Шоен остался при дворе дольше, чем ожидал кто-либо.
Включая его самого.
Первую неделю все были уверены: материковый чужак наскучит Захиру так же быстро, как и многое другое.
На второй неделе — придворные начали раздражаться. Захир рядом с ним тоже не вёл себя как обычно.
Им было мало бессмысленного флирта и прежней злости. Участились поздние разговоры на террасах. Второй принц перестал пропадать на праздниках и в женских покоях, а все больше проводил время библиотеках, на портовых лестницах, в зале карт, у причалов, на смотровых.
Первым это заметил не отец император.
Разумеется Вакир
Они стояли на тренировочной площадке у внутренней стены, где обычно в утренние часы было тихо: старшие офицеры ещё не спускались, младших пажей уже разогнали, а солнце только начинало ложиться на камень. Захир был без камзола, с деревянным учебным мечом, каштановые волосы собрано слишком небрежно, лицо всё ещё сонное.
Он дрался быстрее, чем раньше. Но не лучше пока что.
Все меньше лишних выпадов, рассчитанных на произвести эффект, Захир действительно в этот спаринг вложил больше души и старание и это было сразу видно. А особенно после всех предыдущих тренировок.
Вакир отбил его удар и сразу отступил на полшага.
— Всё.
Захир опустил меч. — Я ещё не проиграл.
— А я не сказал, что ты проиграл. Вакир окинул брата внимательным взглядом. — Я сказал “всё”, потому что ты уже полчаса не пытаешься впечатлить служанок. А это подозрительно.
Захир усмехнулся.
— Может, я взрослею.
— Не пугай меня так резко с утра.
Они отошли к краю площадки. Слуга подал воду и сразу исчез.
Вакир сделал глоток. Потом спросил, будто между прочим:
— Это из-за него?
Захир не стал изображать дурака.
— Из-за Шоена? Возможно….
Вакир покрутил чашу в руке.
— Ты изменился.
— Ты уже это говорил.
— Нет. Тогда я сказал, что ты стал тише. А сейчас… ты будто начал смотреть на вещи всерьёз.
Захир поморщился.
— Приятно слышать. Значит, раньше я был таким самовлюблённым?
— Иногда, — спокойно сказал Вакир.
На несколько секунд повисла пауза.
В голове Захира мелькнуло что-то неприятное.
Вакир перевёл взгляд во двор.
— Но сейчас это уже не так. Что-то изменилось.
Захир молчал.
Потому что даже самому себе он не смог бы это толком объяснить. Просто стоило Захиру снова начать всё переводить в игру, как Шоен смотрел так, будто видел его насквозь. И от этого ему становилось неловко продолжать.
— Он не даёт мне оставаться таким, каким меня всем удобно видеть, — сказал Захир наконец.
Вакир медленно кивнул.
— Это имеет последствия, — сказал он. И чуть тише добавил: — И для тех, кто привык, что ты живёшь так, как им удобно.
Эти слова Захир тоже запомнил.
Потому что брат, как всегда, видел дальше, чем хотелось бы.
Сначала Шоена проверяли по мелочи. Невзначай задавали вопросы за столом, снисходительно отзывались о материке, бросали что-нибудь вроде: «Наверное, в Могхари все такие грубые?» или «У вас, кажется, не слишком знают, что такое настоящее дворцовое воспитание?»Шоен отвечал так, что уже через несколько дней половина тех, кто пытался действовать ему на нервы, предпочитала держать язык за зубами.
Потом пошли проверки другого рода.
Слуги начали “случайно” путать его комнату. Двое молодых офицеров однажды загородили ему дорогу на внешней лестнице с таким видом, будто просто не заметили. Старый учитель этикета позволил себе слишком долго рассуждать при нём о том, что “чужаки при дворе либо очень полезны, либо очень опасны”.
Шоен на всё это реагировал всегда одинаково спокойно.
Это злило особенно сильно. Потому что при дворе обожает или сломленных, или активно сопротивляющихся. С первыми всё просто. Вторых можно наказать. А вот с человеком, который не уступает, не устраивая тебе спектакля, с ними всегда труднее.
Настоящее раздражение началось, когда Шоен стал интересен не только Захиру.
Слухи дошли до библиотечного крыла быстрее, чем обычно доходили вообще какие-либо слухи, касавшиеся нелюбви и не скандала. Мол, материковый гость слишком много знает о торговле. Мол, он разбирается в степных караваных дорогах. Мол, умеет по одному вопросу понять, где чиновник лжёт по привычке, а где — из страха.
Один из младших писцов даже рискнул спросить у него совета по спорному моменту. Потом второй. Потом молодой чиновник из внешней пошлинной службы заговорил с ним в архивной галерее дольше, чем полагалось бы говорить с “временными чужаками”.
Вот это уже стало проблемой.
Пока Шоен считался просто очередной прихотью Захира, двор ещё был готов это терпеть. Но как только чужак начал приносить реальную пользу, стало ясно: его присутствие — уже не выглядело безобидным случайностью
Однажды Захир нашёл его в нижней библиотеке с двумя свитками и лицом человека, которого одинаково утомляют и бумага, и люди, приходящие вместе с ней.
— Ты выглядишь так, будто хочешь поджечь библиотеку, — заметил Захир.
— Только определённую их часть. Шоен перевернул страницу. — Почему ваши чиновники думают, что, если сказать “согласно норме”, это автоматически делает эту норму правильной?
— Потому что тогда можно не думать самому.
— Отвратительно.
Захир уселся на край стола. — Смотри осторожнее. Ещё немного, и они начнут считать тебя полезным.
Шоен оторвал взгляд от текста. — Уже начали.
—И это может закончиться не очень весело.
— Для кого?
— Для тебя. И, возможно, для меня. Он помолчал. —Откуда у тебя столько знаний? — спросил Захир.
— Меня приютил могхарский столичный чиновник, — сказал он наконец.
Захир чуть приподнял брови.
— Вот так просто?
— Нет, — ответил Шоен. — В жизни почти ничего не происходит просто.
Захир выждал.
Шоен закрыл книгу, осторожно вложив между страниц тонкую полоску ткани, и некоторое время молча смотрел на свои руки.
— После смерти родителей я бродяжничал, — сказал он. — Дольше, чем должен бродяжничать ребёнок, если в мире вообще есть хоть какой-то порядок. Сначала ещё родственники, готовы были потерпеть меня день или два. Потом перестали вовсе.
Он говорил ровно, почти бесстрастно, и именно поэтому за словами сразу проступало что-то более тяжёлое, чем если бы он пытался их смягчить.
— В тот день меня как раз хорошо избили, — продолжил он. — Не до смерти, уже спасибо. Помню я подрался с местным мальчишкой гораздо больше меня из-за кусочка хлеба. Я сидел у стены, возле храмового квартала. Голодный, в крови, слишком уставший, чтобы думать, где провести ночь.
В библиотеке стало ещё тише. Даже лампа, казалось, вовсе перестал потрескивать.
— Из одного из служебных входов вышел чиновник, — сказал Шоен. — С папкой под мышкой, с ворохом бумаг в руках, весь в своих мыслях. Один лист выскользнул и упал прямо в грязь. Он этого даже не заметил.
Захир чуть выпрямился.
— Я поднял его, чтобы догнать, — сказал Шоен. — И по дороге успел увидеть несколько строк.
—Ты тогда умел читать?
— ты не поверишь, но раньше, мои родители были весьма успешными. Хоть я и их уже почти не помню
Шоен чуть склонил голову.
— Так вот там была краткая справка, приложенная к докладу. Я и не стал дальше всматриваться.
— Я сказал: «Господин вы уронили справку».
На этот раз Захир уже не скрывал интереса.
—а ты не боялся, что тебя назовут вором или обманщиком.
— Я был голоден, — спокойно поправил Шоен.
Он на мгновение перевёл взгляд к окну, где угасал остаток света.
— Чиновник остановился. Взял лист. Посмотрел сначала на бумагу, потом на меня — так, будто только что услышал, как уличный пёс заговорил на хорошем канцелярском языке. Потом спросил, умею ли я читать.
— И ты?
— Надо было бы соврать, — сказал Шоен. — Но я был слишком злой и слишком усталый. Поэтому ответил: «Да».
— Этого было достаточно, чтобы ты себя выдал.
— Более чем.
Шоен чуть пожал плечом.
— Он велел прочитать первую строку вслух. Я прочитал. Потом вторую. Потом он сказал, чтобы я не капал кровью на документ, купил мне хлеб и велел идти за ним.
Захир невольно усмехнулся.
— Поразительно трогательный человек.
— вовсе нет, — сказал Шоен. — Просто одинокий.
Он провёл пальцами по кромке стола, медленно, рассеянно.
— Первое время я спал в маленькой комнатке под лестницей. Таскал воду. Подметал. Сортировал чистую бумагу от черновиков. Носил свитки переписчикам. Ходил с поручениями.
— То есть начинал как прислуга
Захир замолчал, больше не перебивая.
— Но бумаги были везде, — продолжил Шоен. — На столах, на полках, в ящиках, в связках под тканью, в корзинах для переписки. Он запрещал мне трогать их без приказа. Только это мало помогало. Я всё равно читал украдкой. Взгляд цепляется быстрее, чем успеваешь сделать вид, будто ничего не заметил.
После мелкие поручения стали… другими. Сначала он велел мне просто сверять копии. Потом искать пропущенные строки. Потом — разбирать, где в отчёте ошибка, а где намеренная подмена смысла. Потом оставлял мне на столе короткие справки и спрашивал вечером, что я в них вижу. Не то что написано — это любой дурак прочтёт. А то, зачем написано именно так.
Захир посмотрел на него внимательнее.
— То есть он тебя начал учить.
—. В его понимании он просто не позволял полезной вещи пропадать без толку.
— Какая доброта.
— Для него, возможно, это и была проявление доброты.
Несколько секунд оба молчали. За окнами окончательно темнело.
— а был ли он на самом деле добр? — спросил Захир уже тише.
Шоен подумал.
— Не так, как это обычно понимают люди, которым в детстве все хватало, — сказал он наконец. — Он не обнимал меня, не говорил нужных слов и не делал вид, будто мир устроен справедливо. Но он никогда не пытался унизить меня только потому, что я был мальчишкой с улицы.
— Иногда этого достаточно, чтобы запомнить человека на всю жизнь.
— Иногда этого достаточно, чтобы вообще выжить, — спокойно ответил Шоен.
— И с тех пор ты начал читать всё подряд.
— Не всё, — возразил. — Только то, что другие считали слишком скучным.
Захир тихо усмехнулся.
— Значит, всё это началось с одного уроненного листа.
— Да.
— И с того, что ты оказался достаточно голодным, чтобы его поднять.
Шоен взглянул на него.
— И достаточно глупым, чтобы прочитать.
— Нет, — сказал Захир. — Достаточно умным, чтобы не пройти мимо.
Шоен недолго думая сказал
— Знаешь отчасти это из-за него я оказался там на перевалочном полуострове где мы в первые встретились.
Захир ждал
Шоен провёл пальцем по краю закрытой книги, будто решал, стоит ли продолжать.
— У него была дочь, — сказал он наконец. — недавно овдовевшая. Она жила у вас на островах и упрямо отказывалась возвращаться домой.
— Домой — в столицу?
— В родительский дом. Он писал ей несколько раз. Потом перестал писать и начал злиться. Потом снова написал. Потом сказал, что письма, видимо, производят на неё ровно то же впечатление, что и на всех остальных: никакого.
Уголок рта Захира дрогнул.
— Уже люблю её.
— Не торопись, — сухо сказал Шоен. — Она была ещё упрямее, чем он.
— Значит, совсем безнадёжный случай.
— Именно так он и говорил.
Шоен ненадолго замолчал.
— Однажды он позвал меня и велел отвезти ей деньги. Сказал, что у неё двое детей, разваливающийся дом и отвратительная привычка делать вид, будто ни в чём не нуждается. А потом добавил, что если уж я всё равно еду, то должен попытаться вернуть её обратно.
— Одну?
— Со мной и с детьми, — сказал Шоен. — Он решил, что, если рядом будет кто-то не из семьи, ей будет проще согласиться. Или, по крайней мере, будет труднее хлопнуть дверью.
— И как, помогло?
Шоен посмотрел на него с тем сухим спокойствием, которое уже само по себе было ответом.
— Нет.
— Даже не удивлён.
— Я нашёл её— продолжил Шоен. — Небольшой дом, сырыми досками, двое детей, которые смотрели на меня так, будто я явился забирать последнее. Она взяла деньги. Прочитала письмо. Выслушала всё, что я должен был передать от её отца. А потом сказала, что скорее снова овдовеет, чем вернётся в дом, где каждый стул будет напоминать ей, кем она когда-то была.
Захир перестал улыбаться.
— Жёстко.
—Да, — поправил Шоен. — Она сказала, что там от неё будут ждать прежнюю дочь. . А у неё больше нет ничего прежнего, и сил делать вид — тоже нет.
В библиотеке стало совсем тихо. Снаружи уже почти стемнело; в окнах темнели только смутные очертания города.
— И ты не стал её уговаривать дальше? — спросил Захир.
— Пытался, — сказал Шоен. —Потому что он велел. Потому что мне казалось, будто я обязан хотя бы немножко попытаться. А потом посмотрел на неё как следует и понял, она была тверда в своих намерениях не возвращаться.
Захир медленно кивнул.
— Я просто написал письмо: деньги переданы, Айза возвращаться отказалась, я останусь здесь ещё на некоторое время и потом вернусь
— думаешь он обиделся?
—не знаю возможно, — сказал Шоен
— Значит, — произнёс он чуть тише, — на острова тебя привело чужое поручение.
— Да.
— А остальное ты выбрал сам.
Шоен не ответил.
Лишь медленно слегка кивнул.
Захир ответил тем же.
Тарион вмешался не сразу.
Как всегда, он любил сначала посмотреть, к чему всё придёт само, прежде чем вмешиваться. Но в какой-то момент рост становился уже заметен.
Случай подвернулся самый обычный: после малого совета, где говорили о поставках меди, Захир задержался в коридоре с двумя западными чиновниками. Шоен стоял рядом и задал всего один вопрос — о том, почему на внешних островах расходится учёт перевалочного веса.
Вопрос был слишком точным. Один из чиновников побледнел. Второй начал оправдываться раньше, чем его обвинили. А Тарион, выходивший из соседней арки, увидел это издали.
Этого хватило.
Ночью Захира вызвали к нему снова.
На этот раз в зал морских карт.
Это уже было хуже восточной приёмной.
— Твой гость задаёт неудобные вопросы, — сказал Тарион.
— Хорошее качество.
— Для кого?
— Обычно для тех, кто не любит, когда им врут плохо.
Тарион медленно повернулся. — Не играй сейчас. Я спрашиваю иначе. Ты понимаешь, что притащил в мой дом не просто чужака, а человека который лезет не в свое дело?
Вот так. Сразу.
Захир не ответил мгновенно. Потому что да — отец увидел правильно. И именно это делало разговор опасным.
— Возможно, — сказал он наконец.
— “Возможно”? Тарион шагнул ближе. — Ты же не глуп. Ты чувствуешь, как меняется взгляд людей. Как они начинают смотреть на тебя. А на него — не только как на случайный каприз. Вместе вы образуете нечто, чего я не санкционировал.
Слово прозвучало особенно мерзко.
Санкционировал.
Будто живое рядом с ним должно было сначала получить разрешение сверху, чтобы быть настоящим.
Захир почувствовал, как в груди медленно поднимается уже привычная ярость.
— Может быть, не всё вокруг тебя обязано сначала спрашивать разрешения, чтобы существовать.
Тарион смотрел на него долго.
— Ошибаешься. В моем доме — обязано. И особенно то, что однажды может начать влиять на линию власти.
Вот в чём и была суть. Не в Шоене. Не в госте. Не в его материковом происхождении. А в том, что рядом с Захиром впервые возникло что-то, не заданное двором заранее и при этом способное на него влиять.
Для Тариона это уже было политикой. Всегда.
— Он не твоя проблема, — сказал Захир.
— Пока нет. Император чуть наклонил голову. — Но, если ты продолжишь использовать его как зеркало против собственного людей. А ты ведь именно это и делаешь, не так ли? Смотришь на себя рядом с ним и вдруг начинаешь думать, что всё остальное здесь слишком мелко и фальшиво.
И именно поэтому Захир понял: отец видит это не хуже него.
— Возможно, — повторил он. На этот раз уже без попытки скрыть смысл.
Тарион выпрямился. — Тогда запомни. Всё, что помогает человеку понять о себе и его роли слишком много раньше срока, редко оказывается благом для его дома.
После этого разговора Захир впервые вышел от отца не просто злым. А с ощущением, что его жизнь действительно начинает куда-то смещаться.
Шоен заметил это в тот же вечер.
Они сидели на северной галерее, где ветер был особенно сильным и говорить приходилось чуть тише, чем обычно. Внизу шумело море, а над башнями уже висела тяжёлая тёмная ночь
.
— Он говорил со мной из-за тебя, — сказал Захир.
Шоен не удивился. — Конечно.
— И тебя это даже не раздражает?
— Меня раздражает очень многое. Пауза. — Но не это.
Захир повернул голову. — Почему?
Шоен смотрел вперёд. На тьму. На воду. На далёкие огни.
— Потому что, если твой отец уже заметил, значит, это действительно реально.
— Что именно?
Тот теперь всё же перевёл взгляд на него.
— То, что ты начал меняться.
Тишина между ними длилась долго. Но не была тяжёлой. Скорее той, в которой правда успевает осесть глубже слов.
Захир тихо спросил:
— А ты не боишься?
— Чего?
— Что однажды тебя всё-таки выдавят отсюда. Или сломают.
Шоен усмехнулся. Очень слабо.
— Боюсь. Но не настолько, чтобы из-за этого заранее согласиться стать быть никем.
Эта фраза почему-то отозвалась в Захире особенно сильно.
Потому что именно в ней было всё то, чего ему самому так долго не хватало: простое право не выбирать удобную внутреннюю смерть только из страха перед будущей болью.
Он ничего не ответил. Просто сидел рядом.
И в эту ночь впервые по-настоящему понял: если Шоен уйдёт, дворец снова попытается вернуть его в прежнюю роль.
А значит, держаться за это новое чувство собственной реальности придётся уже не только за счёт чужого влияние . Придётся вырастить его в себе.
К концу месяца придворные уже почти определился: Шоен — опасен..
Как человек, рядом с которым второй принц Дорати перестаёт быть просто любимцем общества.
Однажды на утреннем приёме одна из старших дам заметила слишком громко: — Наш принц в последнее время стал куда реже появляться на праздниках. Надеюсь, материковая серьёзность не заразна.
Захир ответил раньше, чем кто-то ещё успел: — Только для тех, кто боится, что без вечного празднество их начнут рассматривать слишком внимательно.
Именно после этого эпизода, вероятно, и пошёл первый настоящий слух: что второй принц не просто увлёкся чужаком, а начал рядом с ним становиться непредсказуемее, чем следует.
Это был пока ещё слабый слух.
А слух, однажды выбравший верное направление, редко умирает сам.
Позже той же ночью Вакир снова нашёл его в галерее.
Это уже становилось почти привычкой. И, наверное, будь их жизнь другой, Захир когда-нибудь признал бы, что именно такие ночные разговоры и держали их братство живым дольше, чем стоило бы ожидать от дома Зульман.
— Они начали замечать, — сказал Вакир.
— Что именно?
— Что ты меняешься. Пауза. — И что рядом с тобой есть человек, из-за которого это перестало быть просто фразой.
Захир молчал.
Вакир облокотился на перила рядом. — Я не говорю, что это плохо.
— Но?
— Но будь осторожен. Люди прощает тебе легкомыслие. Даже любуется им.
Захир посмотрел на брата. Долго. Потом очень тихо спросил:
— Ты когда-нибудь завидовал мне?
Вопрос вырвался неожиданно даже для него самого.
Вакир замер. Потом медленно выдохнул.
— Иногда, — сказал он честно. — Когда был моложе. Потому что тебя любили легче. Потому что тебе прощали то, за что меня бы сочли слабым. Потому что ты мог позволить себе быть живым там, где меня учили быть правильным.
Захир отвернулся к морю. Это было больно слышать. И одновременно облегчало.
Вакир продолжил: — Но потом я понял, что это тоже тюрьма. Просто другая. Меня держат ожиданием. Тебя — недооценкой. Разница лишь в отделке.
Несколько секунд они оба молчали.
Потом Захир спросил: — А сейчас?
Вакир посмотрел куда-то вперёд. — Сейчас я думаю, что если ты уже начал выбираться из старой рамки, то делай это осторожно. Потому что отец простит тебе многое. Но всему есть предел. И лучше не испытывать его на себе.
Эта фраза завершила день так точно, что говорить дальше уже не хотелось.
Они постояли рядом ещё немного. Потом разошлись.
А Захир остался у моря и понял: да, всё действительно меняется.
Шоен ещё ничего не разрушил. Просто вошёл в его жизнь — и этого хватило, чтобы двор впервые начал смотреть на второго принца не только как на прихоть собственной скуки.
Потому тот больше не согласен оставаться таким, каким им удобно было любить.