещё глядя вверх, — а я вообще не думал, что кто-то ещё сюда поднимается. Тем более каждую ночь.

— Никто и не поднимался, — тихо ответил Юки. — Ты первый.

— Правда? — Хару повернул голову в его сторону. — Значит, мне повезло.

Юки не нашёл, что на это ответить, и просто продолжил смотреть на небо, чувствуя, как постепенно внутреннее напряжение начинает отпускать.

— А то созвездие видишь? — спросил вдруг Хару, вытягивая руку куда-то в сторону. — Вон то, похожее на ковш.

— Большая Медведица, — тихо сказал Юки. — Единственное, что я точно знаю.

— О, а я вообще ни одного не знаю, — рассмеялся Хару. — Просто нравится смотреть. Красиво же.

— Красиво, — согласился Юки, впервые за весь разговор позволив себе едва заметную улыбку.

Они проговорили ещё немного — про школу, про то, что Хару только в этом году перевёлся в их класс, потому что семья переехала в этот район; про то, что Юки живёт здесь всю жизнь и до сих пор помнит, как впервые поднялся на эту крышу. Разговор шёл медленно, без спешки, с долгими паузами, которые больше не казались Юки неловкими.

Ближе к полуночи Хару, зевнув, поднялся на ноги и потянулся.

— Пойду, наверное, — сказал он, отряхивая куртку. — Завтра рано вставать. Но я ещё приду, ладно? Если ты не против.

Юки посмотрел на него снизу вверх, всё ещё не до конца веря, что этот разговор действительно произошёл, что кто-то — впервые за столько времени — сам захотел вернуться сюда ради него, а не просто случайно оказался рядом.

— Ладно, — тихо сказал он.

Хару улыбнулся — той самой широкой, тёплой улыбкой — и, махнув на прощание рукой, скрылся за дверью на лестницу.

Юки остался один, лёжа на пледе под тем же самым небом, что и всегда, — только сегодня оно, кажется, выглядело чуть иначе. Не потому, что звёзды изменились. А потому, что впервые за долгое время рядом с ним, пусть и недолго, побыл кто-то ещё.

— Он сияет ярче звёзд… — прошептал Юки. — Хочу так же.