Имя

В свете камина страницы переворачивались одна за другой.

Поленья прогорели до углей, и комната утонула в красноватом полумраке. Читать в таком свете было нельзя — страницы всё равно переворачивались.

Над садом прошёл ветер, ударил в стекло — и страницы замерли.

За окном стояла ночь. Луна поднялась высоко, и в её свете был виден сад, а за садом — чёрная стена елового леса; ветер прошёл по верхушкам, и стена качнулась вся разом, от края до края, а потом успокоилась.

В окно смотрели долго. Дольше, чем смотрят на качнувшиеся деревья.

Потом старые пальцы легли на страницу и пошли по строчкам, отыскивая место,

где остановились. На подставке сидела птица и перебирала клювом перья на груди — на ветер она головы не подняла.

— Знаю. Ещё немного.

Палец пошёл по строке дальше.

───

Праздник на площади шёл уже несколько солов и дошёл до той поры, когда никто ни за чем не следит.

В дальнем переулке, куда не доставал свет ламп, стояла тень.

Стояла у самого выхода, там, где переулок кончался и начиналась площадь.

Отсюда было видно край толпы, палатки, огни ламп над ними — и над всем этим новое небо, которого ещё полсола назад не существовало. Гул доходил ровный: сотни голосов разом, музыка, смех, стук посуды.

Из темноты выбежал маленький бес. Красная кожа, перепончатые крылья, ростом

чуть выше колена; он бежал на четвереньках и на бегу подпрыгивал от нетерпения.

— Хозяин! Хозяин! — Голос был высокий и дребезжащий, как у перепуганной птицы. — Всё готово, можем начинать!

Тень не ответила.

— Все на местах, все ждут! — Бес встал на задние лапы и задрал голову. — Как вы и

велели, всё сделано. Никто ничего не заметил. Пусть теперь увидят, кто пришёл, пусть узнают, как велик и мудр лорд Баф…

Копыто опустилось раньше, чем он договорил.

Хрустнуло коротко — не громче, чем ломается сухая ветка.

Тень оглянулась на площадь. Там пели. Никто не обернулся, никто не услышал.

Копыто поднялось.

Под ним осталось месиво — кости, перепонки, лоскуты красной кожи. Кровь

натекла между камней густо и черно.

— Пыль. — Голос шёл откуда-то из груди, низкий и негромкий; такому голосу не

нужно повышаться, чтобы его слышали. — Он насыпал вам пыли под ноги и научил быть благодарными.

Копыто снялось с мокрого с чавканьем, и тень шагнула из переулка.

───

Площадь гуляла.

Пели уже в нескольких местах сразу и каждый своё; у прилавков толкались, где-то

били посуду и смеялись; кто-то так и стоял, задрав голову, и не мог оторваться от неба.

Первым до них дошёл звук.

Что-то тяжёлое волочилось по камням — железный скрежет, ровный и неспешный, с короткими запинками на стыках плит.

Ближние обернулись. Потом обернулись те, кто стоял за ними.

Толпа начала расступаться — не сразу и не вся, а полосой, которая ползла впереди огромной фигуры в чёрном плаще. Отходили молча, боком, не отрывая взгляда, и снова смыкались за спиной.

Плащ скрывал его целиком: ни рук, ни того, что под ними, — только очертания, и по очертаниям было ясно, что он вдвое шире любого здесь. Капюшон сидел низко и держался плохо: сверху ткань разошлась, и в прореху выходили рога.

Две дуги круто уходили назад и в стороны, и от каждой поднималось по нескольку

отростков, загнутых вверх. У основания рога были толстыми, к концам сходили на нет. Сухие, без гладкости — с трещинами вдоль, кое-где обломанные.

Топор он нёс открыто, в одной руке, опустив к самой земле, и лезвие оставляло за собой на камнях длинную белую царапину.

На середине пути он поднял голову и посмотрел поверх ближних — туда, где толпа была гуще и где его ещё не заметили.

Смотрят. И не двигаются.

Там, в глубине, женщина плакала и не вытирала лица — она всё ещё стояла,

запрокинув голову. Двое подняли ребёнка на плечи, чтобы тому было лучше видно

небо. У палатки кто-то говорил соседу, задыхаясь: смотри, вон та, крайняя, у самого края — я такую помню, у нас такая была.

Была.

Целый мир у тебя был. С настоящим небом, и звезда в нём стояла где положено. А теперь ты на дне ямы, тебе дали горсть крупиц — и ты плачешь от счастья.

Кто-то отходил слишком медленно.

Бедро задело его на ходу, будто он был дверью. Того снесло в прилавок, доски

треснули, посуда посыпалась на камни. Он упёрся рукой, начал подниматься — и тут над ним прошла тень.

Подниматься он передумал.

Восемь раз миры погибали. Восемь раз вы собирали из обломков себе конуру и говорили: вот, у нас получилось.

Ближе к помосту стояли плотнее, и пришлось идти медленнее, раздвигая плечом.

Он вам это внушил, и вы поверили. Что брать целиком нельзя. Что можно только пыль, только крохи, только то, что само осыпалось. Что надо быть благодарными.

Вы даже не пробовали.

У самого помоста толпа кончилась.

Помост стоял пустой. Доски, три низкие ступени сбоку — и никого. Тот, кто говорил отсюда полсола назад, давно спустился к своим и стоял теперь где-то там, в толпе.

───

Ступени скрипнули под копытом.

Он поднялся на помост, прошёл его насквозь и остановился у самого края — там, где доски нависали над первым рядом.

Потом размахнулся и опустил гигантский топор на настил, вонзив его по самый обух.

Доски лопнули, помост дрогнул весь, и грохот пошёл над площадью, накрыв собой музыку, голоса, смех.

Тишина упала разом.

Топор остался стоять в досках. Плащ соскользнул с плеч и лёг у копыт.

То, что стояло на помосте, было выше любого на площади на две головы. Тело покрывала бурая шерсть, жёсткая и свалявшаяся прядями на груди и предплечьях, а под шерстью не угадывалось ничего человеческого: плечи слишком широкие, руки слишком длинные, спина согнута вперёд — так стоят звери, которых заставили выпрямиться. Брони почти не было: широкий пояс, наплечник слева и кожаный ремень наискось через грудь — пустой.

Морда была оленья. Вытянутая, узкая, с чёрными губами, которые не сходились до конца.

Глаза жёлтые. Круглые, без белка. Лампы горели внизу, под помостом, и свет до них не доставал — но видно их было всё равно.

Теперь стало понятно и про рога. Вблизи и при свете они оказались не серыми и не белыми: тёмно-алые от основания до кончиков, и цвет этот был не краской и не породой.

Он оглядел площадь, всматриваясь в толпу.

— Асмодей!

Голос был негромкий, но дошёл до дальних рядов — низкий, идущий из груди, из тех, что не надо повышать.

Никто не двинулся.

Площадь стояла молча — но не слишком долго, по рядам пошёл шёпот. Сперва у помоста, где видели ближе всех, потом дальше, во вторые ряды и в третьи.

Спрашивали друг у друга, кто это. Отвечали, что не знают. Кто-то говорил, что видел такого на четвёртом слое, ему возражали, что на четвёртом никого похожего нет.

И где-то в задних рядах, негромко, но в такой тишине слышно было всё:

— Вендиго.

— Что?

— Вендиго. У нас им детей пугали.

— Какой вендиго. Те тощие были, одни кости.

— Значит, откормился.

Морда повернулась на голос.

Он слышал хорошо. Он всегда слышал хорошо — и то, что говорили ему, и то, что говорили о нём, и то, что говорили шёпотом на другом конце площади.

— Вендиго, — повторил он.

───

Толпа шевельнулась.

Где-то ближе к северному краю по рядам пошло движение — не паническое, а такое, какое бывает, когда пропускают вперёд. Люди расступались и оглядывались назад, и по тому, как они расступались, стало понятно, кто идёт.

Асмодей вышел к помосту.

Он был без плаща, в одной рубахе, с бокалом в руке. Бокал он отдал кому-то из стоявших рядом — не глядя, просто протянул в сторону, и его взяли.

Потом поднял голову.

— Я здесь, — сказал он. Снизу вверх, с площади на помост, и голос у него был обычный, будто его окликнули на улице. — Я не знаю, кто ты.

Морда наклонилась к нему через край настила. Вблизи было слышно, что из приоткрытой пасти идёт не только воздух — там, в глубине, что-то было, и оно шло наружу вместе с дыханием.

— Я пришёл показать этим несчастным правду.

— Правду о чём?

— О том, что их обманули.

Асмодей смотрел на него молча.

— Спускайся, — сказал он. — Поговорим.

— Мне и отсюда хорошо.

— Тогда говори так, чтобы слышали все. Ты ведь за этим пришёл.

— За этим.

Он выпрямился во весь рост и обвёл площадь взглядом, и площадь под ним

затихла ещё плотнее, хотя тише, казалось, уже было некуда.

— Все вы здесь помните, как это было. Вас не звали. Ваш мир налетел на эту дыру,

разбился, и вас сюда высыпало вместе с щебнем. Вы ничего не выбирали.

Никто не возразил.

— И вот вы здесь. Восемь слоёв под ногами, в каждом что-то построено, и он вам

говорит: смотрите, как хорошо получилось. Он говорит вам это каждое Единство, и

каждое Единство вы киваете.

Он молчал ровно столько, сколько нужно.

— А я спрошу иначе. Раз уж нас сюда высыпало — что здесь наше?

— Земля под ногами, — сказал Асмодей. — Слои, дома, лампы. Всё, что мы

построили сами.

— А души?

— Нет.

— Почему?

— Потому что они были здесь раньше нас.

— Раньше. — Он повторил это слово так, будто взял двумя пальцами и разглядывает. — Они идут через нас и не знают, что мы есть. Ни одна из них ни разу не остановилась и не спросила, кто тут живёт. Для них тут никого нет.

— И что?

— И то, что «раньше» кончилось. — Он выпрямился. — Раньше здесь была пустая яма, через которую шли души. Потом сюда высыпало нас. Восемь раз. Мы построили тут всё, что тут есть, и нам отсюда не выйти никогда. Так чей это дом теперь — наш или тех, кто заходит по дороге?

— Наш, — сказал Асмодей. — И всё равно не всё в нём наше.

— Это как?

— Так бывает. Ты живёшь в доме, и дом твой, но в доме есть чужие вещи, и они не становятся твоими оттого, что ты рядом с ними спишь.

— Вещи.

— Я не то хотел сказать.

— Нет, ты сказал именно то. — Голос не поднялся ни на волос. — Целые души, каждая — как целый мир, и ты называешь их чужими вещами. А мы собираем с них пыль. Как нищие под столом.

— Этой пыли хватает.

— Хватает, — повторил он. И засмеялся — коротко, всего два раза, и смех был

неприятный. — Восемь слоёв, и все стоят на том, что осыпалось. Ты слышишь себя?

— Я слышу. Мы едим, строим, пьём вино. Никто не умер за то, что сегодня на этих

столах. Этого хватает.

— Они отдохнут здесь и уйдут жить заново. Туда, где небо и солнце. А мы останемся. Навсегда. И ты называешь это справедливым?

— Я называю это порядком.

— Это очередь. Ты выстроил всех в очередь за объедками и научил гордиться местом в ней.

Площадь молчала.

— Я предлагаю другое. Не крупицы. Всё. Каждый мир, до которого дотянемся,

каждую душу целиком. Бездна проглотит их один за другим, и не останется ничего,

кроме неё, — и вот тогда это будет наш дом. Единственный. Такой, каким всё было до первой звезды.

— И сколько миров ты собираешься съесть?

— Все.

— А потом?

Ответа не последовало.

Он стоял на краю помоста, и было хорошо видно, как он молчит: не задумался, не подбирает слово — просто ждёт, когда вопрос сам собой рассеется.

— А потом? — повторил Асмодей громче, чтобы слышали дальние ряды. — Ты съел всё. Миров больше нет, души не идут, поток кончился. Крупицам взяться неоткуда. Чем ты будешь кормить тех, кого сейчас зовёшь за собой?

— Найдём.

— Где? Ты сам сказал: не останется ничего, кроме Бездны. Из чего ты сделаешь им хлеб?

Он не ответил.

По рядам снова зашептались — и на этот раз не растерянно, а иначе. Спрашивали друг у друга то же самое и не находили ответа. Кто-то сказал громко, на весь свой угол: «И правда, чем?» — и ему ответили сразу несколько голосов.

Площадь качнулась обратно.

Это было слышно: гул стал плотнее, и в нём уже не было испуга. Люди снова стояли лицом к своему королю, и стояли ближе, чем минуту назад.

Он подождал, пока станет тише.

— Хорошо. Вы за ним.

Морда повернулась к площади.

— Стойте за ним. Я даже не буду мешать. Только сначала спросите себя вот о чём: а что вы будете делать, если однажды он решит, что вы стоите не там?

Никто не ответил.

— Он ведь уже так делал. Спросите у тех, кто пришёл из первых сближений, когда слоёв было ещё мало и всё только начиналось.

— Не надо, — сказал Асмодей.

— Впрочем, я и сам расскажу.

Голос пошёл поверх голов, в дальние ряды.

— Законов тогда почти не было. Слои строили наспех, лишь бы всех разместить, следить за порядком было некому. И ваш хозяин придумал, как быть. Он сделал себе стража. Своими руками, из осколков, вложил в него всё, что умел, — лучшее, что он сделал за всю свою жизнь…

— Хватит.

— …и отправил вниз, к вам. Чтобы никто никого не обижал и не трогал душ.

— Хватит!

Асмодей выхватил бокал у кого-то из ближних и швырнул.

Стекло разлетелось о доски, и вино плеснуло вверх, до самой морды.

Он не отшатнулся. Постоял, дал ему стечь по шерсти — а потом провёл языком по губам, снизу вверх, собирая то, что попало.

— И он не обижал, — сказал он. — Он наказывал. Тех, кто нарушил закон, и ровно за то, что нарушили. Наказывал сразу, на месте. Наказывал жестоко. Наказывал и тогда, когда наказанный уже не мог ни говорить, ни двигаться.

— Восемь циклов. Один дозор. Столько ему дали проходить, прежде чем пришлось останавливать своей же стражей. И стража после этого недосчиталась своих.

Асмодей молчал.

Площадь смотрела на него, а не на помост.

— И вот что вы должны понять, — сказал он. — Он делал это не сам по себе. Он вообще ничего не делает сам по себе. Он делал ровно то, что ему велели.

— Это неправда.

— Тогда скажи, что ты ему велел.

Асмодей не ответил.

— Ты его сделал. Ты его послал. Ты дал ему власть над теми, кто ниже. А когда он

сделал то, что умеет, ты убрал его с глаз долой — как убирают в чулан то, на что стыдно смотреть.

— И ведь до сих пор так. Он не выходит за пределы первого слоя. Дальше замка и лабиринта его не пускают — таскает пленных по лестнице, и всё. Короткий поводок.

Он выпрямился.

— Кустодес, — сказал он. — Хорошее имя. Ты сам придумал?

Асмодей молчал.

───

Молчание затянулось.

Он ждал. Молчание работало на него, и оба это понимали.

Асмодей заговорил первым.

— Ты сказал, что пришёл показать им правду, — проговорил он. — Ты показал.

Теперь говори, зачем пришёл на самом деле.

— Я уже сказал. За всем.

— Тогда спускайся.

Голос у него изменился. Не стал громче — стал другим, и по площади это прошло быстрее, чем слова: те, кто стоял далеко и не слышал, поняли по спинам передних.

Толпа начала пятиться.

Не вся сразу — от помоста, кругами, освобождая место. Кто-то оступился, кого-то толкнули, где-то упал и покатился бокал. Между Асмодеем и помостом стало пусто на десяток шагов.

Асмодей стоял в этой пустоте один.

Он не потянулся к поясу и не огляделся в поисках чего-нибудь тяжёлого. Просто чуть развёл руки от тела и опустил плечи.

Сперва загустел воздух.

Над пустым кругом всё поплыло — так дрожит и плывёт даль над раскалёнными камнями в жару.

Потом дрогнули лампы.

Огонь в ближних вытянулся в его сторону, будто его потянуло сквозняком. За ними следующие, и дальше, и дальше — по всей площади пламя легло в одну сторону, и тени от палаток разом поехали в другую.

От камней под ногами пошёл свет. Не яркий, синий — он выступал из щелей между плитами и растекался вокруг него кругом, и круг всё ширился, и плиты, которые он уже прошёл, продолжали светиться.

В первых рядах закрывали глаза руками.

Он поднял взгляд на помост, и глаза у него были уже не тёмные. Они горели.

С северного края площади кто-то пробивался напролом.

Кар'Вего шёл плечом вперёд, не разбирая, кого отодвигает, и всё равно не успевал: между ним и пустым кругом стояло ещё много спин, и спины двигались навстречу. С восточного края ломился Балам и отставал сильнее.

Он посмотрел на них сверху — сначала на одного, потом на другого — и снова на Асмодея.

Потом наклонилась через край помоста.

— Не надо, — сказал он почти ласково. — Не напрягайся так. Ты за вечер и без того

наработался: речь сказал, звёзды раздал, всех порадовал. Отдохни.

Морда опустилась ниже, так что оказалась над самой головой Асмодея.

— Я всё равно быстрее.

А потом произнёс:

— Ас-мо-дей.

По слогам. Медленно, с расстановкой, будто звал ребёнка, который прячется и уже понял, что его нашли.

Больше ничего не было.

Ни движения, ни замаха, ни вспышки. Огонь в лампах горел как горел. Топор так и стоял в досках.

Асмодей поперхнулся на полувдохе.

Свет под ногами погас разом, будто его втянуло обратно в камень. Пламя по всей площади выпрямилось.

Руки повисли. Он качнулся вперёд, переступил, пытаясь поймать равновесие, — и колени подломились. Он опустился на камни тяжело, всем весом, и остался стоять на коленях с запрокинутой головой.

Ни крика. Ни стона. Только воздух вышел из него со свистом — и обратно не пошёл.

───

Площадь стояла и смотрела.

Кар'Вего стоял в трёх шагах и не шёл дальше.

Он видел, как падают от удара, от яда, от болезни. Видел, как падают от страха.

Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего.

На помосте распрямились.

Он оглядел площадь не спеша, слева направо, давая каждому время посмотреть на короля, стоящего на коленях в пустом кругу.

А потом улыбнулся.

───

Страницы замерли.

В стекло ударил ветер — не так, как в прошлый раз. Тогда он просто прошёл по

верхушкам; сейчас налетел разом, коротко и зло, и рама дрогнула в проёме.

Птица на подставке повернула голову к окну.

Палец сошёл со строки.

— Ну наконец-то.

За стеклом лес качнулся весь, от края до края, — и встал. Так же резко, как качнулся. Ни одна верхушка больше не шевельнулась.

— Сильнее, чем обычно.

Птица посмотрела на него.

— Знаю. Мне тоже не нравится.

Огонь в камине прогорел почти дотла, и угли лежали красным.

Книга осталась открытой. Он опустил её на столик у кресла, страницами вниз, — на том самом месте, где остановился.

— Вот тут и остановимся. Дальше всё равно хуже.

Птица не отводила взгляда от окна.

— Не сейчас. Пока дойдёт, пока разберётся. У нас ещё есть время.

Он откинулся в кресле и стал ждать.