Первые шаги дались ей с трудом — не столько из-за крутизны подъема, сколько из-за вязкого, липкого страха, который, казалось, скопился в утреннем тумане и теперь оседал на плечах, на ресницах, на языке. Деревня у подножия горы Сэкирэй встретила Софию молчанием. Не тем мирным, сонным молчанием предрассветного часа, а другим — внимательным, оценивающим. Дома, приземистые и темные, смотрели на неё маленькими окнами, словно старики, которые не спешат выходить на крыльцо, но уже знают о чужестранце всё. Собаки не лаяли, петухи не кричали, даже дым из труб не поднимался, хотя воздух был достаточно холодным, чтобы дыхание вырывалось изо рта белыми облачками.
«Они знают, — подумала София, и эта мысль не была ни страшной, ни утешительной. — Они знают, куда я иду и зачем».
Она шла по единственной улице — на самом деле, просто расширенной тропе между двумя рядами покосившихся заборов. Под ногами хрустела галька вперемешку с палой листвой. Запах здесь был другой: не тот железнодорожный, пропитанный углем и машинным маслом, а глубокий, земляной, с примесью древесного дыма, сушеных трав и чего-то неуловимо сладкого — может быть, поздних яблок, гниющих где-то в садах. Этот запах был бы уютным, если бы не его плотность. Он словно обволакивал, пытался удержать, замедлить её шаг.
У последнего дома, что стоял чуть на отшибе, ближе к началу горной тропы, она заметила старуху. Та сидела на низкой скамье и перебирала какие-то сухие корешки в деревянной миске. Пальцы её были скрючены артритом, но движения сохраняли странную, завораживающую плавность. София замедлила шаг, поймав на себе взгляд выцветших, почти бесцветных глаз. В этом взгляде не было ни враждебности, ни любопытства — лишь спокойное, почти ритуальное узнавание. Словно старуха ждала именно её, и вот, дождалась.
— Здравствуйте, — тихо сказала София, сама не зная зачем. Возможно, чтобы разбить эту плотную тишину, которая начинала давить на уши.
Старуха не ответила. Вместо этого она медленно, очень медленно подняла руку и указала в сторону горы. Тропа начиналась сразу за её огородом — узкая, каменистая, теряющаяся в зарослях багряного папоротника. София проследила за жестом и кивнула, скорее себе, чем ей. Когда она снова перевела взгляд на скамью, старуха уже опустила голову и продолжала перебирать свои корешки, словно никакой девушки из города здесь никогда и не было.
«Это был не просто жест, — подумала София, ступая на тропу. — Это было разрешение. Или предупреждение. Здесь, в этих местах, каждое движение имеет вес».
Тропа сразу же взяла крутой подъем. Земля под ногами была рыхлой, усыпанной мелкими камешками, которые осыпались при каждом шаге, заставляя её хвататься за свисающие ветви кустарника. Она шла медленно, очень медленно, прислушиваясь к своему телу, как к ненадежному союзнику, который может предать в любой момент. «Стекло» внутри неё, казалось, то истончалось до полной прозрачности, делая мир невыносимо ярким и громким, то уплотнялось, приглушая звуки и краски, погружая её в тусклое, ватное безразличие.
Это было худшее проявление болезни — не боль, а именно эта неопределенность. Боль была честной, с ней можно было договориться, выстроить вокруг неё распорядок дня. Но это мерцание реальности, когда ты не знаешь, можешь ли ты сделать следующий шаг или рухнешь без чувств, изматывало сильнее любой физической муки. Как писал Сторр, сознание — это модель мира, которую мозг строит из поступающих сигналов. Болезнь Софии искажала эти сигналы, делая её модель мира зыбкой, недостоверной. Единственным, что оставалось стабильным, был образ Саши в её памяти — её истинный Север.
Она остановилась передохнуть у большого валуна, поросшего бархатным, изумрудно-зеленым мхом. Мох здесь был повсюду — он покрывал камни, стволы деревьев, даже нижние ветки, свисая с них, словно зеленая шерсть. Он поглощал звуки, делая лес вокруг приглушенным, интимным, как комната, обитая войлоком. Только где-то высоко в кронах пересвистывались невидимые птицы, да ветер гудел в расщелинах скал, издавая низкий, утробный звук, похожий на дыхание спящего великана.
«Саша шел этой же тропой, — подумала она, касаясь рукой влажного мха. — Он касался этого же камня. Он слышал этих же птиц». Эта мысль вызвала у неё сложный, горько-сладкий коктейль эмоций. В «Тезаурусе эмоций» это назвали бы смесью «томления» и «эйфорической грусти». Близость к нему — физическая, пространственная — смешивалась с ужасом от того, что эта тропа могла стать для него последней. Она попыталась представить его здесь — высокого, широкоплечего, с неизменным рюкзаком за спиной и геологическим молотком у пояса. Он, наверное, поднимался быстро, энергично, насвистывая свою вечную мелодию без названия. Он всегда был полон движения, полон жизни — до краев, до избытка. Как же несправедливо, что именно ей, той, что стоит на пороге смерти, приходится искать его, того, кто был самой жизнью.
Или, возможно, в этом и был высший, горький смысл? Что только идущий к смерти может найти пропавшего? Что только тот, кто готов отдать всё, способен пройти по грани миров?
Она двинулась дальше. Тропа становилась все круче, воздух — разреженнее. Каждый шаг теперь требовал сознательного усилия воли. Дышать приходилось через раз, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли темные пятна. Доктор Аверченко, узнав о её плане, пришла бы в ужас. «Вам нужен покой, абсолютный покой, иначе...» Иначе — что? Смерть? Но смерть и так дышала ей в затылок последние два года. Её собственная смерть её не пугала. Пугала смерть Саши. Пугала мысль, что она умрет, так и не узнав, что с ним стало. Эта мысль была тем единственным топливом, что гнало её вперед, заставляя переставлять ноги, когда каждая клетка тела кричала: «Остановись!»
Она начала считать шаги. Это был старый трюк, которому она научилась еще в первые месяцы болезни. Не думать о вершине, не думать о цели, думать только о следующем шаге. Раз. Еще один. Еще. На десятом шагу она нашла на обочине маленький, почти идеально круглый камень, отшлифованный дождями и ветром до состояния галечной гладкости. Она подняла его, сжала в кулаке. Холодный. Настоящий. Якорь в реальности, которая снова начинала мерцать и плыть.
«Саша, — мысленно обратилась она к нему, — ты тоже здесь останавливался? Ты тоже задыхался и сомневался, стоило ли идти дальше? Или твоя вера в чудо была такой сильной, что ты даже не заметил подъема?»
Ответа не было, только ветер, только мох, только бесконечное небо над головой, которое сквозь кроны деревьев казалось не голубым, а бледно-бирюзовым, словно выцветший гобелен.
Через час или два — время потеряло смысл, став лишь чередованием вдохов и выдохов — лес начал редеть. Деревья расступались, открывая вид на узкую, залитую солнцем поляну. А на поляне стоял он. Храм Тысячи Птиц.
София замерла на краю леса, боясь сделать шаг. Храм был... не таким, каким она его себе представляла. Она ожидала увидеть нечто грандиозное, величественное, может быть, даже пугающее. Вместо этого перед ней была маленькая, почти игрушечная пагода из потемневшего от времени дерева. Крыша с загнутыми вверх углами была покрыта мхом, как и всё здесь, но в остальном храм выглядел заброшенным. Никаких украшений, никаких статуй — только резные деревянные панели с изображениями птиц. Птицы были повсюду: на стенах, на столбах, поддерживающих крышу, на створках закрытых дверей. Цапли, журавли, трясогузки, какие-то неведомые ей птицы с длинными хвостами и коронами на головах. Они не были реалистичными — скорее, символическими, вырезанными с той наивной, но пугающе-точной выразительностью, что свойственна древним мастерам.
Она подошла ближе. Под ногами хрустела не галька, а что-то белое, хрупкое. София опустила взгляд. Везде, куда ни глянь, лежали маленькие птичьи кости. Тонкие, как иглы, ребра, крошечные черепа с пустыми глазницами, перья, слипшиеся от дождя и росы. Сотни, может быть, тысячи мертвых птиц устилали землю вокруг храма. От этого зрелища её передернуло, но не от отвращения, а от какого-то древнего, ритуального ужаса. Птицы не просто умерли здесь. Они прилетели сюда умирать. Это было место жертвоприношения, поняла она внезапно. Но не жестокого, кровавого жертвоприношения, а тихого, добровольного, как отдают последний вздох.
Ей вдруг вспомнилась история, рассказанная Сашей в одном из его первых писем. Он писал о японском поверье, что души умерших иногда принимают облик птиц, чтобы присматривать за живыми. «Тысячи птиц, — прошептала она. — Тысячи душ».
Она обошла храм кругом, ища вход. Двери были закрыты, но не заперты. Рядом с дверью, на небольшом каменном выступе, лежал предмет, который заставил её сердце сжаться до размера горошины. Это была записная книжка в потертом кожаном переплете. Сашина записная книжка. Она узнала бы её из тысячи — с царапиной на обложке, которую он поставил, уронив её однажды на острый камень в экспедиции. Руки её дрожали так сильно, что она едва смогла поднять книжку и открыть её.
Страницы были исписаны тем же летящим, торопливым почерком, что и письмо. Но чем дальше она листала, тем более хаотичными становились записи. Даты исчезли. Слова стали обрывистыми. Последние несколько страниц были заполнены одним и тем же символом, нарисованным снова и снова, с какой-то одержимой настойчивостью. Это был круг, а внутри круга — спираль, закручивающаяся к центру. Спираль, уходящая в никуда. Или в самое себя.
А на самой последней странице, в самом низу, дрожащей рукой было выведено всего одно слово. Не «помоги». Не «прощай». А её имя: «София».
Как заклинание. Как молитва. Как последняя надежда.
Она прижала книжку к груди и подняла глаза к небу, которое уже начинало окрашиваться в цвета заката. Оранжевый, розовый, лиловый. Последняя полная луна осени взойдет через несколько часов. У неё мало времени. Нужно подготовиться. Нужно понять, что значит «не просить, а дарить». Что она может подарить?
Ответ пришел не из разума, а откуда-то из глубин её существа, из того самого места, где «Стекло» её болезни граничило с чем-то иным, непостижимым. Она может подарить свою историю. Свою боль. Свою любовь. Она может открыть ладони и отпустить всё, за что держится: страх за него, страх за себя, надежду, отчаяние. Всё. Полностью. Абсолютно.
И когда луна поднимется над горой, круглая и тяжелая, как слеза божества, она это сделает. Она отдаст всё.