Лежавший на тахте бородатый мужчина был внезапно разбужен постукиванием в дверь. Этот звук напоминал царапанье ежа, бегающего по полу.
— Что за недоумок сон тревожит, коли на дворе еще темень непроглядная и заря не занялась?
Мужчина лениво поднялся с постели, слегка раздражённый тем, что его прервали от сновидений. Он нехотя направился к двери, недовольно ворча. Однако настойчивый стук не прекращался. Открыв дверь, перед глазами показалось знакомое лицо.
— Здорово будь, Кантемир! Айда со мной в бор, лапника наломаем – елового аль соснового, какой бог пошлёт — рек селянин, подав руку товарищу, ожидая ответа.
— Аль ты белены объелся, али умом тронулся? Нонеча ведь и не двадцать пятый день месяца-то, куда тебя понесло?
— Страшусь я, что ветки-то, что пониже растут, обломают, ровно в прошлую зиму. Ежели без них останемся – злыдни-то нас точно в могилу сведут, житья не дадут.
Идея была хорошая, но и настолько же рисковая, этим она и заставила задуматься Кантемира. Почёсывая усы, он отстранился от мира всего. В голове сразу пронеслись счастливая дочка, сын и любящая жена.
— Твоя взяла, Хотен. Погоди малость, за топором сбегаю, да рубаху-то наизнанку выверну. Так-то оно вернее будет – леший не признает, очи не отведет.
Хотен остался в дверном проёме ожидать своего приятеля. Снег снаружи то и дело оседал на голову, да и внутрь халупы влететь стремился.
— Всё, приладился. Скатертью дорога, двинулись помалу, дай-то бог невредимыми воротиться — промолвил Кантемир, проталкивая своего гостя на улицу.
В небе над головами мужчин раскинулось огромной светлой шалью ночное небо, озаренное лунным светом и сиянием звезд. Снег, укатывающий землю подобно белой скатерти, затруднял передвижение по тропинке. На смену жилищам, укрытым белой пеленой, всё чаще приходили высокие, стройные деревья.
— Слышь-ка, Хотен… А верно ль нам в этакую глухомань соваться? Сердце-то не на месте. Глянь, какая темь впереди, нешто на опушке лапника мало?
— Полно тебе дрожать, брат мой. Потерпи малость, заря займется – мгла и разойдется. А чтобы не заплутать в этой крепи, будем на каждом пятом древе пометы рубить. Так и тропку не потеряем.
Так и поступил Кантемир, подойдя к дереву, начертил большой, кривой треугольник. На душе сразу стало легче. Развернувшись, он направился за Хотеном. Шли они так долго, а солнце всходить не собиралось. Шаги давались тяжело, крупный, липкий снег сходил на вату. Спокойствие Кантемира медленно угасало, словно пламя свечи, наблюдая за своими причудливыми рисунками на деревьях.
— Верю я тебе, Хотен, как самому себе, да только гложет нутро думка, ровно сбились мы с пути. Сдаётся мне, водит нас нечистый кругами, никак из чащобы не выберемся!
Хотен не счёл нужным ответить Кантемиру, понимая – они сбились с пути. Деревья нависали над ними, наблюдая за теми, кому предстоит стать мучениками.
Час, а может два, оба были без понятия сколько они плутают по заснеженной земле.
— Мгла-то не тает, а ведь солнышку бы уж в самой выси стоять… — прокряхтел Кантемир, воюя с зацепившимся суком за рубаху.
— Твоя правда, в лапы к нечистому угодили, шлыш его в корягу! — гаркнул Хотен, ударив кулачищем по сосне. — И всё знаки твои поганые… Начертал их, как поп в грамоте, да проку? По всему лесу твои отметины скачут, сбили они нас с толку окончательно! Ищи теперь свищи дорогу обратную…
— Стало быть, я теперь виноватый?! — взъярился Кантемир, сорвавшись на крик. — Да у тебя самого голова — решето! Упреждал я тебя, твердил: затея эта худая, добром не кончится!
Спор прервали крики ворон с звёздного неба. Четыре глаза устремились на верх. Над головами кружила стая, чёрные летающие точки бились друг об друга, сбивая своих же. Капли крови с неба выглядели, как кровавый дождь, но они были не обычными, а тёмно-красными. Опустив глаза, обратно на своего собеседника, Кантемир никого не увидел. Лучший друг с детства, считай брат не по кровушке, пропал. Один, один остался стоять среди опушки.
— Хотен! Озовись! Куды ж ты подевался, братка? Голос-то подай! Ау-у-у! Хотен! — эхо после криков Кантемира пробивало на дрожь сильнее одиночества. Сорвавшись с места, он побежал, оглядывая всё в округе.
“Не найду Хотена – обоим нам погибель. Либо морок сгубит, либо лесной супостат на части разорвёт…” Мысли путались вместе с ногами. Без грохота, словно пёрышком упал в сугроб Кантемир. Вокруг раздавался треск и вой ветра. Подниматься он не собирался, зуд от царапин и холод, пробирающий до костей, убаюкивал в вечный сон, глаза всё сильнее смыкались.
— А ты ещё кто такой, что забыл в доме моём? — детский, писклявый голос раздался возле уха.
Приподняв голову и открыв глаза, пред лицом показался карлик. Дедуля с густой белой бородой, на голове его была шапка травяная, слегка покрытая инеем. В руке находилась большая твёрдая трость, но больше всего выделились зверушки на его спине. Ежики, белочки, кого на ней только не было.
“Видать, перешёл я грань, что живых от мертвых делит…” Сильный удар палкой в лоб мгновенно оживил потерявшего веру мужичка.
— Я со стеной что ль гутарю? Отзовись, чучело немытое — говорил Лесовик, прокашливаясь от вони Кантемира.
Схватившись за ближайшую ветвь, еле-еле, но он смог осесть на колени. За этим последовал удар по руке.
— Оплошал я, не того за гостя принял. Хотел было путь тебе указать, из крепи вывести… А ты, человек пустоголовый, в хоромы мои зашёл да в них же и плюнул — указывая глазами, на совершенный грех сказал старик.
Кинув взгляд, увидел Кантемир ветку сломанную, с помощью которой тело свое поднял. Извинения не долго себя ждали. Упав в колени, тот начал безудержно извиняться и мольбу просить.
— Смилуйся, дедушка Лесовик! Не погуби душу христианскую! Прости дурака, не по злобе я… Не хотел я домину твою обидеть, честью клянусь — слёзы невольно потекли с щёк, почти сразу замерзая в небольшие сосульки.
— Узнал-таки меня? И то ладно… Куда ж мне, старому, с удела своего бежать? Не в новинку мне такие встречи – не первый ты остолоп, что в этих дебрях кружит. Ладно уж, не трясись, не съем. Дома-то поди семья места себе не находит, живым тебя дожидаясь — Старичок приблизился к Кантемиру и зашептал на ухо — Внемли слову моему, коли жить охота. Ныне ты под оком нечисти: лешак тебя манит, да кикимора за подол ухватить норовит. Я те путь явлю, а ты ступай прямёхонько. Ежели голоса зазвучат в зарослях, хоть знакомые, хоть жалобные – молчи аки немой! Коль хоть полслова обронишь – всё, к родному порогу вовек не воротишься, лесу достанешься.
Молча кивнув, Кантемир поднялся и ожидал указаний.
— Один раз кажу, так что зенки-то раскрой! Видишь – три огонька небесных в ряд стоят? Мчись в ту сторону во всю прыть, покуда в яму превеликую не уткнёшься — говорил старик, указывая пальцем в сторону — У ямины мигом влево принимай да припусти так, чтоб только пятки сверкали! Дуй без роздыха, дыханья не переводя.
— Спасибо тебе, век благодарен буду! До последнего вздоха имя твоё добром поминать обещаюсь — развернувшись Кантемир побежал. Сзади подул холодный ветер, подгоняя вперёд.
Перед лицом мелькало всё: замерший кустарник, редкие пеньки и падающая изморозь. Вокруг кричали вороны, а вьюга свистела громче грома. Вдалеке появлялся силуэт огромной ямы. Притормаживая, но не останавливаясь, возле обрыва, Кантемир резко повернулся.
Зенки видели всё меньше, чёрная пелена опускалась с небес, а страх врезаться в древо нарастал. Зажмурившись, он продолжал бежать, но возле уха доносились приятные голоса.
—Тя-ятя-а… Поверни-и-ись… Обожди-и-и… Не оставляй-и-и меня-а-а… — Голоса звучали непрерывно, и с каждым разом они становились всё громче. Не отпускало ощущение прикосновения детских ручек за край его кафтана.
— Соколик! Детушек-то… Прибери малых! — Сердце Кантемира трескалось, самый подлый поступок, притворяться семьёй. Укусив свой палец, понадеявшись успокоится, он споткнулся. Огромное туловище полетело вперёд, рухнув в сугробе. Сжавшись со всей силы, его трясло не хило. Легкий толчок в плечо принудил его закричать.
— Господи, помилуй! Прочь, бесово отродье. Не касайся живого, не по твою душу иду!
— Светлые силы, Кантемир! Да на тебе лица нет! Аль бесы тебя крутили, аль лихоманка в кювет швырнула? Весь измордованный, будто черти на тебя верхом в самую преисподнюю скакали? — Голос принадлежал Хотену. Оглянув его в полный рост, прыгнул на него с объятьями.
— Почто ты в объятья лезешь, оглашенный? Ты чего это меня, ровно бабу, тискаешь?
— Да как чего, Хотен?! Ты ведь тоже из лап нечисти вырвался, из морока того выскочил!
— Одурел ты, не иначе. Хмельное очи залило! Баба твоя моей жалилась – дескать, в ночь ушёл и по сию пору нетути. Я из града только прибыл, затеял было уже в поиск пуститься. Раз живой – ступай до хаты, там и разберёмся.
Кантемир ничего не понимал, не могло же ему это присниться, а раны, раны настоящие на нём были. Так бы и лежал бы с ошеломлённым лицом, если бы не Хотен. Взяв под руку, пошатались к избе.