Из огня да в полымя

Сознание вернулось обвалом, сбросив с высоты небытия прямиком в ад. Сначала боль была просто фоном — тупым, всеобъемлющим гулом. Потом проступила деталями: жгучая полоса поперёк лопаток, будто там всё ещё лежал железный обрез книги; глубокая, ноющая точка под ребром, куда вонзился угол переплёта; пульсирующие, отчётливые синяки на бедрах и плечах. Попытка вдохнуть глубже обернулась спазмом, заставив сжаться в комок и подавить стон, застрявший где-то в горле.

Я лежала на каменном полу, не в силах пошевелиться. Глаза слезились, медленно цепляясь за слабый луч света из-под двери. В нём танцевали пылинки. Мир где-то там продолжал существовать. Здесь же, в этой каменной коробке, он состоял из одной сплошной, дышащей раны.

Дверь открылась. Вошёл не он.

Всплыли две серые тени, низшие жрицы, неся с собой запах дешёвого мыла, лекарственных трав и того особого, профессионального безразличия, с которым обращаются с неодушевлёнными предметами. На меня даже не взглянули.

— Поднимай, — голос первой был ровным, лишённым интонации, как звук падающего камня.

Их руки вцепились в меня. Мир накренился. Каждое прикосновение грубых пальцев к синякам было новым уколом. Пришлось закусить губу до крови, чтобы не вскрикнуть.

Одна вылила на меня из таза ледяную воду. Шок вырвал короткий, животный всхлип. Другая тут же принялась втирать густую, вонючую мазь, которая жгла, как раскалённый песок. Это было не лечение, а заметание следов. Устранение видимых поломок инструмента, который ещё предстояло использовать.

— Держись, — буркнула та, что затягивала шнуровку нового, такого же белого и неудобного платья. — Сегодня последний день. Отслужишь — и, глядишь, отдохнёшь.

В её тоне не было и капли сочувствия, только сдержанное раздражение от лишней работы.

Потом принялись за волосы, сплетённые после вчерашней беготни в тугой узел. Каждое движение гребня отзывалось резкой болью у корней. Я сидела, стиснув зубы, уставившись в трещину на стене. Тело напоминало о себе с каждым движением.

— Видела вчера у «Карпа»? — начала первая, и в её голосе прорвалась капля праздничного возбуждения, неуместного здесь. — Карету с гербом волны и якоря. Говорят, принц.

— Что нам до их принцев? — отрезала вторая, старшая, её тон был привычно пренебрежительным. — У них там, в Союзе, своих порядков навезли. Наша церковь и слова поперёк не скажет. Свои боги, свои суды.

Воздух в лёгких застыл. Фраза «наша церковь и слова поперёк не скажет» прозвучала в тишине сознания как физический толчок. Она эхом отозвалась в той пустоте, что осталась после вчерашнего «очищения».

— Зато свободно, — не унималась молодая, и в её голосе звучала неприличная для жрицы мечтательность. — И принц-то, слышала, невесту ищет. По всему свету ездит. Вот бы тайком вырваться…

— Мечтать не вредно, — фыркнула старшая, вонзая последнюю шпильку мне в кожу головы так, что я дёрнулась. — Говорят, завтра дальше двинется. Ночь всего одна. Шанс-то у кого? У нас?

Они замолчали. Работа была закончена. Я снова превратилась в куклу.

Собрав свои склянки, младшая, проходя мимо двери, неловко задела её платьем. Дверь, обычно захлопывающаяся тяжёлым, окончательным стуком, лишь приоткрылась и осталась в таком положении.

— И охрану всю распустили, гулять, — бросила старшая, уже из коридора. — Последний день, народное ликование…

Их шаги затихли. Смех. Потом тишина.

Я осталась одна. Снаружи было пусто. Не слышно привычного тяжёлого дыхания стражи, перестука копий. Только далёкий, приглушённый стеной гул продолжающегося праздника. Смех. Музыка. Чья-то чужая, нормальная жизнь. «Слишком легко», - мысль проскочила также быстро, как и утонула в боли.

Сердце начало биться с новой силой, выталкивая сквозь туман: «Они забыли. Все празднуют». Это не было планом. Это был чистый инстинкт.

Я подползла к двери. Дрожащей от напряжения рукой толкнула её. Дерево бесшумно поддалось, открывая проход в пустой коридор. И тогда все обрывки сложились в одну чудовищную, единственно возможную мозаику.

«Союз Верных Путей. Там нет власти отца. Нет власти Кассиуса. Принц. Ищет невесту. Ночь всего одна. Охрана гуляет. Дверь открыта».

Оставаться нельзя. Ещё одна ночь здесь — и я сломаюсь окончательно.

«Что я могу предложить?»

Я посмотрела на своё отражение в оставленном медном тазу. Бледное, искажённое лицо. Глаза, полные немого ужаса.

«Я отдам ему всё, что угодно. Тело? Возьмёт. Оно всё равно уже не моё. Душу? Её здесь выжгли. Я буду тихой, послушной. Буду целовать его сапоги, если попросит. Только бы увёз. Только бы не было больше этого».

Решение, тяжёлое и безрадостное, упало внутрь, словно камень в колодец, и легло на дно холодной тяжестью.

Дрожащими руками я сорвала с головы серебристое покрывало — этот гнетущий символ, ярлык. Мои рыжие волосы, годами прятавшиеся, выплеснулись на плечи. Накинув старый потрёпанный плащ, я ощутила, как его грубая ткань больно прилипала к влажным от мази синякам.

Подошла к двери, замерла, прислушиваясь. Только праздничный гул, как прибой. Он станет моим прикрытием.

Я выскользнула в коридор и стала красться вдоль стен. Каждый шорох собственных шагов отдавался в висках грохотом. Я использовала карту задворок, невольно заученную вчера. Яркий дневной свет казался ослепительным и враждебным. Каждая тень могла скрывать взгляд.

Оказавшись на улице, залитой слепящим солнцем, пришлось закутаться в плащ, пряча лицо. Шум праздника, казалось, преследовал, впивался в каждый нерв. В висках стучало в унисон с пульсирующей болью в боку. «Серебряный Карп». Идти туда напрямую было самоубийством.

Первые шаги по немощёной улочке давались с трудом. Каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах, напоминая о вчерашнем «уроке». Голова была тяжёлой. Это было последствие не только побоев, но и отказа от «пепла». Без привычного стимулятора силы таяли с каждым вздохом, а мир вокруг плыл в лёгком, опасном тумане. Дар, обычно сдавленный и управляемый, теперь был похож на треснувшее стекло. Острые, бессвязные осколки видений впивались в сознание без спроса.

Рынок оглушил гамом. Крики торговцев, запах специй, грязи и живности. Слишком много людей, слишком много взглядов. Я прижалась к стене трактира и пыталась отдышаться. Внезапно резкий толчок внутри, вспышка белого света за веками. Обрывок: старик в зелёном кафтане спотыкается, падает, хватается за сердце. Другой обрывок: тот же старик, смеётся, держит в руках сверкающий амулет. Ни связи, ни смысла. Только два куска чужой жизни, вонзившиеся в мозг. Затошнило. Это было что-то новое, хаотичное, болезненное.

Меня заметили. Худой торговец пряностями, уловив бледность и дрожь, сунулся с расспросами:

— Девица, аль нездоровится?

Я отшатнулась так резко, что он отступил, пробормотав недоброе. Пришлось идти дальше, глубже в толпу.

У колодца разгорался спор. Двое — здоровенный красильщик с синими руками и тощий писарь с чернильным пятном на щеке — кричали о долге. Толпа зевак смыкала кольцо вокруг них. Снова удар. Ярость красильщика, страх писаря, потом внезапная, маслянистая уверенность последнего. И смутный образ знака… печати кого-то из мелких чиновников. Разум не мог собрать это в ясную картину, только ловил отголоски.

Отчаяние и страх рождали свою жестокую ясность. Ноги понесли вперёд сами, сквозь толпу. Я остановилась между спорщиками. Они обернулись, раздражённые вмешательством.

— Чего тебе? — рявкнул красильщик, сжимая кулаки.

— Он… у него есть покровитель. В суде. Если ударишь… сожрут, — голос отказался слушаться, слова вышли хриплым шёпотом.

Писарь побледнел не от страха, а от ярости, что тайну выдали. Красильщик замер, его взгляд стал осторожным, звериным. Он унюхал подвох, реальную угрозу.

— Какая ещё сука наябедничала? — прошипел писарь в мою сторону.

Меня не слушали. Они видели друг в друге не обидчика и должника, а пешек в чужой игре, правила которой я лишь смутно наметила. Достаточно. Я повернулась и пошла прочь, оставив их в натянутом молчании. Не чувствовала триумфа. Только опустошение и нарастающую слабость. Каждое такое вмешательство вытягивало из меня последние силы, будто высасывало душу.

Нужно искать дальше. У лоточника спросила о карте, получила лишь подозрительный взгляд и бурчание. У фонтана попыталась расспросить двух служанок — те только фыркнули и отошли, тыча пальцами в мой потрёпанный вид. Как будто мир специально царапался и отталкивал, не желая помочь. Отчаяние начинало кристаллизоваться в холодную, неистовую злость.

Наконец, у конюшни, нашлась отмычка — паренёк-конюх, лет четырнадцати, с умными, жадными глазами. Пришлось отдать последнее — простенькое серебряное колечко, подаренное кем-то в прошлом. За это он, озираясь, выдал нужное:

— «Серебряный Карп», лучшая комната над входом. Прибыл вчера, с небольшой свитой. Там с дамой… местного разлива. Отец её, купец, уже вовсю крутится.

Слова конюха повисли в воздухе, отчётливые и безжалостные, как приговор. Время кончилось. Мысль ударила о каменную стену усталости внутри и отскочила чистым адреналином.

Движение к таверне стало не шагом, а падением вперёд. Каждый отрыв подошвы от земли требовал отдельного волевого усилия. Ноги, будто налитые свинцом, заплетались, цепляясь за неровности мостовой. Перед глазами плыли тёмные пятна, края зрения теряли чёткость, сливаясь в серую, дрожащую муть. Всё тело кричало единым, оглушительным хором, требуя остановиться, лечь, сдаться. Дыхание свистело в горле, короткое и прерывистое, не принося достаточного количества воздуха.

Но мысль о возвращении в каменный сарай, о холодном поле, о запахе ладана и о том, что дверь может уже не открыться, была страшнее. Она гнала вперёд, как плеть.

Сама таверна «Серебряный Карп» возникла внезапно, слова вырастая из земли, — неуклюжее двухэтажное здание с потемневшими от времени брёвнами и кривой вывеской. И тут же, как по щелчку, навалился шум. Грубый, густой коктейль из голосов, звяканья кружек, скрипа половиц. И запах — прогорклое пиво, подгорелое сало, человеческий пот и что-то ещё, сладковато-гнилостное. Воздух внутри казался густым, липким, им было трудно дышать.

В полумраке главного зала, прокуренного и грязного, взгляд сразу выхватил их. У узкой лестницы, ведущей наверх, стояли двое. Люди в синих, хорошо скроенных ливреях с тонкой серебряной вышивкой — стилизованная волна, обвивающая якорь. Один из них, с бритой головой и плоским, невыразительным лицом, заметил движение у входа. Он сделал шаг вперёд, перекрывая путь к лестнице. Рука его легла на рукоять меча, не оставляя сомнений в серьёзности намерений.

— Проход закрыт, — произнёс он. Голос был негромким, ровным, лишённым даже оттенка угрозы.

Затуманенный мозг попытался выдать какое-то оправдание, ложь. Но все слова рассыпались в прах, не успев сложиться.

Я пошла вперёд. Не ускоряясь, не уворачиваясь — прямо на него. Я видела, как его лицо исказилось — сначала лёгким недоумением, затем мгновенной яростью. Его плечо ударило меня в грудь, но инерция и тяжесть собственного тела протащили меня мимо. Я оказалась на первой ступеньке.

Лестница была крутой, ступени скрипели и прогибались под ногами. Я побежала наверх, хватая ртом воздух, который обжигал лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Выбор был невелик. Первая же дверь в коротком, тёмном коридоре. Рука, не слушаясь, сжалась в кулак. Не было сил даже постучать. Упала на неё всем своим весом. Не заперта. Она с громким скрипом распахнулась, впустив меня в освещённую комнату к ногам тех, кто находился внутри.

В просторной комнате у камина стояло трое. Мужчина в дорогом синем камзоле, с лицом, высеченным из льда. Пожилой, напыщенный дворянин и девушка в нелепых розовых оборках, с открытым от удивления ртом.

Все обернулись. В дверях, тяжело дыша, замерли стражники.

Принц — это мог быть только он — медленно поднял взгляд. Его глаза, цвета мутной речной воды, скользнули по моей фигуре в грязном плаще, по спутанным рыжим прядям, по лицу, на котором ещё проступали синяки. В уголках его губ дрогнула не улыбка, а тонкая, ехидная складка.

— Ну вот, — произнёс он ровным голосом. — Похоже, появился ещё один претендент. И какой… посредственный способ представиться.

Он не кричал, не звал стражу, а просто смотрел на меня. В его взгляде читалось леденящее душу знание. Знание, которое я в своём отчаянии принять была не в силах.

Это осознание стало последней каплей. Ноги окончательно подкосились. Комната заплясала, звуки растянулись в гулкий, уходящий в никуда грохот. Последнее, что запечатлелось перед тем, как тьма накрыла с головой, — его не меняющееся лицо и ощущение, что из одной ловушки я с таким трудом приползла прямиком в другую.