Прошло два дня, а Ник всё ещё не мог перестать думать о ней. Он прокручивал в голове каждое её слово, каждую интонацию, пытаясь понять, что именно в ней его так зацепило. Может быть, её смех? Или то, как она смотрела на него, будто видела что-то, чего не видели другие? Он сидел на кухне своей маленькой квартиры, пил остывший кофе, который сам же и сварил, и чувствовал, как внутри разрастается странное, щемящее чувство. Он знал, что она не вернется. Такие люди не возвращаются — они появляются как метеоры, сжигают всё вокруг и исчезают в неизвестности. Ник уже привык к этому. Он привык никого не ждать.
Но в тишине его квартиры, где только старый холодильник гудел да часы тикали на стене, он снова и снова слышал её голос. «Ты смотришь куда-то внутрь себя», — сказала она. Это было слишком точно. Слишком близко к правде. Он ненавидел, когда кто-то заглядывал в его душу без спроса, но почему-то её проницательность не злила, а скорее согревала, как будто она увидела что-то, что он сам старался не замечать.
А потом пришло уведомление в Инстаграме. Он сидел в кровати, листая ленту, когда увидел запрос на подписку. В аватарке была та самая улыбка, и сердце Ника пропустило удар. Он принял запрос, и вслед за этим пришло сообщение.
«Привет, волшебник. Твое сердечко до сих пор греет мне душу. Смотри, что я нащелкала сегодня».
Он открыл её страницу и провалился в другой мир. Её фотографии были не просто снимками — это была поэзия, застывшая в черно-белых тонах. Вот лужа на мостовой, в которой дрожит неоновая вывеска, и кажется, что город плачет красками, что каждый цвет в этом мире — это эмоция, которую он не может выразить словами. Вот старуха у подъезда с пакетами, полные овощей, и в её глазах, снятых крупным планом, виднелась целая жизнь — с её радостями, потерями, надеждами. Вот бездомный кот, сидящий на лавочке, смотрит на людей с таким достоинством, будто он король этого двора. Ник пересматривал снимки по нескольку раз, замечая детали, которые упустил сначала.
— Это потрясающе, — написал он.
«Правда? А ты умеешь смотреть. Это редкий дар».
Он начал отвечать голосовыми. Сначала нерешительно, запинаясь.
— Эли, — сказал он в микрофон, глядя на снимок ночной улицы, — на этом фото город боится одиночества. Ему кажется, что самый страшный монстр — это тишина.
«Ого, — ответила она голосовым, и в её голосе слышалось искреннее удивление. — Ты описал мою работу лучше, чем я сама могу. Ты понимаешь, что я чувствовала, когда нажимала на кнопку спуска. Ник, это пугает и одновременно заставляет чувствовать себя... увиденной. Ты не представляешь, как редко такое случается».
— Я не понимаю, — честно признался он. — Я просто говорю, что вижу. Может быть, я вижу не то, что ты хотела показать.
«Ты видишь именно то, что я хотела сказать. Это и есть талант».
Ник усмехнулся в темноту комнаты. Ему казалось странным, что кто-то называет его талантливым за то, что он просто смотрит по сторонам. Он всегда считал, что все люди видят одно и то же — просто некоторые молчат, а некоторые говорят. Но Эли говорила так, будто он сделал что-то особенное. И это ощущение — быть особенным для кого-то — было новым и немного пугающим.
Они болтали вечерами. Она присылала ему фото заката, он — снимки заваренного кофе. Она — свои руки, сжимающие чашку с чаем, он — записи в блокноте. Постепенно разговоры становились всё более личными. Он узнал, что она профессиональный фотограф, живёт съёмками и мечтает о персональной выставке. Она узнала, что он бросил университет, потому что «кофе не предает, в отличие от людей».
— Ты не хочешь рассказывать, что случилось? — спросила она однажды вечером, когда за окном уже стемнело, и только свет от экрана освещал его лицо.
Ник задумался. Он никогда не рассказывал эту историю целиком. Только обрывками, только самыми сухими фактами, чтобы отвязались. Но почему-то сейчас, лежа в кровати и слушая её тихое дыхание в динамике, он почувствовал, что может сказать чуть больше.
— Я учился на архитектора, — начал он медленно, подбирая слова. — Второй курс. У меня была девушка. Лера. Мы вместе поступили, вместе снимали квартиру, планировали будущее. А потом она сказала, что устала от моего «вечного поиска смысла», что я слишком много думаю и мало делаю. Она ушла к моему другу. Одногруппнику. Тот, с кем мы вместе пили пиво и обсуждали проекты, вдруг стал её новым «правильным выбором». А я — ошибкой.
Эли молчала. Ник слышал только её дыхание, и это молчание было тёплым, не осуждающим.
— Я бросил университет на следующий день, — продолжил он. — Не потому, что не мог на них смотреть. Просто понял, что всё это время я строил не свои стены. Я строил стены для неё. А когда она ушла, эти стены стали моей тюрьмой.
«Ты злишься на неё?» — спросила Эли тихо.
— Нет, — ответил Ник и сам удивился этому. — Я злился. Сначала очень. Думал, что она предала всё, что между нами было. Но потом я понял, что она просто выбрала себя. И я тоже должен был выбрать себя. Я просто не знал, как это делается.
«Ты выбрал себя, когда ушёл из университета».
— Я выбрал побег, — усмехнулся Ник. — Это разные вещи. Побег — это когда ты бежишь от проблемы. А выбор — когда ты идёшь к чему-то новому. Я пока не знаю, куда я иду. Я просто стою на месте и смотрю, как мимо проходят люди.
«Но ты смотришь внутрь себя. Это тоже путь. Медленный, но правильный».
Ник замолчал. Слова Эли отозвались в нём чем-то тёплым, как первый глоток кофе холодным утром.
— Ты странная, — сказал он с улыбкой.
«Почему?»
— Потому что ты умудряешься найти хорошее даже в том, что я сам считаю провалом.
«А ты умудряешься не замечать, что ты на самом деле бриллиант, а не провал. Просто у тебя слишком много граней, и ты смотришь только на одну — самую тёмную».
— Откуда ты знаешь, какая у меня грань? Ты меня почти не видела.
«Я видела твои глаза, Ник. В них такая глубина, что можно утонуть. И я почти утонула».
Он почувствовал, как кровь прилила к щекам. Хорошо, что в комнате было темно, и никто не видел его смущения.
— Эли, — сказал он, меняя тему, чтобы скрыть волнение. — А ты? Ты всегда была фотографом?
«Нет. Я начала снимать, когда умерла моя бабушка. Она была единственным человеком, который верил в меня. Когда она ушла, я поняла, что у меня не осталось никаких доказательств того, что я вообще существую. Фотографии стали моим способом говорить с миром. И с собой».
— Я никогда не думал об этом так, — признался Ник. — Для меня фотография — это как остановить время.
«Именно. Остановить время, чтобы успеть понять, что ты чувствуешь. Мир слишком быстрый, Ник. Мы бежим, не замечая, как теряем себя. А камера позволяет остановиться. Посмотреть на одну точку и сказать: вот он я, вот моя эмоция, вот мой момент».
Она говорила, и Ник слушал с закрытыми глазами, представляя, как она сидит где-то в своей комнате, окружённая фотографиями, и говорит ему самые важные вещи.
— Ты не хочешь рассказывать, что случилось? — спросила она снова, когда они уже обсуждали его прошлое.
— Не сейчас, — ответил он. — Может быть, когда-нибудь.
— Я подожду, — сказала она просто. — Я могу ждать.
И это «я могу ждать» прозвучало так легко и естественно, что Ник почувствовал, как внутри отпускает какая-то давно зажатая пружина. Словно она взяла его боль в свои руки и сказала: «Я посижу с ней рядом, не бойся».
— Эли, — сказал он однажды вечером, когда за окном шёл мелкий нудный дождь. — Скажи мне что-нибудь о себе. Что-то, что ты не рассказываешь другим.
Она помолчала несколько секунд. Было слышно, как она вздыхает, как где-то на заднем плане играет тихая музыка.
«Я боюсь дождя. Не потому, что он мокрый, а потому что он стирает следы. Мне кажется, что когда идёт дождь, мир может исчезнуть. И все люди, которых я люблю, могут испариться вместе с лужами».
— Но ты фотографируешь дождь, — удивился он, открывая глаза и глядя в потолок. — У тебя так много снимков с мокрым асфальтом, с каплями на стёклах.
«Именно поэтому. Если я фотографирую дождь, значит, я его контролирую. Если я делаю его частью искусства, он перестаёт меня пугать. Это как приручить монстра — посадить его в клетку из плёнки».
— Ты приручила много монстров?
«Всех, которых смогла найти. Но есть один, которого я пока не могу поймать».
— Какой?
«Одиночество. Оно слишком большое. Его невозможно уместить в кадр. Оно всегда где-то за пределами объектива».
Ник долго молчал, переваривая её слова. Ему казалось, что она говорит не просто о себе — она говорит о них обоих. Об этой странной связи, которая возникла между ними через экраны и голосовые сообщения.
— Ты очень смелая, — сказал он наконец. — Ты умеешь превращать страх в силу.
«А ты умеешь говорить правильные вещи. Опасный ты человек, Ник».
Он улыбнулся в темноту своей комнаты, чувствуя, как тепло разливается по груди.
— Я не опасный, — возразил он. — Я просто честный.
Эли рассмеялась, и этот смех прозвучал в динамике как перезвон колокольчиков.
«Честность — это самое опасное оружие, — сказала она. — От неё нет защиты. Когда ты честен, ты снимаешь с человека всю броню, а он даже не успевает понять, что остался голым перед тобой».
— Значит, я голый? — усмехнулся Ник.
«Ты? Нет. Ты стоишь в доспехах, но они прозрачные. Я вижу каждую твою трещину, каждый шрам на этом доспехе. И знаешь что? Мне нравится то, что я вижу. Ты не пытаешься казаться целым. Ты просто есть. И это самое красивое, что я видела за последние годы».
Ник перевел дыхание. Это было слишком честно в ответ. Он вдруг понял, что давно не чувствовал себя таким живым. С каждым её сообщением он словно заново учился дышать.
— А ты, Эли? Ты пытаешься казаться?
В наушниках повисла пауза. Было слышно только её дыхание, тихое и ровное.
«Я пытаюсь казаться той, кого не жалко потерять. Если я буду лёгкой, то когда я исчезну, никто не заметит. Никто не будет страдать. Понимаешь? Я не хочу быть причиной чьей-то боли. Лучше быть тенью, чем раной».
— Я понимаю, — сказал Ник и почувствовал, как его голос стал хриплым. — Но я бы заметил. Я бы очень заметил, если бы ты исчезла. Ты уже стала для меня не тенью. Ты стала светом.
«Ник...»
— Я знаю, это звучит глупо. Мы знакомы всего ничего. Но ты пришла ко мне во сне, Эли. Я не шучу. Я проснулся и помнил твой голос. А я не помню голосов. Я их забываю через минуту. А твой — нет. Он звучит у меня в голове как музыка. Понимаешь? Как самая важная мелодия, которую я не могу выкинуть из головы.
Она молчала так долго, что Ник уже испугался, не оборвалась ли связь. Но потом услышал, как она выдохнула.
«Я тоже тебя помню, — тихо сказала она. — Я помню, как ты смотрел на меня в том кафе. Как будто я была единственным человеком в комнате, и все остальные просто стёрлись. Это... это пугало. Но я хочу, чтобы ты знал: я боюсь не дождя. Я боюсь, что люди, которых я люблю, однажды увидят меня настоящую и отвернутся. Поэтому я показываю им чёрно-белый мир. Там безопасно. Там нет красного — цвета боли, и нет синего — цвета тоски. Только градации серого, чтобы никто не догадался, что внутри у меня настоящий пожар».
Ник откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он чувствовал, как каждый её звук отдаётся в нём электрическим током.
— Тогда покажи мне этот пожар, — сказал он. — Я не боюсь огня. Я всю жизнь в нём живу. Мой внутренний мир — это пепелище, Эли. И если ты позволишь, я с радостью сгорю вместе с тобой, чтобы снова научиться разжигать угли.
«Ты правда хочешь увидеть? Не чёрно-белый город, а мой? ».
— Я хочу увидеть тебя, Эли. Настоящую. Без фильтров. Без чёрно-белой маски. Я хочу увидеть твой красный, синий, жёлтый — все цвета, которые ты прячешь.
«Тогда завтра в полдень. То же кафе. Только не опаздывай. И, Ник...»
— Да?
«Возьми с собой что-нибудь цветное. Хотя бы один предмет. Я хочу попробовать. Ради тебя. Попробовать снова увидеть краски. Не в объективе, а в жизни ».
Ник открыл глаза и посмотрел на старый красный шарф, который висел на спинке стула. Он не надевал его уже года три. Он купил его когда-то вместе с Лерой, и после их расставания шарф стал символом того, что он не может отпустить прошлое. Но сейчас Ник вдруг понял — он готов отпустить.
— Договорились, — сказал он. — Я принесу цвет. Я принесу целую радугу, если ты захочешь.
«Спокойной ночи, волшебник».
— Спокойной ночи, Эли.
Он выключил телефон и долго сидел в темноте, чувствуя, как внутри него разгорается что-то новое. Что-то, чему он не мог дать названия. Это было похоже на надежду, но надежда была слишком хрупким словом. Это было что-то большее. Это было ожидание чуда.
А чудеса, как он знал, не приходят к тем, кто сидит и ждёт. Они приходят к тем, кто делает шаг в черно-белый мир с красным шарфом в руках.
Ник уснул с улыбкой, впервые за долгое время не думая о том, что проснётся один. Ему снилась Эли — не чёрно-белая, а живая, с рыжими волосами, развевающимися на ветру, и с глазами, в которых горел тот самый пожар, о котором она говорила.
А на столе осталась недопитая чашка кофе. И красный шарф, ждущий своего часа.
«Конец второй главы»