У меня никогда не было будильника, каждое утро меня исправно будит один и тот же кошмар: два тела, лежащие на полу: одно уже испустившее дух, второе ещё инстинктивно цепляющееся за жизнь, но сознание в нём уже погибло, и мои маленькие дрожащие руки, зависшие над ними, не знающие, что делать. Мыслей слишком много, чтобы мой мозг мог их удержать или чëтко услышать хотя бы одну, они таранят череп, спускаются ниже, раздувая шею, пытаются разорвать на части тело. Единственное, что я четко слышу — довольный смех, чужой, но доносящийся изнутри моего сердца. Хоть источник мне и известен, мои глаза продолжают бегать по комнате в безуспешных поисках, всем хочется видеть своего собеседника. Пробуждение наступает только тогда, когда ком в горле окончательно удавливает меня. После этого смех шута сопровождает меня ещё какое-то время.
Утренняя рутина начиналась с долгого и тщательного мытья рук. К сожалению, в одиночной камере доступ к воде ограничен, поэтому мои руки постоянно в крови. Не знаю, чего больше: реальной крови после очередного допроса или "виртуальной" из-за отсутствия доступа к раковине и зеркалу. Получив новую записку после завтрака в забегаловке Тони, я шëл до монорельсовой станции, неспеша, без какого-либо энтузиазма или желания. В такие моменты я любил представлять возможные варианты моей гибели: случайно упавший мне на голову кирпич, повозка, вылетевшая на тротуар, или конкуренты, что наконец выследили меня и воткнули кинжал в спину. К сожалению, каждый раз данный маршрут я преодолевал без каких-либо происшествий. С утра вагоны всегда забиты под завязку, не важно, в какую сторону я еду. Странное чувство поедает меня во время поездки: у каждого здесь есть цели и планы на жизнь, близкие люди, способности творить и созидать. Я же лишён всего этого, у меня лишь один дар — уничтожать, и его жертвой может стать любой из этих людей, что мирно едут по своим делам, стоит только его имени оказаться в записке.
Добравшись, я изучал местность и продумывал план действий. Хоть и редко, но я получал задания на кражу чего-либо, а не убийство. В такие дни я чувствовал небольшой эмоциональный подъем, но оттого проваливался в ещё более глубокую яму, когда приходилось лишать жизни очередного охранника, наткнувшегося на меня посреди тьмы. После выполненной разведки я дожидался наступления ночи, наконец я мог снять повязку с глаза. Затем отработанный алгоритм: вторжение, зрительный контакт с жертвой, прямой удар стилетом в сердце. Кто-то перед тем, как окончательно испустить дух, успевал сказать "спасибо". Это меньшее, что я мог для них сделать, но эти слова лишь снова и снова раздирают швы на ране, которая вряд ли сможет когда-нибудь затянуться. Раньше я всегда плакал после очередного убийства, спустя пару лет я уже ничего не ощущал, кроме пустоты, зияющей на месте моего сердца.
Возвращался я всегда последним поездом, пустой вагон давил на меня сильнее, чем забитый доверху людьми. Из окна напротив на меня смотрели мои жертвы, молча, без какого-либо укора, лишь ожидая моего присоединения к ним. Стук колес, который теперь не глушили посторонние разговоры, раз за разом воспроизводил перед глазами сцену падения на пол двух тел. Оказавшись дома, я снова тщательно мыл руки, пока кожа на пальцах не начинала съеживаться. Завершал день я кружкой чая с болотной мятой, его горечь — один из немногих вкусов, что я ещё мог чувствовать, а восточные сладости напоминали о матери, хоть я и ощущал только их текстуру. По выходным я посещал могилы всех своих жертв, перед поимкой у меня уходило по два дня на посещение каждой, я лишь молча смотрел на них. В детстве я молил о прощении, но довольно скоро перестал. Я не заслуживаю прощения за содеянное, ведь я жалкий вор чужой свободы и жизни, отнимающий их не в честном бою и не за Великую идею, совершающий всë это даже не ради себя.
В самом начале я любил успокаивать себя мыслью, что караю плохих людей, заслуживших смерти, но синдикат — не доблестный рыцарь, защищающий слабых и униженных, а их заказчики — не пособники справедливости. Наверное, я бы мог сбежать, если б захотел, но в этом и вся проблема. Я ничего не хочу. У меня были жилье и бесплатная еда, зачастую я, правда, спал на полу, а еда не имела для меня вкуса. В детстве одна девочка любила называть меня щенком из-за моих глаз, я постоянно обижался на неë за это. Если сейчас меня кто-то назовёт собакой, я не стану возражать, скорее даже соглашусь. В своей жизни я принял самостоятельное решение лишь раз, и оно разрушило мою жизнь, поэтому я просто делаю, что велят те, кто спас мою жизнь когда-то давно. Правда, сейчас я желаю, чтобы этого спасения никогда не происходило. Я не могу даже решиться на собственноручное прекращение страданий, вечно колеблющийся трус, отец дал мне имя Осциллат явно не зря.
Сейчас мои будни стали ещё более унылыми, чем прежде. Скованный кандалами и тугой повязкой, что по ощущениям вот-вот выдавит глаз, я просто сижу и смотрю в стену. Так было первые пару недель, теперь же моë дело передано от третьей бригады пожарного корпуса к инквизиции. Каждый день после обеда в мою камеру вламываются пять блюстителей святых принципов и под крики главного: "Глаза в пол!", несмотря на наличие защитных масок, мою шею обжигает ледяная сталь клинка. Наверное, это один из немногих минусов введенной буллы о запрете пороха, быть на мушке было бы чуть приятнее, чем это. Руки освобождают от цепей, лишь чтобы в тот же момент их лишили свободы два инквизитора с такими же безжизненными лицами. Обычно допрос длится около трёх часов, главная цель — подбить моë дело под "Богохульство против жизни". Откуда у меня татуировка костяной руки на плече? Кто такой Скрипач? В чем конкретно суть моего Дара? Кого ещё я убил, помимо известных им жертв? От этих вопросов у меня уже уши вяли. Каждый раз я молчал, нет разницы, запытают в этом подвале меня инквизиторы или синдикат доберется и устранит за предательство, моей пародии на жизнь уже плевать.
Наверное, как и любой преступник, я втайне надеялся, что меня рано или поздно поймают. Можно сказать, что виной всему человек, на которого не подействовал мой взгляд, но копали под меня уже давно, он лишь слегка ускорил процесс. Тем не менее мне очень интересно, по какой причине мой глаз не сработал именно на нëм, вряд ли я уже разгадаю эту тайну. Сегодня инквизитор застал врасплох меня новым вопросом: — Твои мать и отец погибли от твоего Дара, не так ли?
Я потерял дар речи. Откуда они узнали? Скрипач же обещал, он всë устроил, нет, невозможно. Впервые непроизвольно мой рот издал звуки: — О.. о-т.. отку... В тот момент воспоминания уже хлынули бурным потоком в мой мозг.
Я родился на юго-западе столичного города в семье ремесленника. Не знаю, как точно описать материальное положение семьи, на свете существует слишком мало вещей, в которых я уверен. Любую игрушку всегда приходилось выпрашивать и ожидать по полгода, но в то же время мать любила баловать нас чем-то вкусным и часто покупала у знакомого привезëнные с Востока сладости. Она орала на меня после любых происшествий, иногда даже лупила, но спустя пару часов снова улыбалась, как будто ничего не случилось. Матушка была главной в семье и многие вопросы решала за нас с отцом, это она отдала меня в школу с углублённым изучением социальных наук. Если честно, математика нравилась мне чуть больше, но не настолько, чтобы я не любил гуманитарные предметы, как и при выборе того, что будет на ужин, я долго мялся и сомневался, пока тарелка уже не стояла у меня под носом. Скорее она любила меня, нежели нет. Своим контролем она хотела защитить слабого и нерешительного меня, я не могу винить её в чём-либо. Отец всë время проводил в кузне, а когда я заставал его дома, обычно он был немногословен. Вряд ли я смог бы когда-то понять его настоящее отношение ко мне. Во мне всегда было стремление попытаться угодить им, но я не знал, что мне необходимо сделать, чтобы заслужить их похвалу.
Будучи робким и тихим ребëнком, в школе у меня тоже было не всë гладко. С хулиганами существовал простой договор: пока я делал за них задания, они не трогали меня, но мой ум иногда подводил меня, и в такие дни мне приходилось несладко. Дать сдачи я не мог физически, несмотря на советы отца об этом. Я никогда не злился на них, большинство жило хуже меня, для их семей поход в пекарню, где работала мать, был сродни празднику. В клуб умников мне тоже был закрыт вход, хоть я и учился лучше среднего, но не дотягивал до нужного уровня, возможно мне как раз и не хватало той страсти к изучению социальных наук. Окончательно моя репутация разрушилась, когда мы писали сочинения о собственном будущем. Большинство детей рассказывали о том, как в будущем они обязательно вознесутся и станут Богами нового аспекта, в подробностях рассказывая, почему они выбрали именно его. Кто-то описывал построение карьеры и переезд внутрь Солнечного кольца и даже работу в Золотой Башне. Я же не знал, кем я хочу быть, поэтому так и написал, что надеюсь стать счастливым и неважно каким способом: унаследовать кузню отца или поступить в университет и переехать куда-нибудь. Однако в сочинении я раскритиковал идею Вознесения и сказал, что отречение от всего человеческого ради вечной жизни и силы глупо и большинству людей чуждо, нужно ценить свою конечную и приземлённую человеческую жизнь. За это меня и высмеял весь класс, назвав трусом, у которого кишка тонка явиться на ритуал Вознесения.
Хоть своей жизнью по большей части я был доволен, всë же была одна вещь, которой мне всегда хотелось — найти друга. Искажённое детское сознание стало думать, что единственный способ заполучить его — подкупить, не деньгами, а услугой. Чтобы со мной дружили, мне определенно придется что-то делать для друга взамен. Но я ничего не мог предложить ни одному человеку. Талантом к искусству и спорту я обделен, мне лишь нравилось читать книжки в местной библиотеке и играть фигурками героев Объединительной Войны, воссоздавая сюжеты из прочитанных исторических книг. Пару раз ко мне пытались подойти какие-то ребята, но когда я объяснял им суть, они уходили, говоря, что играть по книжкам слишком скучно, много ограничений в отличие от обычного боя фигурками. Я был бы не прочь сыграть и так, ради разнообразия, но в их взгляде запал был уже потерян, да и воображения у меня слишком мало, чтобы придумать собственный сценарий.
Время шло, и желание найти кого-то лишь усиливалось. К тому времени я влюбился в одну девочку, но, естественно, боялся признаться. Над ней тоже могли начать смеяться, если бы узнали, что она мне не безразлична. Два раза на день Всех Пар я дарил анонимно ей дорогой восточный шоколад, но в первый раз один из хулиганов присвоил себе мой подарок ей, а на моë возмущение, он лишь сказал, что шоколадка не подписана, а значит подарена тем, кто первый объявил об этом. Во второй раз я приложил к нему записку с содержанием, которое тот явно бы не смог написать. Но меня раскусили, в разговоре один на один она вернула мне шоколад со словами, что не может принять такой дорогой подарок от человека, с которым её почти ничего не связывает, более того она восприняла это как оскорбление финансового состояния еë семьи. Мои попытки объясниться она не стала слушать. Когда выяснилось, что я две недели экономил деньги с обедов и почти ничего не ел в школе, мне крупно влетело дома.
И мать, и отец являлись слугами Бога Огня, как и большинство людей в нашем районе. Он не требователен, и дарует силы почти каждому, хотя бы самые простые. По достижении четырнадцати лет я тоже должен был присягнуть ему на службу, чтобы продолжить дело отца в кузне. Но к тому моменту я уже был в отчаянии: одиночество, что раньше никогда не было проблемой, стало давить на меня со страшной силой. Изучая актуальный справочник Богов в библиотеке, я искал Бога, что мог бы помочь мне решить мои проблемы, даже если бы я впоследствии не смог бы заключить договор с Фламусом. На одной из последних страниц я нашëл его: Фанник, бог развлечений и удовольствия, вознесся в тысяча двести семнадцатом году эпохи Золотого Света, количество зарегистрированных даров неизвестно, высокий процент отказа, суть дара неизвестна. Это один из немногих Богов, про которого информации в справочнике почти не было. Но его аспект вселил в меня мысль, а что если я получу дар приносить удовольствие и радость окружающим? Я должен попробовать, несмотря на запрет клятв до четырнадцати лет, тем более ритуал довольно простой. Выполнив всë, я наконец услышал голос:— Желаешь получить мой Дар, Осциллат? — доносилось прямо внутри моей головы.
— Да, клянусь Вам в вечной верности, только позвольте дарить окружающим вокруг меня радость.
— По рукам, я наделяю твой левый глаз своей Великой силой, любой заглянувший в него испытает невиданное удовольствие.
Если честно, это было слишком просто, он даже не обговорил условия молитвы, тем не менее пора испытать эту силу. По пути домой я был в предвкушении, никогда прежде я не был так окрылëн и уверен в себе. Вернувшись, я сразу побежал к родителям и с довольным видом посмотрел им в глаза. Оба рухнули на пол...
В моменте я думал, что время остановило свой ход. Попытки привести их в сознание не увенчались успехом, я умолял их очнуться. Дотронувшись до тел, передо мной открылась истина: отец уже не дышал. Сердце матери по-прежнему билось, но зрачки не реагировали на свет. Мои руки лишь судорожно тряслись над двумя телами, а к горлу подступал ком. Абсолютную тишину прервал голос шута:
— Ну и ну, кто бы мог подумать, что первыми, на ком ты решишь опробовать новоприобретенную силу, станут собственные родители. Всë же я рассчитывал на ту девчонку, — надменный голос начал звучать в моей голове.
— П.. п-п.. по...
— А ты думал, что всë так просто? Нет-нет, мой дорогой, Осциллатик, — продолжал он озорным голосом, будто играет в какую-то больно веселую игру, — я — капризный Бог, получить моë благословение обычно могут лишь богачи, что окончательно потеряли вкус жизни. Только их власть и ресурсы способны организовать молитвы и ритуалы, что вдоволь бы меня насытили. Впрочем, тебе о таком рановато знать. Тухнуть четыреста лет с богачами изрядно надоело, я лишь увидел потенциал в тех обстоятельствах, в которых ты находишься, и той череде событий, что скоро должна произойти с тобой, поэтому повесели меня как следует.
— Что с н-ни... Я у.. — ощущение камня в горле не покидало меня, а моë сердце провалилось куда-то вниз.
— Такова суть этого дара: в твоём глазу человек видит идеальную несбывшуюся жизнь. Тот мир, в котором он ни разу не ошибался, а любое действие и решение приводили к успеху. Да и не просто видит, а проживает, за одну секунду, пока длится ваш зрительный контакт, целую жизнь. Однако прерывание зрительного контакта возвращает его в реальность, реальность, полную разочарований. Твой отец не выдержал, и его сердце сразу остановилось, мать же просто в коме, из которой даже если и выберется, проведет остаток жизни в глубочайшей депрессии и отсутствии воли к жизни. Знаешь, мне открываются те "идеальные" жизни, хочешь узнать, чего не было в идеальной жизни твоих родителей? Вернее...
— Заткнись! — я размахнулся и ударил окружающий воздух, хоть и понимал, что голос звучит внутри моей головы.
— Ладно, всë же я добрый Бог.
— ... *Вдох* — как бы я ни пытался, не мог произнести ни одного слова, меня разрывали изнутри собственные мысли.
— Не переживай, Ос, ты ни в коем случае не убийца. Родители сами виноваты в том, какую жалкую жизнь они прожили, и в том, что их сердца не выдержали после взора на упущенные возможности.
— Не см-м-мей, — сквозь слезы было почти невозможно что-то говорить.
— Молчу-молчу, в общем удачи тебе, Осциллат, скоро услышимся, — голос наконец-то пропал, оставив меня в полной тишине наедине с содеянным.
Когда казалось, что отчаяние достигло своего пика, дно подо мной рухнуло, от новой волны осознания меня стошнило, встать не получалось, ноги не слушались. Тогда единственное решение пришло мне в голову. Ползком я добрался до ванной, чтобы взглянуть в зеркало. И вот опухшее лицо со сверкающим левым глазом показалось в отражении. Как вдруг снова я услышал голос: — Ха-ха, ну ты и затейник, Осциллат, конечно я не дам тебе стать жертвой собственного Дара, при таких случаях я просто вырублю тебя. Под звуки щелчка всё вокруг вдруг резко потемнело.
На вопросы разбудивших меня медиков я не смог ответить, у меня не хватило сил произнести хотя бы одно слово, я просто заплакал. Я не знаю, откуда они вообще появились, видимо, дверь была открыта, и сосед зашëл внутрь. Чудом я успел среагировать и зажмурить левый глаз, после я обмотал его куском ткани. На следующий день выяснилось, что у отца были большие долги, которые тот взял ради поддержания работы кузни. Дом продали, чтобы расплатиться по счетам. Я переехал на улицу, где у меня был свой тёмный угол, в котором я часто ночевал. Я бы мог просто лечь и умереть от голода, но что-то заставляло бродить меня по району в поисках неизвестно чего. Каждый день я навещал кладбище и больницу, и молча смотрел на могилу и тело, что скоро будет лежать по соседству. Хоть я и не переставал надеяться, но знал, что мать не выкарабкается, просто знал. Те небольшие остатки денег, что не пошли в уплату долга, заканчивались. Приюты существовали только в пределах Золотого кольца, да и не хотелось мне туда идти вовсе. Я не знал, что мне делать, в голове лишь постоянный хаос, возможность слышать свой внутренний голос была утрачена.
В один из дней на кладбище ко мне подошëл незнакомец.
— Ты же сын этого человека?
— ... — я не знал, чего он хотел.
— Этот инцидент заинтересовал людей из кольца.
— Ура, меня отправят в тюрьму, — без энтузиазма ответил я, наверное, это было бы справедливое наказание для меня.
— Тут же явно замешаны Боги, не надейся на простую тюрьму, тебя сдадут в лапы инквизиции и после выяснения всех обстоятельств пустят в расход. Не знаю почему, но что-то внутри меня сжалось.
— Убийство собственных родителей — тяжкий грех...
— Я их не убивал! — вскрикнул во всё горло, сам того не ожидая.
После того, как я пересказал случившееся в тот вечер, он продолжил:
— И все же незнание не освобождает от ответственности. Я — Скрипач, мы и мои люди занимаемся тем, что заставляем плохих людей платить по заслугам, — он достал из кармана сигарету и, закурив, продолжил, — пока сведения не переданы за кольцо, я могу устроить всë так, чтобы их смерть, — он кивнул в сторону могилы, — превратили в обычный несчастный случай. Но, естественно, ты должен отплатить мне ответной услугой.
Передо мной сверкнуло что-то блестящее, лишь спустя секунду, я понял, что в его руке был стилет.
— Юрист, занимающийся отсуживанием земельных участков у престарелых людей, живëт в соседнем районе. Думаю, ты понимаешь, что делать, подробнее в этой записке.
— Я не убийца...
— В любом случае, у тебя всегда есть второй выход искупить грех, решай сам.
Скрипач быстро удалился, бросив оружие на землю, я остался один перед могилой отца. Я подобрал стилет и долго вертел его в руке, пока наконец не нажал на кнопку, лезвие тут же ослепило меня внезапным солнечным зайчиком. Медленно я подносил клинок к горлу, и когда осталось одно финальное движение, я замер. Я вновь взглянул на надгробную плиту, слова Фанника вновь всплыли в моей голове: "Знаешь, чего не было в их идеальной жизни.. ". Я спрятал клинок и пошёл восвояси. Если тот человек и вправду юрист, то можно рассказать об этом Скрипаче и его шантаже, может он как-то мне поможет с этим.
Я отправился по адресу, указанному в записке. Дом стоял обособленно от других, с приличным земельным участком вокруг. Я постучался, но никто не ответил, но дверь почему-то была открыта. Зайдя во внутренний дворик, я окинул округу глазами, но никого не обнаружил. Я развернулся и собрался уходить, как вдруг меня схватили за руку.
— Пацан, ты знаешь, что такое частная собственность? — высокий мужчина с недовольным выражением лица продолжал держать меня за руку.
— Дяденька, Вы же юрист?
— Даже если так, мои услуги тебе не по карману. Статья сорок пять, незаконное проникновение..
— Нет же, выслушайте меня, прошу, человек по имени Скрипач..
— Скрипач?! — лицо человека наполнилось краской, — так тебя послали за мной, ах ты мелкий гадёныш.
Он ударил меня со всей силы в живот.
— Я засажу тебя очень надолго, — продолжал он, слегка растягивая слова.
Оттолкнув его, мне удалось вырваться и почти добежать до выхода, но вдруг моë тело подалось назад. Он схватил меня за кусок ткани, обмотанной вокруг головы, и потянул со всей силы назад, узел развязался. Высокая фигура нависла надо мной.
— Я проучу.. — глаза юриста резко стали стеклянными, я не успел зажмуриться...
Мужчина рухнул на землю, я тут же подбежал к нему.
— Дяденька, держитесь, я сейчас сбегаю за помо.. , — на моë лицо опустилась его рука.
— Спаси.. б.. о, — глаза человека закрылись, он перестал дышать.
Я громко вскрикнул и зарыдал, но тут же мой левый глаз окутала тьма. Скрипач подошёл сзади и надел на мой глаз повязку.
— Для первого раза пойдëт.
Насильно он вытащил меня с участка и отвëл в семейную закусочную Тони. На стол он положил папку с протоколами судебных дел, я мало что из них понял, но по всей видимости тот человек и вправду оставил многих людей без жилья. Тем не менее к еде в тот день я не притронулся.
— Если ты не знаешь, что делать, то просто следуй моим указаниям, и я гарантирую тебе спокойную жизнь...
Я вновь очутился на допросе, лицо инквизитора расплылось в улыбке, ему удалось заставить меня проронить хотя бы один звук. Последующие допросы он продолжал давить на тему моего прошлого и родителей, больше для меня это не было неожиданностью, поэтому я продолжил молчать. Спустя ещё две недели мне наконец назначили защитника.
— Помни, говорю я, твоя задача кивать, а на любые вопросы, адресованные тебе, говорить, что ты не знаешь этих людей, ты не приемлешь насилие, и ты всего лишь навсего — обычный библиотекарь, — обильно жестикулируя, объяснял смугловатый адвокат с зализанными набок волосами, скорее всего он был родом из Средних Земель, а раз так, вероятность его работы на синдикат равна почти ста процентам, хоть передо мной он так и не представился.
На следующий день конвой инквизиторов доставил меня в здание суда, где на мой глаз надели ещë один ограничитель, на этот раз с замком, чтобы мои связанные руки наверняка не могли снять его. Адвокат уже сидел рядом. Спустя минут пять судья вошëл в зал, стандартные для любого процесса чёрная повязка, закрывающая оба глаза, и белая роба:
— Прошу всех встать, слушание по делу номер алеф восемнадцать девятьсот один два тета тринадцать ноль-ноль один объявляется открытым. Сегодня я, Карл Мартельсборг, решу исход этого дела, клянусь перед Салио, единым и непоколебимым Богом Справедливости, в своей беспристрастности как к обвиняемому, так и к обвинителю.
В зале разверзлись громкими аплодисментами, после чего встал следующий участник дела:
— Подсудимый Осциллат Тимор обвиняется в убийстве тринадцати человек по предварительному сговору, а также богохульстве против жизни, в связи с особо жестоким способом лишения жизни своих жертв. Необходимые доказательства были предоставлены суду заранее.
— Подсудимый, Вы согласны с данным обвинением?
— Никак нет, Ваша Справедливость.
— В документах сказано, что все убийства были реализованы при помощи Вашего Дара. Какому Богу Вы служите и в чем суть вашего Дара?
— Я... , — лишь одна мысль о том, кому на верность я когда-то присягнул, бросала меня в дрожь, перед глазами всегда предстаёт тот день...
— Мой подопечный является слугой Фанника, Бога Развлечений, а суть дара в возможности дать человеку увидеть фрагмент своей идеальной жизни, — прервал меня адвокат, впрочем, сам я вряд ли бы смог закончить предложение.
Последующий процесс состоял из рассмотрения каждого убийства по отдельности, адвокату удалось разбить все доказательства обвинения, так как их действительно было не слишком много. Свидетели были также подкуплены, никто не смог ответить чего-либо внятного. Мою причастность к синдикату также не удалось доказать. Этот адвокат был невероятен, не знаю, где синдикат его нашëл, но, видимо, они очень не хотят терять меня. Дело должно было быть закрыто. Однако обвинение предъявило последний козырь.
— Согласно нашим сведениям, первыми двумя жертвами обвиняемого стали его родители: Сандро и Марта Тимор. Недавно в ходе расследования главврач пятой больницы Юго-Западного района был уличён в коррупции и работе на организованную преступную группировку "Синдикат Мëртвой Руки". Случай не был предан огласке, так как стал частью более крупного дела. В результате разбирательств были обнаружены многочисленные поддельные свидетельства о смерти, в том числе Сандро Тимор и Марты Тимор. Подробные детали их смерти были представлены Вам, Ваша Справедливость.
Впервые я увидел, как мой защитник растерялся, синдикат не был в курсе, что о них знают настолько много.
— Обвиняемый, Вам есть что возразить?
Я мог продолжать молчать, наверняка тот человек что-нибудь бы да придумал. К тому же, всегда, когда поднималась тема родителей, я отрицал свою вину в их смерти, что со Скрипачём, что с самим собой. У обвинения на меня точно ничего больше нет, если я просто буду отрицать вину, наверняка назначат повторное слушание, к которому защита успеет подготовиться как следует. А что потом? Меня отпустят, и я снова продолжу убивать? До меня наконец дошло кое-что: эти два месяца мне не приходилось никого убивать. Не то чтобы я стал ощущать себя лучше, но по крайней мере я не причинял вред окружающим. я наконец вкусил жизнь без постоянных убийств, и даже в неволе и кандалах проживать бесконечно тянущие дни немного, но легче. Конечно, это не смоет моих грехов, но свяжет руки синдикату, чьë влияние слишком разрослось за эти годы. Как ни посмотри, от моего заточения одни плюсы. Моë нутро всячески отрицает это, но голова прекрасно понимает — в смерти родителей виноват только я, и никто другой. Пора взять ответственность хотя бы за один поступок в своей жизни.
— Нет, Ваша справедливость, я намеренно использовал свой Дар на родителях и убил их. Я признаю свою вину.
Адвокат смотрел на меня с непониманием. Судья же ударил молотом и огласил мой приговор: "Виновен. Пожизненное заключение".
Результатами дела оказались недовольны обе стороны: инквизиция по-прежнему желала отправить меня на "мëртвый" континент, а синдикат любой ценой пытался вытащить меня, с моим чистосердечным это было бы почти невозможно. Так я думал. Случилось то, чего я не мог предсказать: защита при помощи купленной медицинской комиссии смогла признать меня недееспособным. Меня перевели в психиатрическую клинику, а оттуда через месяц вернули домой при помощи выделенного опекуна, что вëл бы за мной "уход", естественно, купленного синдикатом. Но за мной приставили также и члена инквизиции, что периодически проверял меня. Это означало лишь то, что пока Мëртвая Рука не будет использовать меня, хоть какое-то облегчение. Но недавно на связь вышел тот, кого я не слышал уже почти десять лет.
— Привееет, Осциллааат. Как твои дела?
— Никак. Твои слова насчет обстоятельств и веселья не сбылись, похоже, я всë же разочаровал тебя, не так ли?
— О нееет, я как раз таки заскочил, чтобы предупредить тебя о готовности, ведь эти обстоятельства, о которых я говорил, наконец вошли в активную стадию. Не подведи меня.
Точно так же, как внезапно появился, голос Фанника внезапно исчез. На следующий день ко мне пришëл человек от инквизиции. В этот раз новый. Он показался мне довольно знакомым, и наконец до меня дошло — это был тот человек, на которого не подействовал мой глаз. Точнее максимально похожий на него, будто бы брат-близнец, но я точно был уверен, что это два разных человека.
— Господин Тимор, у меня есть к Вам несколько вопросов.