Писк.
Ритмичный, раздражающий писк приборов — вот и всё, что осталось от моей первой жизни. Он то ускорялся, то сбивался, а я лежал и смотрел в белый больничный потолок, думая о страшно глупом: что на ноутбуке остался недописанный проект, а в холодильнике так и стоит нетронутый пудинг.
Меня зовут Акайо Судзуки. Точнее, звали. Мне было восемнадцать, я учился на третьем курсе колледжа на программиста и строил планы из трёх пунктов: стать фрилансером, хорошо зарабатывать и увидеть мир. Не успел выполнить ни одного.
Больное сердце, которое барахлило с самого детства, в тот день решило, что с него хватит. Писк слился в одну тонкую, протяжную ноту.
«Вот и всё, — успел подумать я. — Даже ошибку исправить не успел».
Тьма.
А потом я задышал.
Боль в груди исчезла. Просто взяла и испарилась, как будто её удалили командой. Вместо неё пришло мягкое тепло. Я открыл глаза и увидел не потолок палаты, а тяжёлый балдахин над огромной кроватью и резные каменные своды.
Я переродился.
Теперь меня зовут Джон, и я — младший сын герцога. В другом мире, в другом теле и, как выяснилось позже, в очень неудобном положении.
С того дня, как я открыл глаза в этом мире, прошло шесть лет.
— Сорок седьмая попытка, — пробормотал я, сидя на кровати, скрестив ноги. — Результат прежний: ноль.
Я честно закрыл глаза, честно «потянулся» к тому, что все вокруг называли маной, и честно ничего не почувствовал. Как будто пытался услышать звук в комнате, где нет воздуха.
Вздохнув, я посмотрел на зеркало в углу. Оттуда на меня глядел шестилетний мальчишка с тёмными волосами и тёмными глазами. Обычный. Слишком обычный для рода, где у каждого в жилах течёт кровь героя, а в глазах горит алое пламя.
Из-за этих глаз я иногда чувствовал себя подкидышем.
Первые годы слились в одно размытое пятно: младенческая колыбель, чужая речь, бесконечные няньки. К трём годам я худо-бедно начал понимать местный язык, а к шести добрался до огромной семейной библиотеки. Листая тяжёлые фолианты с историческими хрониками, я окончательно убедился: это не сон и не бред, а самый настоящий мир меча и магии.
Мы жили в Восточной империи Мид. Три века назад её основали четыре легендарных героя. Первый взошёл на императорский престол, а остальные трое стали великими герцогами. Наш род вёл начало от одного из них — Роана Леонхарда.
Наследие героя чувствовалось во всём. В роду действовало строгое правило: титул и владения получает первенец, независимо от пола. Поэтому наследницей была моя старшая сестра Селестия, которой недавно исполнилось десять. Тёмные волосы, алые глаза — родовая черта Леонхардов. Но дело было не только во внешности: она была гением. В десять лет Селестия побеждала в спарринге взрослых рыцарей и повелевала стихиями так легко, будто это были домашние питомцы.
А я…
Когда мне исполнилось четыре, придворный маг проверил мой дар, долго хмурился, а потом вынес вердикт: «Бездарен». Я не просто не умел колдовать. Я вообще не чувствовал ману. Для потомка великого героя это был позор.
Отец, герцог Валериан фон Леонхард, посмотрел на меня тогда так, будто в его безупречной коллекции обнаружилась трещина. Холодно, коротко и без слов. С того дня он практически перестал замечать моё существование.
Зато мама, герцогиня Элеонора, и Селестия будто решили любить меня за двоих. Мама, с нежными золотистыми волосами и мягкими голубыми глазами, часто обнимала меня и шептала, что я всё равно её любимый сын. А Селестия после тренировок первым делом прибегала ко мне и грозно обещала, что защитит своего «милого младшего братика» от кого угодно.
Семья меня любила. И именно поэтому было так больно.
Потому что я уже один раз прожил жизнь, в которой от меня ничего не зависело. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как сердце отсчитывает последние удары. Во второй раз я не собирался стать обузой для тех, кто меня любит.
Я не хотел снова быть бесполезным.
— Ну, баг так баг, — сказал я пустой комнате и спрыгнул с кровати.
В прошлой жизни я зарабатывал на хлеб кодом, а хороший программист не бросает проект только потому, что при первой сборке вылезла ошибка. Нужно просто найти причину.
Я погрузился в теорию магии и часами наблюдал за тренировками сестры. Постепенно меня осенило: магия у меня, возможно, есть. Проблема в другом. В прошлом мире её не существовало, и мой мозг просто не понимал, каково это — чувствовать новый орган или поток энергии внутри. Мне нужен был «мануал».
Дождавшись, пока Селестия закончит упражнения с мечом, я подошёл к ней.
— Сестра... А как это — чувствовать магию? — спросил я, глядя на неё снизу вверх. — Ты можешь объяснить, на что это похоже?
Селестия аккуратно убрала меч в ножны, задумалась, но почти сразу просияла.
— О, братик хочет узнать про магию! Так, подожди... — она приложила палец к губам и важно нахмурилась. — Ну, мана течёт по всему телу, прямо как кровь по венам.
— Как кровь? — переспросил я.
— Ага! А управляет ею разум. Мозг — главный центр. Ты концентрируешься, заставляешь ману сгущаться, например, в ладони... Смотри-смотри, вот так!
Она протянула руку и выпрямила пальцы. В ту же секунду над её ладонью с тихим шипением вспыхнул ровный, идеальный огненный шар. Сестра гордо вскинула подбородок, явно ожидая восхищения.
— Круто, — честно выдохнул я. — А огонь откуда берётся?
— Из воздуха, глупенький! — Селестия хихикнула. — В природе есть четыре базовых элемента: огонь, вода, земля и воздух. Свет и тьма — это отдельная история, про них потом расскажу, там всё сложно. Так вот, эти четыре элемента растворены в пространстве вокруг нас. Ты выпускаешь внутреннюю ману и даёшь чёткую команду, и твоя энергия соединяется с элементом снаружи. Вуаля! Получается огненный шар или водяной щит.
В её алых глазах плясали отблески пламени. Я впитывал каждое слово, будто это была важнейшая лекция в моей жизни, а в голове, привыкшей к коду, сама собой выстраивалась цепочка:
Внутренняя мана = переменная. Мозг = компилятор и функция. Внешний элемент = библиотека данных.
— Спасибо, сестра! — искренне выдохнул я.
Селестия погасила пламя, порывисто шагнула ко мне и крепко обняла, уткнувшись носом в мои тёмные волосы.
— Ну что ты, братик, я всегда рада помочь! — весело пробормотала она. — И даже если у тебя ничего не получится, не переживай. Я буду рядом и защищу тебя от всего на свете, обещаю!
Я улыбнулся, обнимая её в ответ. А про себя подумал: «Спасибо. Но защищать меня тебе придётся недолго».
Прошло несколько дней, потом ещё несколько. Я не выпускал из рук книги по теории магии и каждое утро шёл на тренировочную площадку, где рыцари отрабатывали удары и устраивали спарринги. Звон стали, резкие выкрики, песок из-под сапог... Я устраивался на краю площадки и смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждое движение.
Просто смотреть мне быстро надоело. Раздобыв деревянный меч, больше похожий на палку, я стал повторять за рыцарями их стойки и удары. Руки у шестилетнего ребёнка слабые, и после первой же тренировки я еле дошёл до комнаты. Но останавливаться не собирался.
Вечерами я запирался у себя, садился на кровать, закрывал глаза и пытался нащупать ту самую ману. «Течёт по телу, как кровь по венам», — повторял я про себя. Я вслушивался в стук сердца, в пульс на запястье, в тепло, разбегающееся по пальцам... и ничего не чувствовал. Пусто, как в экране без сигнала.
Баги не исправляются за один вечер. Я упорно повторял упражнение день за днём, и так прошло несколько месяцев.
А потом, однажды вечером, я в очередной раз сел на кровать и, скорее от усталости, чем от надежды, мысленно произнёс:
«Инициализация».
Не знаю, почему именно это слово. Привычка. Так начинается любая программа.
И в абсолютной тишине моей головы что-то тихо, едва слышно щёлкнуло.
Не тепло. Не поток. Скорее звук, с которым запускается компилятор.
Я распахнул глаза. Сердце, то самое, ненадёжное, забилось быстрее.
Я не спал почти всю ночь.
Щелчок не повторился, но то, что он запустил, никуда не делось. Сначала это было похоже на едва уловимую вибрацию под рёбрами, как у ноутбука, который включили в соседней комнате. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её. Потом вибрация стала тонкой нитью тепла, нить поползла к плечам, к локтям, к кончикам пальцев... К рассвету я уже мог отличить её от пульса. Пульс — это толчки. Это было ровное течение.
Мана.
Настоящая, моя собственная. Не «возможно, есть», а есть.
— Получилось, — прошептал я пустой комнате и тут же зажал рот ладонью. Шёл пятый час утра, а я чуть не закричал от радости.
Завтрака я ждать не стал. Когда я влетел на тренировочную площадку, Селестия как раз разминалась с мечом, и мой крик «Сестра!» застал её посреди взмаха.
— Я почувствовал ману! Правда! Она течёт вот тут, и тут, и... — я махнул рукой, пытаясь показать всё сразу.
Меч выскользнул из её пальцев и воткнулся в песок.
— Правда?! — Селестия подлетела ко мне, схватила за плечи и затрясла так, что у меня клацнули зубы. — Правда-правда?! Братик, это же здорово! Я знала, я с самого начала знала, что ты не бездарный!
— Ты ничего такого не говорила, — выдавил я, пытаясь удержать голову на месте.
— Значит, думала! Очень громко! — Она подхватила меня и закружилась, смеясь, и я на секунду забыл, что внутри мне почти девятнадцать. — С этого дня тренируемся вместе! Я буду твоей наставницей, самой строгой на свете!
Строгой она, конечно, не была. Но старалась.
— Только предупреждаю, — серьёзно сказала Селестия, когда немного успокоилась, — чувствовать ману и управлять ею — разные вещи. Если выпустишь без контроля, она просто разбежится или обожжёт. Сначала учись удерживать её в теле.
Я кивнул. Программисту такое объяснять не нужно: знать, что у тебя есть переменная, ещё не значит уметь с ней работать.
— А что делать после? — спросил я. — Я пока не умею даже направить её в ладонь.
— Начни с меча, — Селестия подняла клинок и провела пальцем вдоль лезвия. — Рыцари так и поступают. Меч длинный, прямой, ему не нужна форма заклинания. Просто проводишь ману по руке и вкладываешь в удар. Научишься держать поток, тогда и до настоящих заклинаний дорастёшь.
Я мысленно усмехнулся. Сначала научиться передавать сигнал, а потом писать программы. Звучало разумно.
Так начались мои новые тренировки. Каждое утро мы с сестрой выходили на площадку: она с настоящим мечом, я с деревянным, больше похожим на палку. Я бил по воздуху, пытаясь провести тонкий поток маны по руке до самого кончика клинка и не потерять его по дороге. Поначалу он рвался и гас на полпути, и после каждой тренировки я валился с ног, будто пробежал марафон. Но с каждым днём нить держалась чуть дольше.
Через месяц я смог провести ману сквозь целый взмах от плеча до кончика меча.
Селестия, наблюдавшая за мной со скрещёнными руками, нахмурилась.
— Странно, — протянула она. — У новичков мана обычно прыгает: то густо, то пусто. А у тебя течёт ровно, как у взрослого мастера.
— Наверное, я просто очень сосредоточенный, — ответил я.
— Наверное, — кивнула она, всё ещё хмурясь, а потом улыбнулась. — Ладно, ещё сто взмахов!
Я застонал, но поднял палку. Магия мне пока не давалась, но путь к ней наконец появился.
Четыре года пролетели, как один длинный тренировочный день.
В то утро, когда Селестии исполнилось четырнадцать, к воротам поместья подали карету с гербом нашего рода. Сестре предстояло уехать в Императорскую академию, где пять лет учились потомки героев и самые одарённые юноши и девушки империи.
— Не смей перетруждаться, понял? — Селестия присела передо мной, сжала мои плечи и строго свела брови. — И ешь нормально. И письма читай. Я буду писать каждую неделю!
— Каждую неделю? — усмехнулся я. — Тебе же будет некогда.
— Для тебя найдётся время! — Она вдруг шмыгнула носом и отвернулась, изо всех сил делая вид, что в глаз попала пылинка. — Береги себя, братик.
— И ты, сестра.
Она обняла меня так крепко, будто хотела запомнить на все эти годы, а потом, не оглядываясь, запрыгнула в карету. Колёса прогрохотали по мощёной дороге, и двор опустел.
Два дня было непривычно тихо. Потом я взял меч и пошёл на площадку. Хандрить мне было некогда.
Мне исполнилось десять. С той ночи, когда внутри щёлкнуло, прошло четыре года, и за это время я научился главному: контролировать ману так, как хотел. Направлять, замедлять, сгущать, удерживать. Для настоящих магов это, наверное, пустяк. Для меня это было четыре года упрямства и сотни мокрых от пота рубашек.
По меркам прошлого мира здешняя цивилизация была не слишком развитой. Вместо заводов были мастерские, вместо электричества магические светильники, вместо учебников рукописные фолианты. Зато в магии и создании артефактов местные учёные продвинулись далеко.
И здесь мне крупно повезло. Я знал физику. Я мог использовать ману как инструмент, а знания из прошлой жизни как чертёж. Стоило представить, какие формулы получатся, если смешать местную магию с законами физики, как я не удержался и тихо хихикнул, как злодей из дешёвой манги.
Впрочем, сейчас было не до формул.
На вытоптанном песке тренировочной площадки возвышался валун ростом почти с меня и шириной в две мои спины. Я встал перед ним с облегчённым тренировочным мечом, выдохнул и закрыл глаза.
Мана течёт по телу. Концентрация. Точность.
Я направил поток от груди к плечу, по руке и в клинок. Не по всей длине: только в самую кромку лезвия, в линию тоньше волоса. Чем тоньше концентрация, тем чище разрез. Этому меня научили и книги, и сестра.
Первая форма рода Леонхард: Алый Разрез.
Меч прошёл по воздуху почти без звука. Раз, два, три...
Секунду ничего не происходило. Потом верхняя часть валуна медленно съехала вбок, раскололась и рассыпалась на ровные кубы, будто их выточили по линейке. Я подошёл ближе и провёл ладонью по срезу. Гладко, как полированный камень.
— Идеально, — выдохнул я и невольно улыбнулся.
Но это было только начало. Я отложил меч, поднял правую руку и сосредоточился на кончиках пальцев. Мана послушно собралась в них, сгустилась и вытянулась тонкой полупрозрачной нитью, дрожащей, как струна. Я заставил её висеть в воздухе, чуть изгибаться, тянуться...
Секунд через десять в голове зазвенело, пальцы похолодели, а колени стали ватными. Нить растаяла.
— Ух... — Я опустился на песок, глядя на дрожащие руки. Резерв почти опустел. — Это мой предел на сегодня.
Объём маны можно увеличивать, как мышцы: нагрузкой, терпением, временем. Но тело вмещает ману, как сосуд, и если растягивать его слишком быстро, он треснет. Моё тело было слишком юным, чтобы выдержать большее. Поэтому спешить было нельзя.
«Не прыгай выше головы, — напомнил я себе. — Баги не исправляют на скорую руку».
Я вытер пот, посмотрел на аккуратные кубы камня и улыбнулся. Через четыре года мне исполнится четырнадцать. Через четыре года я поступлю в Императорскую академию и снова увижу сестру.
А пока надо было подниматься и идти за водой.
Вечером длинный стол в обеденном зале казался пустым. Раньше его наполнял звонкий голос Селестии, а теперь слышался только стук столовых приборов.
Отец сидел во главе стола, прямой, как клинок, и, как всегда, просматривал какие-то бумаги, не прерывая еды. Мама сидела рядом со мной и время от времени подкладывала мне лучшие кусочки, будто я мог исчезнуть, если останусь голодным.
Мама знала, что я чувствую ману, с того самого дня, как это случилось. Знал и отец. Но четыре года тренировок были для них только словами, а мне хотелось показать.
— Мама, — сказал я, — хочешь кое-что увидеть?
— Конечно, милый.
Я положил вилку и протянул руку над скатертью. Мана послушно собралась в пальцах и вытянулась тонкой дрожащей нитью, повисшей над тарелкой. Она не рвалась, не гасла, не дрожала. Я держал её ровно, как натянутую струну: десять секунд, пятнадцать, двадцать...
Мама ахнула и прижала ладони ко рту. Её голубые глаза наполнились слезами.
— Джон... — прошептала она. — Как подумаю, что ещё четыре года назад ты...
Она не договорила, просто притянула меня к себе и крепко обняла, и я услышал, как бьётся её сердце.
За столом шелестнула бумага. Я поднял глаза. Отец смотрел на нить в моей руке. Секунду, может быть, две. Холодно, оценивающе, так смотрят на вещь в лавке, которую пока не решили купить.
— Вот как, — сказал он.
Тем же тоном, каким говорят о погоде. Потом снова опустил глаза к документам, доел свой ужин, поднялся, кивнул маме и вышел из зала. Ни слова больше.
Нить в моей руке дрогнула и растаяла.
— Не обижайся на отца, — тихо сказала мама, поглаживая меня по волосам. — У него много дел.
— Я не обижаюсь, — ответил я, и это было почти правдой.
В прошлой жизни мои родители тоже пропадали на работе с утра до ночи. Но они никогда не смотрели на меня так, будто я пустое место.
Ладно. Пусть не замечает.
Когда-нибудь обязательно заметит.