Первое, что видит всякий, кто попадает в Бездну, — это лампы.
Они горят везде: на столбах, на карнизах, над дверями, вдоль дорог, у ворот и над воротами. Их не гасят никогда, потому что гасить не для чего — утро не наступит. В Бездне нет солнца, нет луны, нет неба. Есть тьма, не злая и не голодная, просто тьма, та самая, что покрывала всё сущее до появления первой звезды. И есть лампы.
Свет у них жёлтый и тёплый. В нём всё кажется чуть добрее, чем есть.
Неба здесь тоже нет. Если задрать голову, наверху чернота — но это не пустота и не высота. Это дно второго слоя, и оно висит над городом так же твёрдо, как земля лежит под ногами. Над вторым точно так же лежит третий. Над третьим четвёртый. Восемь слоёв, один над другим, а выше восьмого — та самая тьма, что была здесь до всего.
Бездна не мир под небом. Бездна — восемь миров, положенных друг на друга.
Город стоял на самом дне. Серый камень, невысокие дома, чёрные каменистые поля. Стен у города не было — от кого их ставить.
В середине лежала площадь, округлая, обнятая домами, и в этот цикл её было не узнать: всю, от края до края, забили палатками и прилавками. Жарилось мясо, пахло горелым сахаром, монеты с весами на одной стороне и кругом на другой звонко переходили из рук в руки — куда быстрее, чем в обычные циклы.
Ни одна тварь ради этого не умерла. Мясо, как и всё, что здесь едят, делали из крупиц — той пыли, что оседает после проходящих душ. Душа не теряет от этого ничего и даже не замечает потери. Так придумал тот, кто жил во дворце, и с тех пор Бездна кормилась, никого не убивая.
Поодаль от города поднимался холм, и на вершине его, выше всех ламп, стоял дворец.
Склоны его заросли. Внизу, в городе, земля родила скупо и неохотно, с трудом давая жёсткие корнеплоды, — а здесь, наверху, поднимались кустарники в высоту одноэтажного дома, местами и выше, и стояли деревья с настоящей листвой.
Заросли были не украшением, а лабиринтом. Кусты сплетались в глухие зелёные стены, выше которых не заглянешь и сквозь которые не пролезешь; ветви смыкались над дорожками, и коридоры между ними тонули в темноте, куда не доставал свет ламп.
Лабиринт сам решал, кого куда вести. Любопытному он открывал сады с ручьями и беседками. Нуждающегося выводил прямо к воротам замка. А того, кто шёл со злым умыслом, водил кругами и менял проходы до тех пор, пока гость не выбивался из сил и не забывал, зачем пришёл.
Во дворце жил тот, кого называли Асмодеем.
Королём его никто не назначал, и сам он себя так не звал. Просто в какой-то момент оказалось, что все уже говорят «король», а поправлять было поздно.
Лабиринт кончался внутренним двором, от которого широкая лестница вела к воротам замка. Наверху, у самых створок, стояли двое.
Балам — высокий, широкоплечий, с длинными волосами цвета пепла, почти белыми в свете ламп. Лицом он походил на человека, но выдавали его жёлтые кошачьи глаза и зубы, острые, как у акулы. Кар'Вего — коротко стриженный, черноволосый, чуть ниже товарища; кожа его больше напоминала толстую шкуру, хотя цветом почти не отличалась от человеческой. Он стоял прямо, как клинок, и смотрел вдаль, поверх зелёных стен лабиринта.
Город лежал в отдалении от замка. Отсюда он был горстью тлеющих углей в темноте. Гул толпы сюда почти не доходил — только когда ветер поворачивал, приносило обрывок музыки и снова уносило.
Оба были при оружии и в парадном — как те, кто собрался на праздник и застрял у порога.
Парадное у стражи одинаковое: тёмный кафтан с высоким воротом, серебряная нить по обшлагам, кованый пояс с пряжкой в виде весов. Чистое, целое, подогнанное по росту — за этим следили.
Разница была в мелочах. У Балама сапоги начищены так, что в них отражались лампы, ворот застёгнут под самое горло, нить на обшлагах лежала волосок к волоску. Видно было, что готовился заранее и делал это с удовольствием.
Кар'Вего просто оделся.
— Кар'Вего.
— Что.
— Мы идём или мы стоим?
— Стоим.
Балам вздохнул.
— До следующего Единства восемь марев. Восемь. А ты будешь стоять здесь и смотреть, как празднуют другие.
— Я буду стоять здесь и смотреть, чтобы другие могли праздновать.
— Там внизу лавки. Музыка. Я, между прочим, рассчитывал найти себе даму сердца.
— Найдёшь на следующем Единстве.
— На следующем я буду на целый сход старше. Восемь марев, Кар'Вего. Целый сход. За сход человек успевает жениться, разочароваться и уехать.
— Ты не человек.
— Я образно.
Кар'Вего не ответил. Он смотрел на далёкие огни и, кажется, считал их.
— Ты вообще меня слышишь? — спросил Балам.
— Слышу. Сегодня внизу весь слой на одной площади. Все пьяные, все счастливые, все спиной друг к другу.
Балам помолчал.
— Думаешь, сегодня?
— Я думаю, что если бы я был Пожирателем, я бы выбрал сегодня.
Улыбка сползла с лица Балама не сразу — сначала он попробовал её удержать, потом бросил.
— Знать бы, из какого сближения эта дрянь к нам пробралась, — сказал он тише. — Было бы легче её вырвать.
— Мы не знаем. И не узнаем.
— Кто-то же принёс.
— Кто-то же принёс, — согласился Кар'Вего. — Может, и я.
Балам посмотрел на него.
— Я помню, как лёг спать дома, — сказал Кар'Вего. — Проснулся уже здесь. Что было между — не моё воспоминание. Я не знаю, что я принёс с собой.
Балам не нашёлся что ответить.
Он был уроженец. Он родился уже тут, под лампами, и слово «дома» в его голове означало этот город и ничего больше. Он видел, как миряне иногда останавливаются посреди улицы и смотрят вверх, в черноту. Он никогда не понимал, что они там ищут.
— Ладно, — сказал он. — Стоим.
Снизу, из лабиринта, донёсся лязг цепи.
Зелёные стены выпустили во двор высокий силуэт. Он походил на марионетку или голема — нечто созданное, а не рождённое. Кожа из грубого чёрного камня обтягивала тощее тело. Лицо было гладким, как маска: ни глаз, ни носа, ни рта. Только пустота. В правой руке он держал двуручную булаву с вытянутым ромбовидным остриём, в левой — цепь, такую же чёрную, как он сам, но пронизанную алыми пульсирующими жилами.
Цепью он волочил пленника: серокожее существо с закрученными рогами и чёрными провалами вместо глаз.
Силуэт пошёл вверх по лестнице — ровно, не сбавляя шага, будто за ним ничего не тащилось. Пленник упирался пятками, срывался и считал затылком каждую ступень.
— Отродье лжевладыки! — хрипел он. — Недолго осталось! И тебе, и всем, кто преклонил голову перед змеем Асмодеем!
Кар'Вего нахмурился. Что-то в этих словах было не так, и он не сразу понял что.
Балам смотрел на силуэт так, как смотрят на знакомого, который тебя не узнаёт. Он даже приподнял руку — не то поздороваться, не то остановить.
Силуэт прошёл мимо, не повернув головы.
Пленник, проползая мимо, вывернул шею и посмотрел на Балама снизу вверх. В чёрных провалах ничего не было — и всё-таки Балам отступил на шаг.
Створки сошлись. Цепь погремела в глубине замка и стихла.
— Каждый раз ты это делаешь, — сказал Кар'Вего.
— Что делаю?
— Здороваешься. Он тебе ни разу не ответил.
— Однажды ответит.
— Ты и имя ему придумал. Кустодес.
— «Custos», — сказал Балам. — Это значит «страж».
— На каком языке?
— На каком-то из тех, что сюда принесли.
— На каком именно?
Балам пожал плечами.
— Не знаю. Слышал в порту на седьмом. Так там миряне называли своих часовых.
— То есть ты назвал его словом, которого сам не понимаешь, из языка, которого больше нет. — Кар'Вего усмехнулся. — В этом весь ты.
— Зато красиво.
— Зато красиво… — повторил Кар'Вего.
Он посмотрел на закрывшиеся створки, и усмешки на его лице больше не было.
— Ты здесь недавно. А я стоял на этом посту, когда его только привели. И дозора не успело пройти, как…
— Как что?
— Ничего. — Кар'Вего отвернулся к городу. — Со мной тогда стояли ещё двое. Один после этого попросился на другой слой, а второй вообще ушёл со службы.
Балам хотел спросить ещё, как внизу ударил городской колокол.
Кар'Вего повернулся и первым шагнул на лестницу.
— Опоздаем на речь.
Лабиринт выпустил их быстро, как всегда выпускал тех, кто шёл по делу.
Дорога от замка до города шла под уклон, и гул площади был слышен с самого верха.
Первые лотки начались задолго до площади, и пахло горелым сахаром так, что щипало в носу.
Толпа сомкнулась вокруг них и понесла. Их не пропускали и не задерживали — просто не замечали: здесь все знали друг друга в лицо, и двое стражников в парадном были такой же частью праздника, как лотки и музыка. Балам здоровался со всеми подряд. Кар'Вего не здоровался ни с кем и всё-таки продвигался быстрее.
У помоста они остановились в тени крайней палатки, не выходя на свет.
Асмодей уже стоял наверху.
Белая рубаха с широким рукавом, поверх неё жилет по фигуре, строгие брюки. Сверху — длинный, до бёдер, приталенный плащ вроде сюртука, с серебряной нитью по борту. Одет он был не как правитель, а как хозяин хорошего дома, который вышел к гостям: дорого, но без единой лишней детали.
Высокий, худощавый, лёгкий в движении — он поднялся на помост так, будто не заметил ступеней. Возраст на нём остановился в самой середине: молодость уже сошла, старость ещё и не думала подступать. Лицо тонкое, с резкими чертами, кожа белая, как остывший воск. Серебряные волосы падали на плечи и в свете ламп отливали холодом.
А глаза были синие. Такие тёмные, что издали казались чёрными, и оттого его взгляд всегда доходил раньше, чем слова.
Он поднял руку.
Площадь затихла волной, от помоста к дальним рядам.
— Братья и сёстры, — сказал Асмодей. — Я знаю, что каждый из вас когда-то был другим. У каждого был свой мир. Своё небо. Своя земля.
Он обвёл площадь взглядом.
— И мы их потеряли.
Тишина стала другой.
— Мы этого не выбирали. Мы не просились сюда. — Он говорил негромко, и от этого слушали лучше. — Но мы здесь. И раз мы здесь, значит, надо жить. Мы потеряли свои земли — зато нашли друг друга. Мы потеряли свои небеса — и сделали новые. Восемь слоёв. Восемь миров, поднятых вот этими руками.
Он поднял ладони, показал их площади и опустил.
— И всё же кое-чего я вам дать не смог.
Он щёлкнул пальцами.
Над площадью раскрылись порталы. Не проходы — сквозь них нельзя было шагнуть, только смотреть. Семь зыбких светящихся проёмов повисли в воздухе, и в каждом было видно другое место: другие улицы, другие лампы, другие лица.
Семь слоёв смотрели вниз, на площадь первого. Площадь первого смотрела на них.
Кто-то в толпе заплакал ещё до того, как что-то произошло. Просто от того, что увидел живых с чужого слоя.
— Солнце я вам дать не могу, — сказал Асмодей. — Пока не могу.
Он раскрыл ладонь. На ней лежала горсть чего-то, что тускло светилось между пальцами.
— Но небо я вам верну.
И подбросил её вверх.
Песчинки поднимались медленно, будто раздумывая. Они дошли до высоты, где кончался свет ламп, и не остановились — пошли дальше, в черноту, и там начали расходиться.
Первая вспыхнула прямо над помостом.
Вторая — уже за краем площади. Третья, четвёртая, десятая загорались всё дальше и выше, и чем дальше, тем мельче они становились, пока не сделались просто светящейся пылью. Чернота над городом перестала быть чернотой. Она стала небом — с туманностями, с провалами, с рекой белого света поперёк, — и уходила во все стороны, до самого дна второго слоя, насколько хватало глаз.
На площади задирали головы.
Балам смотрел вверх и не понимал, что должен чувствовать. Красиво, конечно. Но он видел это впервые — а вокруг него плакали те, кого он знал всю жизнь злыми и скучными.
Кар'Вего рядом не плакал. Он просто стоял, запрокинув голову, и ни разу не опустил взгляд на толпу.
— Как дома, — сказал кто-то сзади.
Большинству было всё равно, откуда взялись эти звёзды. Они видели свет там, где всю жизнь была чернота, и этого хватало.
Но были и другие. Те, кто когда-то знал своё небо наизусть. Они не любовались — они искали. Водили глазами по новым созвездиям, находили похожее, приглядывались, отворачивались.
— Погоди… а где Сеть? Должна быть Сеть, из семи звёзд, вот здесь. Тут ничего нет.
— У нас две луны было. Обе полные.
— Это не моё небо.
Асмодей услышал. Он слышал очень хорошо.
Он и не обещал им прежнее небо. Он сделал новое — одно на всех, потому что у каждого было своё, а все сразу сделать нельзя. Для тех, кто родился здесь, оно было просто красивым. Для тех, кто помнил своё, — чужим.
Он улыбнулся и сказал себе под нос:
— Я и не думал, что в Бездне так много астрономов.
Праздник начался.
Асмодей заметил их не сразу.
Две фигуры в тени крайней палатки. Вся площадь смотрела вверх — эти двое смотрели на толпу.
Он подозвал их рукой. Кар'Вего и Балам подошли и начали опускаться на колено.
— Не нужно. Не сегодня.
Он показал на скамью у подножия помоста. Они сели по обе стороны от него, и с площади это выглядело так, будто господин отдыхает в хорошей компании.
— Как обстоят дела? — спросил Асмодей, не поворачивая головы.
— Спокойно, господин, — громко сказал Кар'Вего. — Крупиц собирается достаточно. Души прибывают ровно.
Мимо прошла компания с бутылями, кто-то помахал Асмодею, он помахал в ответ.
— Сколько, — сказал он.
Кар'Вего достал часы. Снаружи они ничем не отличались от городских: тот же круглый корпус на цепочке, та же крышка. Разница была под ней.
В городских под крышкой два круга камней. По ободу шестнадцать крупных — солы; внутри тридцать два мелких, и каждый загорается, когда через Бездну проходит ещё одна душа. Когда внутренний круг заполняется, он гаснет весь разом, и снаружи прибавляется один сол. Два камня в середине показывают, первая половина цикла или вторая.
У этих не было ни кругов, ни камней. Только один тусклый кристалл во всю крышку, и по нему бежали цифры.
Столько душ было сейчас в Бездне.
Кар'Вего смотрел на них дольше, чем нужно, чтобы прочесть.
— На четыре сотни меньше, чем должно быть, — сказал он тихо.
Четыре сотни душ, которые пришли в Бездну и не ушли никуда.
Асмодей продолжал смотреть на площадь и улыбаться.
— В прошлый раз ты говорил про сто двадцать.
— В прошлый раз было сто двадцать.
Балам сидел с другой стороны и слушал. Часов у него не было — ученикам не полагалось.
— А тот, кого привели? — спросил Асмодей.
— Внизу. Молчит.
— Как все.
— Не совсем как все. — Кар'Вего закрыл часы и убрал их. — Он сказал: «недолго осталось». Не «мы придём», не «мы вас найдём». Его волокли на цепи в подземелье, а он не отбивался и не просил. Он обещал, господин.
Асмодей наконец повернул голову.
— Значит, кто-то решает за него.
— Значит, есть кто-то, кто решает.
Они помолчали. Кто-то на площади запел, нестройно и очень громко, и несколько голосов подхватили.
— Мы думали об этом раньше, — сказал Балам. — Но это были догадки. Они все говорят одинаково, все молчат одинаково, всех берут поодиночке. Это не похоже на сброд, господин.
— Я знаю, на что это похоже. — Асмодей смотрел вперёд. — Плохо то, что мы который сход берём пальцы и ни разу не тронули руку.
— Я займусь допросом, — сказал Кар'Вего. — Сегодня.
— Нет.
— Господин…
— Нет. — Асмодей поднял бокал и кивнул кому-то в толпе, кто поднял свой в ответ. — Если ты сейчас уйдёшь с площади и пойдёшь вниз, к концу цикла весь город будет знать, что страж первого слоя не досидел до конца Единства. А ещё через цикл будут знать, почему.
Он опустил бокал.
— Один цикл ничего не решает. Завтра заберёшь его наверх и делай что нужно.
— А сегодня?
— А сегодня они смотрят на звёзды. Пусть посмотрят.
Они поклонились и разошлись в разные стороны — Балам к восточному краю, Кар'Вего к северному, как и договорились.
Асмодей просидел на скамье недолго. Потом поднялся и весь остаток праздника был там же, где все: стоял у прилавков, пил с теми, кто подносил, слушал, кого приводили с ним поговорить. Его не охраняли. Охранять господина на Единстве было бы смешно.