Часть № 2
1
Вот это да, настоящий джаз...
Таково было моё первое впечатление.
Мне сказали, что здесь пройдёт концерт, совмещённый с приветственной вечеринкой для первокурсников, и привели меня в джаз-бар, расположенный в многофункциональном здании в Икебукуро. Это было опрятное заведение с хозяином, чьи волосы были напомажены до блеска, и даже с девушкой-помощницей на полставки. Судя по всему, студенческий кружок регулярно выступал на этой площадке, и старшекурсники чувствовали себя здесь как завсегдатаи.
Когда новички закончили представляться, на сцену вышел квартет четверокурсников — сильнейший состав кружка. В первом ряду расположились старшекурсники с бокалами в руках, а трое новичков, включая меня, Юки, сели за столик в трёх рядах от сцены.
Сидя там, я жадно вслушивался в каждый звук, следил за каждым движением пальцев и каждым шагом музыкантов.
Прежде всего ощущалось некое подобие почтения к джазу.
Неплохо. Исполнение строго следовало традиционным ритмам и форме. Чувствовалась гордость за то, что они выбрали именно это направление, а не попсу или рок. «Вот это ведь и есть настоящий джаз, правда?» — словно вопрошали они со сцены.
Может, дело было как раз в этом?
Они чересчур старались казаться джазменами.
— Ух ты, круто!.. — воскликнул сидевший рядом первокурсник-барабанщик. — Техника просто бешеная! Сразу видно — четвёртый курс… Интересно, смогу ли я когда-нибудь так же?..
Я промолчал, не зная, что ответить.
Сыграно было крепко, спору нет, но я не находил в этой игре ничего выдающегося. В каждом ударе палочек проскальзывала легкая грязь — скорее всего, огрехи в звукоизвлечении. Да и того подлинного чувства свинга, без которого джазовый барабанщик немыслим, у него попросту не было.
— Басист тоже потрясающий… Ни одной фальшивой ноты, полная уверенность, — добавил второй первокурсник, басист, заметно упав духом. На сцене высокий четверокурсник с контрабасом в руках уже прикрыл глаза и начал перебирать струны.
Но если приглядеться к нему — тоже ничего особенного. Да, он на голову выше барабанщика, однако в его игре не было ни самоотдачи ради общего саунда, ни по-настоящему виртуозной беглости пальцев.
Окинув взглядом пианиста, я перевёл взор на саксофониста. Тот вскинул тенор-саксофон — заметно более крупный, чем альт, — и заиграл, направив раструб в потолок. По сути, он и вёл за собой весь квартет.
И всё же чего-то не хватало. Техника на уровне, но ни плотности звука, ни экспрессии не чувствовалось.
Главное — весело провести студенческие годы за любимой музыкой. Именно такое впечатление производила эта четвёрка.
— Савабэ, скажи ведь, круто?
Оба новичка — и барабанщик, и басист — повернулись ко мне в ожидании ответа. Раньше они играли в рок-группах, но при подготовке к поступлению увлеклись джазом и решили записаться в этот кружок. В джазе они были полными профанами, так что их восторг вполне понятен: для неискушённого уха игра квартета звучала безупречно.
Я уже собирался дежурно кивнуть, но что-то внутри меня запротестовало.
В конце концов, я приехал в Токио не для того, чтобы поддакивать остальным…
— Честно говоря, мне так не кажется.
— Что? Савабэ-кун, неужели ты не слышишь, как здорово они играют?
— Это же студенческий джазовый клуб, верно?
— Ну да, лучший в нашем университете.
— Разве само название «исследовательский клуб» не предполагает более серьёзного подхода? Будь это просто кружок по интересам — вопросов бы не было.
Я рассчитывал, что в токийском джаз-клубе музыка будет глубже, экспрессивнее или хотя бы современнее по подаче. А тут — ни малейшей разницы со студентами из Нагано.
— Ты это серьёзно? — оба уставились на меня с явным недоверием. В их взгляде читалось: «Этот тип из тех вечно недовольных снобов? Критиковать горазд, а сам небось и двух нот связать не может».
— Вполне серьёзно.
Они переглянулись и с явным разочарованием отвернулись.
Когда отзвучали две вещи, глава кружка — пианист — поднялся со своего места и объявил:
— Ну что, первокурсники, кто хочет на сцену?..
Я тут же вскинул руку:
— Можно мне?
Я и сам удивился тому, насколько ровно прозвучал мой голос — ни тени волнения. С того дня, как я впервые переступил порог джаз-бара в Мацумото, минуло три года. А с того вечера, когда я впервые оказался в клубе «So Blue», прошло уже шесть лет. И все эти годы я непрерывно занимался сам, один на один с инструментом…
— Ого, первокурсник руку поднял.
— Он пианист, что ли?
— Серьёзно? Рискнёт играть перед всеми нами?
— Молодо-зелено, страха совсем нет.
— Да наоборот, жутковато даже. Какой-то он странный.
— Так-так, а вот это уже любопытно!
Присутствовавшие в зале члены кружка и их знакомые — человек двадцать — моментально оживились.
Под этот гул голосов я вышел на сцену.
Контрабасист, небрежно облокотившись на деку, с усмешкой бросил:
— Парень, ты вообще сколько ладов знаешь?
Лад — это звукоряд, музыкальная гамма. Скажем, миксолидийский лад состоит из семи ступеней: до, ре, ми, фа, соль, ля и си-бемоль. Сочетая эти ступени по определённым законам, музыкант интуитивно выстраивает мелодическую линию. Джазмены годами заучивают около четырнадцати базовых ладов, вбивая их в мышечную память до автоматизма, чтобы мгновенно жонглировать ими во время сольных импровизаций. В процессе игры, в зависимости от тональности, вся структура лада сдвигается вверх или вниз. И лишь тот, кто способен молниеносно ориентироваться в этих смещениях, вправе называть себя джазменом.
Басист явно смотрел на меня свысока. Его поза словно говорила: «Только со школьной скамьи, небось и понятия не имеешь, о чём речь?»
— Да всё, в общем-то.
Я ответил как можно спокойнее, стараясь не выдать раздражения, но удержаться от шпильки всё-таки не смог:
— А вы, сэмпай?
По залу прокатилась волна возгласов: «О-о-о!», «Он что, на рожон лезет?», «Слыхали дерзость? Ну и кадр к нам пришёл!»
— Хм, — хмыкнул басист и выразительно покосился на саксофониста, безмолвно спрашивая: «Ну и что с ним делать?»
Мой взгляд скользнул по правой руке саксофониста, удерживавшей инструмент.
У основания большого пальца виднелась характерная для духовиков мозоль.
Но именно что едва заметная.
— Что ж, тогда как насчёт «Giant Steps»?
Зал зашумел пуще прежнего.
Выбор был с подвохом: эта вещь считается виртуозно сложной.
— Эй, это уже перебор!
— Да он же не вытянет!
— Парень, небось, всего год за клавишами!
— Сыграйте что-нибудь попроще!
— Он же сейчас просто сбежит!
— Не обижайте симпатягу! — раздавались выкрики со всех сторон.
Я опустился на банкетку у рояля и спокойно окинул взглядом публику.
Студенты разглядывали меня с откровенным любопытством.
— Подождите секунду! — выкрикнул третьекурсник, заказывая у стойки очередную порцию выпивки.
Кто-то уже наводил камеру смартфона, предвкушая потешный конфуз новичка.
Предыдущий пианист непринуждённо устроился за барной стойкой, снисходительно улыбаясь.
Вот каков этот кружок на самом деле.
Да, формально они объединены любовью к музыке.
В них есть энтузиазм, но есть и спесь.
В них нет откровенной злобы, но нет и настоящей одержимости мастерством.
Здесь царят дедовщина и душная клановость.
Похоже, того, что я ищу, мне здесь не найти.
Я мог бы просто встать и уйти, но тогда они бы только утвердились в своём превосходстве.
Если я позволю презирать себя лишь за то, что мне едва исполнилось восемнадцать, порог «So Blue» мне не перешагнуть никогда.
— Отличный выбор. Подойдёт, — бросил я, и в зале мгновенно воцарилась тишина.
Не мешкая ни доли секунды, барабанщик задал темп:
— Раз, два, раз-два…
Зазвучала музыка.
Мои пальцы мгновенно налились свинцовой силой и уверенностью.
В зале больше не раздавалось ни смешков, ни одобрительных выкриков.
Все замерли в оцепенении.
2
С каждым шагом слышится скрип.
На железной лестнице проступает ржавчина.
Стараясь не шуметь, я осторожно поднимаюсь на второй этаж и вставляю ключ в замок третьей двери.
— Я вернулся, — тихо произношу я в пустоту.
Дешёвая кровать и электронное пианино безмолвно встречают хозяина.
Рядом со входом — раковина, которая, сколько её ни драить, всё равно остаётся тусклой, а подле неё — электрическая плитка со спиралью, похожей на противомоскитную. Вся квартира — одна комнатушка размером в шесть татами, а туалет — обычный японский напольный унитаз.
Я достаю из холодильника бутылку ячменного чая и сажусь на банкетку у пианино.
Делаю глоток, тяжело вздыхаю и оглядываюсь по сторонам. Из-за развешенного прямо здесь белья взгляд постоянно натыкается на сохнущую одежду.
Смартфон вибрирует от входящего звонка.
Это мама.
— Алло?
— А, Юки. Ты сейчас свободен? — мама каждые три дня находит какой-нибудь предлог, чтобы набрать мой номер.
— Только зашёл. Если ненадолго, говори.
— Бабушка Томоко тут спросила: «Как называется станция, рядом с которой живёт Юки?»
— «Сантя». Сангэндзая.
— Точно-точно! Я ещё подумала, что звучит как-то по-старушечьи. Понимаешь, хоть я и живу в префектуре Токио, но не в центральных спецрайонах, а в пригороде, так что не разбираюсь…
— Да говорю же, совсем это не старомодно!
При поиске жилья главным критерием для меня было название станции. Покопавшись в интернете и соцсетях, я выбрал Сангэндзаю в районе Сэтагая. Это престижный жилой квартал недалеко от центра города, за которым прочно закрепилась репутация модного места. Приехав на просмотр, я увидел зажатый между дорогами райончик, где полно стильных заведений, а прохожие одеты со вкусом.
— Да? И Старбакс там есть?
— Целых два, — со вздохом отрезал я.
Главное — создать видимость, что я живу в Сангэндзае. Если люди из мира джаза сочтут меня нищим студентом и начнут смотреть свысока, ничего хорошего из этого не выйдет.
— А сам-то как? Слушай, может, мне приехать в следующем месяце — помочь с уборкой?
— Не надо. Квартира не настолько большая, чтобы в ней генералить.
В агентстве недвижимости у вокзала я попросил показать самый дешёвый вариант, и мне всучили именно эту конуру. Всё равно гостей я звать не собирался, так что плевать на тесноту и убогость. Но когда я заселился, оказалось, что из крошечного окна виден такой мизерный клочок неба, что порой перехватывает дыхание от духоты.
— У меня завтра смена, так что давай закругляться.
— В обувном отделе, да? Ну ладно-ладно, береги себя, пока.
Сбросив вызов, я принюхался к белью — от него пахло сыростью, характерной для сушки в непроветриваемой комнате. А ведь это рубашка, в которой мне завтра выходить на подработку.
Я устроился в обувной отдел универмага отчасти для того, чтобы отточить собственный вкус. Хотелось вживую увидеть вещи экстра-класса, пообщаться с публикой, которая их покупает, расширить кругозор — и переплавить весь этот опыт в музыку.
Всё ради одной цели: выйти на сцену клуба «So Blue».
Недавний смотр новичков тоже принёс свои плоды. Все эти клановые правила, иерархия, нелепая спесь… Меня даже удивило, как быстро и безоговорочно они капитулировали. Они слушали мою игру раскрыв рты, а стоило мне закончить, наперебой принялись извиняться: «Прости, брат», «Да, неловко вышло…», и щедро осыпали похвалами мою технику.
В общем-то, неплохие они ребята.
Мне было лестно, но никакого удовлетворения я не почувствовал.
В этом кружке не было музыкантов, с которыми имело смысл играть.
— Рад видеть тебя, Савабэ-кун!
Трубач лет двадцати с небольшим встретил меня открытой, приветливой улыбкой.
— Давно не виделись, Ясухара-сан, — негромко отозвался я с легким вежливым поклоном и шагнул внутрь настоящей репетиционной базы. Высокие потолки, просторный зал — для квартета места более чем достаточно. Вдоль стен стояло профессиональное оборудование, часть которого я видел впервые в жизни.
Чтобы не выдать внутреннего замешательства, я взял себя в руки и спокойно поздоровался с остальными:
— Савабэ Юки. Приятно познакомиться.
Двое других музыкантов сухо бросили дежурные «Привет» и «Ага, взаимно». В их голосах не было ни тени интереса к моей персоне.
— Позвольте ещё раз представить: это Савабэ-кун, школьник-пианист, с которым мы пересеклись на фестивале в Синдзюку. Настоящий монстр. Я тогда в шутку предложил сыграть как-нибудь вместе, а тут он поступает в университет и перебирается в Токио. Грех было не позвать на репетицию, — пояснил Ясухара. Он считался многообещающим молодым трубачом, регулярно выступал в столичных джаз-клубах и ездил с турами по регионам. Впрочем, на жизнь одной музыкой всё равно не хватало, поэтому он подрабатывал музыкальной журналистикой.
— Слышь, а рост у тебя какой? — вдруг спросил барабанщик, чей вопрос был бесконечно далёк от музыки. Судя по всему, он перебивался такими же случайными заработками.
— Сто восемьдесят один.
— Высокий. Да и мордашкой вышел.
— Вот именно! — подхватил Ясухара. — Сейчас джазу как раз нужны смазливые парни. Савабэ, ты успел разобрать вещь, которую я тебе скинул?
— Заучил наизусть.
— Тогда с места в карьер, погнали!
Барабанщик отстучал палочками четыре четверти, и мы одновременно вступили.
«Вот это уровень…» — пронеслось у меня в голове. Плотность и динамика звука были на голову выше того, что выдавал студенческий клуб. И всё же казалось, что играют они едва ли вполсилы. Ощущение было такое, будто сидишь за рулём мощного спорткара, который вальяжно катится по скоростному автобану.
Но уже через двадцать минут эта размеренность мне наскучила. Захотелось выжать педаль в пол, и я переключился на пару передач выше.
Меня никто не поддержал.
Музыканты лишь смерили меня снисходительными взглядами взрослых: «Осади, малый, куда летишь?»
Отыграв трёхчасовую сессию, мы под предводительством Ясухары отправились в ближайшую забегаловку перекусить.
— Савабэ, тебе ведь только восемнадцать? А подача взрослая, молодец.
За столиком дешевого идзакая, потягивая посредственное сакэ, остальные музыканты сдержанно кивали: «Играет действительно здорово. Свою группу не думал сколотить? Тебе уже пора собирать команду и заявлять о себе».
Я и сам это прекрасно понимал. Беда в том, что сколачивать её было не с кем.
Эти полупрофессионалы страдали той же болезнью. Потенциал у них был солидный, но даже если бы они выложились на пределе возможностей, до высшей лиги всё равно бы не дотянули.
Поэтому они даже не пытались рвать жилы.
— Короче, на следующей неделе наш постоянный клавишник выходит с больничного — со спиной у него полегчало, так что сегодня был разовый прогон. Но в Кинси-тё на днях будет открытый джем-сейшн, заглядывай: там собирается вполне приличный народ.
— Обязательно приду.
Отличный шанс заявить о себе.
— А сам-то ты что думаешь, Савабэ-кун? — барабанщик сделал глоток из третьего по счёту стакана с лимонным сауэром и в упор посмотрел на меня.
— В смысле?.. — замялся я. Мысль о том, что квартету отчаянно чего-то недостаёт, не давала мне покоя. — Сыграли-то все отлично, без вопросов.
— Но ты явно хотел большего. Всю репетицию пытался взвинтить темп и поднять планку, а? — его взгляд стал цепким и колючим.
— Я вёл себя слишком нагло?
— У тебя же вертится на языке какая-то мысль? На лице всё написано. Раз уж зашёл разговор, руби правду-матку.
— Было слышно, что вы опытные музыканты и джазом занимаетесь не первый год. Но… — сорвавшись с языка, это «но» уже заставило меня внутренне пожалеть о сказанном.
— Что «но»?
— Мне не хватило искры.
Слово было сказано.
— Искры? — барабанщик со стуком опустил стакан на стол.
— Я ещё в университетском кружке поймал себя на этой мысли: что-то здесь глубоко неправильно. Если джаз останется таким, он превратится в музейный экспонат, в элитарную музыку для горстки избранных. Ему нужна свежая кровь. Новое дыхание.
— Намекаешь, что мы тут старпёры замшелые?
— Я этого не говорил.
— Но подумал именно это. Парень, мы пашем на сцене с тех пор, как ты под стол пешком ходил! «Новое дыхание»? Да я об этом думал больше раз, чем ты нот в жизни сыграл, — голос барабанщика заметно огрубел.
Но отступать я уже не собирался.
— Если всё останется как есть, то какой вообще смысл мне садиться за инструмент?
— Решил побыть спасителем жанра? Ты — сопляк со школьным аттестатом? Твердишь про «что-то новое», а сам даже сформулировать не можешь, чего хочешь!
— Да, — только и выдавил я.
— Мы не рвём глотки на сцене, потому что в этом нет никакого смысла. В Токио публика уставшая, замотанная делами. Людям нужен качественный, приятный фон, чтобы расслабить уши после каторжного рабочего дня. Мы им его и даём. Это тебе не финал школьного бейсбольного турнира — думаешь, если орать громче всех, тебе сразу кубок вручат?
— Погоди, остынь, — Ясухара примирительно положил ладонь на плечо барабанщика.
— Да нет, просто этот сопляк… — барабанщик попытался выдохнуть и взять себя в руки.
— А что не так со школьным бейсболом?
Остыть? Как бы не так. Внутри меня всё клокотало.
— Разве ценность есть только в высшей профессиональной лиге? На матчи старшеклассников на Косиэне порой собирается больше стадионов, чем на игры профи!
И главное — их игра берёт за душу, пробирает до костей.
— Тихо-тихо, ребята, — Ясухара опустил на его плечо и вторую руку.
— Да потому что это детский спорт, сопли с сахаром! Ты что, нихера джаз не уважаешь?! — барабанщик навис надо мной через низкий столик.
— Я уважаю его больше, чем кто-либо.
— Так объясни по-человечески! Что это за «нечто новое»?! — его уже откровенно трясло от злости.
Дело было не в старшинстве. Не в закрытости тусовки и не в снобизме. Это была глухая, въевшаяся фрустрация людей, которые застряли в джазе на полпути. Передо мной сидел человек, в которого я сам рисковал превратиться через десяток лет.
Но я ни за что не стану таким, как он.
— А что, если бы в школьном бейсболе появился питчер, швыряющий мяч со скоростью сто шестьдесят пять километров в час? Или отбивающий-амбидекстр со стопроцентной реализацией?
— Чушь собачья. Детские влажные фантазии.
Ясухара снова поспешил вклиниться:
— Савабэ-кун, не бери в голову. Просто приходи на сейшн. Там ты начнешь лучше понимать правила этой игры.
Чувствуя, как кровь стучит в висках, я молча поднялся и направился в уборную.
Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, чего ещё не умею.
Ну и что с того?
Я приехал сюда именно ради того, чтобы сделать невозможное возможным.
— Всё-таки он великолепен…
Я сидел на металлическом ограждении на противоположной стороне улицы, не отрывая взгляда от фасада джаз-клуба «So Blue».
С момента переезда в столицу я успел сходить сюда трижды, пока в кошельке окончательно не иссякли сбережения.
Прямо сейчас там, в полуподвальном зале, респектабельная публика потягивает дорогой виски и наслаждается музыкой мирового уровня.
В моей руке — жестяная банка с дешевым холодным кофе.
Дома, в Мацумото, я пил только кофе, сваренный мамой. В Токио перешёл исключительно на этот копеечный концентрат. В родном городе мне казалось: если пахать без устали и поймать удачу за хвост, дорога пробьётся сама собой. В Токио я не прожил ещё и двух месяцев…
И только сейчас начал остро понимать, насколько бесконечно далека от меня сцена «So Blue».
Двери клуба распахнулись, выпуская на улицу первую волну гостей после завершения сета.
Вот спускается по ступенькам пара лет тридцати.
Следом — молодые влюблённые.
Стайка из трёх модных женщин.
Одинокий пожилой господин с тростью.
Двое мужчин характерного вида — наверняка продюсеры или функционеры от индустрии звукозаписи.
На кирпичном парапете неподалёку коротко мяукнула кошка.
У всех выходящих на лицах блуждали счастливые улыбки.
Я обернулся к коту.
— Я хочу играть там. Хочу видеть точно такие же лица у тех, кто будет слушать мою музыку. Вот и всё.
Кот замер, уставившись на меня немигающими круглыми глазами.
— Просто ведь, да? Проще некуда.
Кот, разумеется, промолчал. Пользуясь тем, что шум проезжающих машин глушит слова, а единственный слушатель — уличный бродяга, я продолжал озвучивать вслух то, в чём боялся признаться самому себе:
— Если у сопливого подростка и есть призрачный шанс пробиться на эту сцену, то только в качестве сайдмена у какого-нибудь легендарного мэтра. Вот только у живых легенд таких мальчиков на побегушках — очередь на километр.
В джазовом мире пианистов как грязи.
— Значит, чтобы пробиться, мне придётся перешагнуть через каждого, кто встанет у меня на пути.
А чтобы победить — нужно безжалостно сметать любого соперника.
— Нельзя позволять им смотреть на меня снизу вверх или отмахиваться как от помехи.
Неужели я сам этого хочу?
— А разве у меня есть другой выбор?
Гости клуба один за другим разъезжались на подкатывающих жёлтых такси.
Незаметно растворился в темноте и кот.
3
В ту ночь я намеревался победить, играя одной лишь левой рукой.
Заведение, о котором мне рассказал Ясухара, оказалось довольно просторным джаз-баром в старом районе Токио. Поздними вечерами пятниц здесь по традиции устраивали открытые джем-сейшены, на которые, по слухам, стекались джазмены, оставшиеся в этот день без работы.
Хотя всех их обобщенно называли джазовиками, публика подобралась на редкость пестрая. Зеленых студентов видно не было: сплошь профессионалы, ветераны сцены или крепкие полупрофи от двадцати пяти до шестидесяти лет. На чехлах и самих инструментах читались следы долгих лет беспощадной эксплуатации.
— О, Савабэ-кун!
Ясухара, приметивший меня у входа с пустыми руками, расплылся в той же теплой, открытой улыбке, что и на репетиции. Подумав, что именно это обаяние и держит его на плаву в джазовой тусовке, я натянул в ответ такую же дежурную улыбку.
— Ясухара-сан. Здесь довольно атмосферно.
На сцене как раз шел джем тридцатилетних музыкантов. Я прислушался к клавишам. Запал у пианиста был бешеный, но вот техника вряд ли превосходила мою.
Нет, я просто обязан быть лучше…
— Ну как? Робости нет?
— Ни капли.
И это была чистая правда.
Я пришел сюда драться.
— Радует такой настрой.
— Если блесну, появится шанс засветиться? — Я все еще надеялся, что сюда может заглянуть какая-нибудь живая легенда, но среди собравшихся громких имен не наблюдалось.
— Знаешь, сколько составов родилось прямо у этой стойки? Покажешь класс — у тебя тут же оборвут контакты. В джазе все держится на связях.
Обрастать связями по горизонтали я не собирался.
Моя цель — пробить дорогу на самый верх. И как можно быстрее.
— Я выйду первым через пару сетов, а в нужный момент вызову тебя на сцену.
— Договорились.
Минут через двадцать на помост поднялся Ясухара, а еще через полчаса он махнул мне рукой.
Вместо ответа я привычным жестом перетянул резинкой длинные волосы на затылке и взглянул на левую кисть.
Эту левую руку я истязал тренировками сутками напролет.
— Савабэ Юки, приятно познакомиться, — негромко бросил я ритм-секции — незнакомым басисту и барабанщику — и опустился на банкетку у рояля.
— Давайте по классике, простой блюз. Темп вот такой.
Блюзовый квадрат — хрестоматийная основа для джема. И именно в силу своей кажущейся простоты он безжалостно обнажает истинный калибр музыканта.
Идеальный полигон для демонстрации превосходства.
Короткий кивок — и мы вступили. Ритм-секция сразу показала класс: качали они мощно и слаженно.
Я включился на полную, пустив в ход обе руки. Правая рассыпала виртуозные аккордовые надстройки, левая уверенно вела упругую басовую линию, уплотняя общее звучание и задавая структуру.
Поймав взгляд Ясухары, я понял: труба берет соло.
Он выдал импровизацию на голову выше той, что показывал на прошлой неделе в студии.
Басист одобрительно прищурился в мою сторону: мол, а ты держишь марку.
«Спасибо», — ответил я взглядом и тут же отчеканил глазами: «Теперь мой ход».
Пора.
Едва успел раствориться последний обертон трубы, как я подхватил финальную фразу Ясухары и ринулся в соло.
Только левой рукой, разворачивая каскад густых низких интервалов.
Тягучая, плотная мелодическая вязь. Все эти пять дней я без сна оттачивал ее форму, нагружая левую руку до онемения пальцев.
Главное — ледяное хладнокровие. Я снова препарировал тему Ясухары, перекраивая ее одной лишь левой кистью.
Ради одной цели: показать, кто здесь хозяин.
Я кожей почувствовал, как воздух в клубе наэлектризовался. Сопливый сопляк-первокурсник, впервые севший за этот инструмент, на глазах у всех разделывал под орех партию трубача, который был старше его на десять лет — и делал это одной рукой.
К финалу моего квадрата наши глаза встретились. Взгляд Ясухары жег: «Принимай ответку».
Его лицо прямо говорило: он не позволит превратить себя в дешевый фон для чужого триумфа.
От дежурной доброжелательности не осталось и следа. Он принял брошенную перчатку.
Труба Ясухары взвыла резкой, хлесткой фразой.
Начался трейд…
Музыкальная дуэль не на жизнь, а на смерть, где каждый звук бьет наотмашь.
Не теряя ни доли секунды, я отзеркалил его выпад — все той же левой рукой — и немедленно выстрелил своей дерзкой вариацией.
Ясухара парировал на пределе возможностей.
— Йе-е-а! — взревел кто-то у бара, сквозь гул прорезался пронзительный свист.
Зал был наш.
Оставалось лишь безупречно поставить точку.
Я изо всех сил контролировал дыхание, стараясь не выдать, какого адского напряжения стоил этот пассаж.
И я закрыл тему намертво.
— Вот это выдал!
— Парень, тебе сколько вообще?! Как звать?
— Откуда ты такой вылез?
— С кем сейчас играешь?
На эти восторженные выкрики я отвечал с подчеркнутой вежливостью: «Здравствуйте, Савабэ, первый курс, только переехал в Токио». Следом посыпались предложения: «Сыграй еще квадрат!», «Пойдем опрокинем по стаканчику у стойки!».
— С удовольствием, только отойду на минуту, — бросил я и скользнул в коридор к уборной.
Нужно было выдохнуть.
Вместе со струей уходило колоссальное напряжение. Зажатые плечи и одеревеневшие пальцы наконец-то начали отпускать спазмы.
Эффект достигнут. Пришлось показательно уделать человека, который сам же меня сюда и привел. Перед Ясухарой было немного неловко, но джаз жалости не прощает: по-другому заявить о себе я не мог.
Случайно скосив глаза на соседа у соседнего писсуара, я увидел парня, который мочился, зажмурившись от удовольствия.
Мой ровесник, судя по виду. Наверное, заглянул послушать джем.
И тут мой взгляд намертво приковало к его правой кисти.
У основания большого пальца бугрилась колоссальная, твердая как камень мозоль.
Убогая потертость университетского саксофониста рядом с этим шрамом казалась детской царапиной.
— Здоровенная какая… — ошеломленно сорвалось у меня с языка.
— А? — парень вздрогнул, дернулся и, превратно истолковав мой возглас, панически прикрыл пах обеими руками.
Пришлось срочно спасать положение и гасить нелепое недоразумение:
— Альт? Или тенор? Это ведь мозоль от упора саксофона, верно?
Незнакомец удивленно вскинул густые брови:
— Тенор. Я все время дую один.
Крепко сбитый, с грубоватой короткой стрижкой, в простых потертых джинсах. Но ярче всего в глаза бросались его кеды — видавшие виды конверсы. Дешевая парусина от бесконечных стирок побелела почти до блеска, словно излучая какой-то внутренний свет.
— Чего сегодня не вышел на джем?
— Мой гудок сейчас в ремонте. Был бы с собой — обязательно бы врезал с вами.
В его голосе прозвучала искренняя досада, окрашенная непривычным, нетокийским говором.
— Ты сказал… играл один?
— Ага. Вот и пришел найти тех, с кем можно лабать вместе.
Мы вышли на свежий воздух, и за пару минут перекура я узнал о нем главное.
Зовут Миямото Дай. (Что за дурацкое имя — «Дай»? Случись ему оказаться в англоязычной стране, его же засмеют с этим «Die».)
Восемнадцать лет, приехал из Сендая. (Мой ровесник. Выглядит простовато. Такой же провинциал, как и я.)
Годами в одиночку дул в тенор на ветреной речной косе. (В Сендае, небось, собачий холод зимой.)
Окончил школу и рванул в Токио — без поступления в вуз, без работы, без гроша в кармане. (Клинический идиот?)
Моя игра произвела на него колоссальное впечатление. (Впрочем, ничего удивительного.)
При этом он с открытым ртом восхищался местными завсегдатаями и искренне уважал этих музыкантов за то, что они на своих плечах тянут умирающий жанр. (Наивный дурачок. С такой жалостью далеко не уедешь.)
Он был полной противоположностью мне во всем.
Но сильнее всего меня полоснули его слова про «свой звук».
— Я наизнанку выворачиваюсь, чтобы выковать свой собственный звук, — произнес Дай, глядя мне прямо в переносицу. С тяжелой, непоколебимой силой.
«Свой звук» — это абсолютная, штучная индивидуальность.
Звучание, которого мир еще не слышал. Звук, способный пробить любую стену.
Фары проезжающего грузовика на мгновение выхватили лицо Дая из темноты. В его зрачках пылало нечто дикое.
Уверенность? Первобытная мощь? Или та грань музыки, о которой я пока даже не догадывался?
— Давай сыграем вместе, — неожиданно для самого себя выпалил я.
Хотя я ведь еще даже не слышал ни единой его ноты.
— Но если окажется, что ты лажаешь, я с тобой даже на одну сцену не встану, — добавил я в спину, и на этом мы разошлись в ночи.
Вот так мы и встретились.
4
Заведение, куда меня позвал Дай, оказалось джаз-баром на задворках оживлённого квартала. Даже по отзывам в сети оно не пользовалось популярностью: крошечное, полузабытое местечко со следами былого времени.
Сверившись с навигатором, я наконец добрался до нужного переулка. Стоило толкнуть скрипучую дверь, как я увидел Дая и женщину средних лет, явно хозяйку заведения.
— О, Юкинори! — Дай встретил меня открытой, широкой улыбкой, в которой не было ни капли той сладкой вежливости, с какой улыбался Ясухара.
Эта улыбка показалась мне смутно знакомой.
Покопавшись в памяти, я вспомнил.
Точно так же улыбался Кэнтаро на крошечном экране дверного домофона.
Кивнув неприветливой хозяйке, я попросил стакан воды и сразу задал вопрос, который не давал мне покоя ещё с прошлой нашей встречи:
— Слушай, а сколько лет ты вообще играешь? Какой у тебя стаж на саксофоне?
Даже сейчас бугристые, окаменевшие мозоли на его пальцах невозможно было не заметить.
Сколько же часов нужно сутками напролёт терзать мундштук, чтобы довести руки до такого состояния?..
— Три года, — спокойно бросил он.
— Сколько?!
— Все три года в старшей школе дул без продыху, на полную катушку.
Услышав цифру, я едва не поперхнулся водой.
Всего… три года?!
— Я же предупреждал: если будешь лажать, вместе играть мы не станем, — холодно напомнил я.
— Договорились. Сам послушай и реши.
В лице Дая, говорившего с мягким сэндайским акцентом, не дрогнул ни один мускул. Ни тени сомнения, ни капли страха — сплошная монолитная уверенность.
Я сижу за клавишами пятнадцать лет, из них шесть сознательно положил на алтарь джаза. Но даже я не умею смотреть на мир с такой пугающей прямотой. Я вечно зажимаю плечи, напускаю на себя холодную броню, лезу на рожон ради доказательства превосходства…
А у него за душой всего три года практики.
Что ж, послушаем.
Я уже направился было к барному пианино, чтобы подыграть ему, но Дай жестом остановил меня:
— Я сам. Ты ведь и по соло всё поймёшь, Юкинори?
Без ритм-секции и гармонии гораздо труднее выдерживать пульс и грув.
Но именно так обнажается истинная чистота звука. Без прикрас.
Дай шагнул на крошечный сценический пятачок.
Трудно было разобрать, что им движет: слепое бесстрашие, реальный расчет на победу или самоуверенность профана, не ведающего границ мастерства.
Тёплый софит выхватил контуры саксофона. Потертая латунь ответила глухим, матовым отблеском: инструмент повидал на своем веку немало и был заезжен почти до предела.
Достался от кого-то или куплен с рук за бесценок?..
Дай глубоко втянул воздух.
И ударил звуком.
Это была чистая импровизация.
Тягучие, утробные низы вибрировали прямо в солнечном сплетении. За долю секунды громкость подскочила до такой чудовищной плотности, что волна ударила в грудь и отдалась дрожью во внутренних органах. По коже побежали мурашки; я машинально скосил глаза на стакан — гладь воды мелко дрожала в такт вибрациям воздуха. И едва эта дикая сила утвердила свою власть над пространством, Дай с размаху рванул в верхний регистр. Взлетел одним яростным прыжком, не оставив времени опомниться. Ощущение было таким, будто тебя схватили за шкирку и на сверхзвуковой скорости потащили вверх по бесконечной винтовой лестнице. Дикий восторг смешался с первобытным ужасом. А стоило добраться до вершины, как реальность разлетелась в щепки. Вокруг клубился первозданный хаос. Он словно погрузился в вязкую темную трясину и отчаянно боролся за жизнь, пробивая себе путь наружу. Дай извивался всем телом, продолжая исступленно вдувать воздух в раструб. Я замер, боясь сделать вдох. И Дай вырвался. На пределе человеческих сил вырвался из топких глубин и взмыл в пустоту. Он яростно взмахивал невидимыми крыльями с одной-единственной верой: он взлетит. И он оседлал этот восходящий поток. Если верить до конца — можно рассекать само небо…
Дай вкладывал в выдох весь свой вес, заставляя стены бара звенеть; он взлетал, срывался в пике и снова приземлялся.
Сколько времени это длилось?..
Дай тяжело хватал ртом воздух; крупный пот градом капал с его подбородка на деревянные доски сцены.
— …Ну как? — хрипло выдохнул он.
Я хотел сказать хоть что-нибудь, но язык намертво прилип к нёбу.
Слов не было.
А если бы я их и нашел…
— Дай, иди сегодня домой.
Я опустил глаза в пол. Выдавить из себя что-то иное было выше моих сил.
— Почему?
— Просто иди. Хватит на сегодня.
После пары недоуменных препирательств Дай недовольно бросил: «Ладно, завтра наберу!» — и зашагал к выходу.
А я так и сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляда от половиц.
— …Потрясающий парень, — негромко произнесла хозяйка бара, и от этих простых слов у меня к горлу подступил удушливый ком.
Оказывается, чужая музыка может вот так вывернуть наизнанку.
Соло самоучки с трёхлетним стажем оказалось уникальным явлением.
Никакой академической выучки. Никакого лоска. Но плотность звука была запредельной. Окажись ты с ним в одном помещении — эта волна схватит тебя за горло и лишит воли сопротивляться. А его фразировка… Это была ошеломляюще самобытная, ни на что не похожая импровизация. Тебя буквально выворачивало наизнанку, переворачивая всё внутри с ног на голову. Перед глазами сами собой вставали живые образы. Наверняка каждый услышал бы в этом звуке что-то своё, но остаться равнодушным было невозможно.
Потому что в этой игре Дай кричал о себе настоящем.
Он кричал через металл своего саксофона.
Без единого слова он транслировал в пространство эту дикую, сбивающую с ног жажду двигаться вперёд.
С сокрушительной, первобытной мощью.
Как вообще можно так играть?..
Через какой ад он продирался эти три года?
Сколько раз ему приходилось подстегивать самого себя на ледяном речном берегу?
Сколько страхов и сомнений он выжег в себе за это время?
Глаза предательски обожгло слезами.
Он не имел ничего общего ни с одним из тех музыкантов, которых я встречал раньше.
Он даже не думал о победе надо мной. Ни капли показухи, ни расчёта, ни стратегических уловок.
— Чёрт… — только и сорвалось с моих губ.
Хозяйка, стоявшая за стойкой, молча пододвинула ко мне бокал свеженалитого пива.
Я смахнул влагу с ресниц и уставился на пену.
Золотистые пузырьки поднимались со дна, растворяясь в плотной белой шапке.
— Будешь пить?
— Нет.
— А смотришь так, будто дыру протрешь.
Я просто пытался понять, не сошел ли я с ума прямо на этом стуле.
Потому что только что… сам не знаю почему… Дай и его звук казались мне пронзительно, ослепительно синими.
5
— Ты ещё совсем зелёный!
Репетиция с Даем с первой же минуты переросла в перепалку.
— Не веди себя как желторотый пацан, Дай!
— А что не так?! Джаз должен звучать свободно! — Дай и не думал сдавать позиции.
— Но это уже не музыка! Ты вообще хоть что-то понимаешь в теории?!
— Да я целых полгода пахал у репетитора!
— И кто этот твой учитель?! Ты же ни черта толком не выучил!
— Эй, сенсея не трогай! Он, между прочим, окончил престижный американский музыкальный колледж!
— Раз так, лады ты знаешь?!
— Ну… примерно, — Дай вдруг сбавил тон.
— Никаких «примерно»!
Если вспомнить, его соло в прошлый раз рождалось в условиях абсолютной свободы. Но нормальная импровизация строится внутри гармонической сетки конкретной вещи. Вот для чего необходима ладовая теория.
— Сначала слушай! Вот целотонная гамма!
Я молниеносно пробежал пальцами все шесть ступеней целотонного звукоряда снизу вверх и обратно.
— О-о-о… — совершенно искренне выдохнул Дай.
— А теперь обыграй тему строго внутри этих нот! — Я скомбинировал эти шесть ступеней и выдал короткую импровизационную фразу.
Для меня это пара пустяков. По крайней мере, здесь, в пустом зале, а не перед строгой публикой.
— Ого! Круто! — Дай во все глаза уставился на клавиши. И это парень, выдавший то сокрушительное соло.
— Да при чём тут «круто»?! Это же базовая азбука!
— Но послушай…
— Что ещё? — огрызнулся я, впервые в жизни ощутив, что говорю о джазе на равных, всерьёз и без оглядки на возраст.
— Джаз ведь может быть куда острее. Когда градус накаляется до предела, на теорию становится плевать. Если слушателя разрывает от восторга — разве этого мало?
Формально он был кругом неправ, но в его словах крылась пугающая правда. На мгновение мне даже показалось, что он прав.
Однако я упрямо тряхнул головой. Чтобы заставить считаться с собой зубастых акул индустрии, академическая база необходима как воздух. Я ни за что не позволю клеймить себя безграмотным выскочкой, который молотит по клавишам наугад.
— Наплевать на теорию можно только на самом пике экстаза! А ну давай ещё раз тему, от начала!
Мы снова взялись за вещь вдвоём.
Тенор Дая безжалостно бил по барабанным перепонкам. Даже не вкладываясь до упора, он звучал сокрушительно мощно. Но стоило мне расслабиться, как Дай опять сорвался с цепи и улетел куда-то в свободный астрал.
— Куда тебя понесло, малой?! Учи правила игры!
— Хватит строить из себя деда! Сам подстраивайся!
Это напоминало бешеный спортбайк, сорвавшийся с тормозов. Движок чудовищного литража, запредельная компрессия, ручка газа отзывается на малейшее касание, стрелка тахометра бьётся в красной зоне, а задний баллон срывает в юз. А впереди — узкая, коварная трасса со связками крутых шпилек.
Здесь нужен контроль.
Нужны надежные тормоза.
Этой группе позарез необходимы барабаны и бас.
— Ого, ты играешь со своим ровесником? — поинтересовалась девушка на пару лет старше меня, потягивая фирменный карамельный макиато.
— Да, есть один парень. Непростой кадр, — отозвался я, сделав глоток эспрессо.
— Слушай, завязывай с этим «вы». Такое чувство, будто ты за деньги арендуешь моё снисхождение.
Когда мы куда-то выбирались, она неизменно брала все расходы на себя. Собственно, исключительно ради этого я и тратил на неё своё время.
— Ладно, перейдём на «ты». Так вот, с ним сплошная головная боль.
— Но раз вы играете вместе, значит, он такой же виртуоз, как и ты, Юки?
— Дури в нём хоть отбавляй, а вот школы ноль. Как бы объяснить… Представь питчера, который швыряет мячи с сумасшедшей скоростью, но так криво, что кэтчер физически не может их поймать. В итоге одни фолы да травмы у бьющих, а нормальной игры не получается.
— Я в бейсболе вообще ничего не смыслю.
— Ладно. Тогда другой пример…
— Человек с шикарным тембром, которому медведь на ухо наступил?
— Нет, не совсем.
За последний месяц мы с Даем собирались на репетиции добрый десяток раз.
— А-а, кажется, поняла! Это как айдол, который танцует ярче всех на сцене, но совершенно не умеет двигаться синхронно с группой?
— Пожалуй, это ближе к правде.
— Но ведь это дико притягательно, разве нет?
— …Думаешь?
— Именно такие уникумы и собирают толпы фанатов.
Его звук действительно был штучным товаром. С тех пор я обошёл немало джем-сейшенов в поисках ритм-секции, но ни у кого больше не слышал такой всесокрушающей плотности. В умелых руках это бронебойное оружие.
— Юки, ты ведь умеешь писать музыку?
— Да. Сочиняю потихоньку.
Я начал писать ещё в старших классах, втайне от всех. Среди набросков хватало откровенно сырых вещей, но были и вполне зрелые темы. Вот только материала, способного взорвать столичную сцену, у меня до сих пор не родилось. Я попросту не видел вектора, в котором нужно двигаться.
— Ну вот и хватит умничать. Напиши трек специально под него. Под этого дикаря, с которым у вас пока не клеится ансамбль.
Вот оно как… Сделать ведущим голосом тенор-саксофон. Для меня, привыкшего выстраивать композицию исключительно вокруг рояля, это был совершенно незнакомый вызов.
— Ой, а нам не пора выдвигаться?
— Да, самое время. Мы ведь впервые идём в «So Blue», лучше занять столик пораньше. Кухня там великолепная, заказ стоит делать не спеша.
— Ого… Там, наверное, всё безумно дорого? Билеты и так влетели в копеечку.
— Спасибо за угощение. Точнее… раз уж мы на «ты» — просто спасибо.
— Вот тут лучше остаться на «вы», так солиднее звучит.
Депозит за вход в «So Blue» колебался от семи до тринадцати тысяч иен в зависимости от статуса хедлайнера. Сумма приличная: если платить из своего кармана, выбраться туда удастся от силы пару раз в месяц. Так что пользоваться щедростью обеспеченных дам было вполне практичным решением. В конце концов, они получали возможность прикоснуться к джазу высшей пробы.
Неприветливую хозяйку бара звали Акико.
Поговаривали, что в молодости она блистала на джазовой сцене как вокалистка. Возможно, поэтому к ресторанному бизнесу она относилась без фанатизма и легко разрешала нам с Даем репетировать в зале в нерабочие часы.
Клуб «Take Two» оказался идеальной базой. Он располагался в шумном тусовочном квартале, так что можно было врубать звук на полную мощность — никто не жаловался на грохот. Инструмент стоял не первой свежести, но его регулярно навещал настройщик, а в углу сцены пылилась живая барабанная установка. Вдоль стен тянулись стеллажи с тысячами виниловых пластинок, на которых я мог наглядно просвещать Дая, чья музыкальная эрудиция зияла огромными дырами.
И всё это сокровище обходилось нам всего в пятьсот иен за сессию.
В тайной надежде, что Акико не передумает, я откинул лакированную крышку рояля.
В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась.
С порога раздался победный вопль Дая:
— Юки! Гляди, кого я привёл! Ударника нашёл!
В полумраке возник плотный силуэт чуть ниже Дая ростом.
Короткие, сбитые руки и ноги борца…
— Чего?.. Это же Тамада?!
Сюндзи Тамада — закадычный друг Дая. Недавно, когда мы собирались на мозговой штурм дома у Дая, он уже маячил на кухне. Вернее сказать, это была квартира самого Тамады: Дай просто наглым образом ввалился к бывшему школьному приятелю и остался жить у него на птичьих правах.
— Тамада… ты что, играешь на ударных?
— Не, ни разу в жизни. Я по футболу вообще-то угорал, — беззаботно ухмыльнулся тот.
В роке или поп-музыке толковый барабанщик на вес золота — их всегда не хватает. А уж толковый джазовый барабанщик — и вовсе краснокнижный зверь. К тому же сейчас нам требовался матерый профи, способный связать и обуздать дикую стихию Дая, а не случайный пассажир с улицы.
Что вообще творится в башке у этого саксофониста? Это же не дворовые посиделки!
— Ты издеваешься?! Зачем ты приволок дилетанта? Он же полный ноль!
— Да ладно тебе, Юки, не кипятись!
Дай с широкой ухмылкой подтолкнул Тамаду к установке:
— Давай, Сюндзи, падай за кухню!
— Ух ты-ы-ы… — протянул тот благоговейно, будто впервые увидел барабаны вживую.
— Смотри, вот это называется снейр, — принялся объяснять Дай, пустив в ход свои нехитрые познания. Тамада ловил каждое его слово с щенячьим восторгом: «Ого! Ни фига себе!»
Идеальная база на глазах превращалась в кружок школьной самодеятельности.
Я продержался минут пять, но этот цирк в конце концов переполнил чашу терпения:
— Тамада, ты хоть понимаешь, насколько адски сложен джазовый драмминг?
— Э-э… В смысле, Юки?
— Это тебе не прямолинейная рок-долбёжка. Здесь требуется филигранная координация всех четырёх конечностей и знание тончайших нюансов динамики.
Тамада захлопал глазами: он и про рок-то ничего толком не знал.
— Более того, в джазе постоянно идут соло. Пока солирует один, барабанщик обязан держать весь грув на заднем плане, дышать вместе с солистом. Если накал растет, гармония и темп могут гулять как угодно. И ты обязан чутко вести инструмент сквозь этот шторм, оставаясь фундаментом трека!
— Блин, чувак… Я вообще не въезжаю, о чём ты, — честно признался он.
Я тяжело, обречённо вздохнул.
— Короче, проехали! — махнул рукой Дай и продолжил показ.
Я видел десятки крепких роковых ударников, которые ломали зубы об джазовый свинг. Если не вариться в этом с пелёнок, ничего путного не выйдет. Человек без чувства формы не освоит этот язык ни за день, ни за год.
А Дай заливал ему в уши сказки, будто это проще пареной репы.
Ладно. Один прогон — и иллюзии развеются сами собой.
— Тамада. Садись и просто веди хай-хэт одной палочкой.
— А… можно попробовать?
Пусть парень сам убедится в собственной беспомощности.
— Держи ровный квадрат. И только на сегодня.
Мы запустили классический блюз.
Дай вступил привычно мощно, напористо, с характерным драйвом. Пальцы летали по клапанам легко и раскованно.
А вот партия Тамады превратилась в сущую катастрофу. С первых же тактов сетка поплыла: он то опаздывал, то спотыкался, то судорожно нагонял темп, окончательно ломая долю. Через пять минут парень взмок, лоб покрылся испариной, губы сжались в бескровную полоску. Он двигался механически, как выдохшийся атлет на изнурительном кроссе. Но джаз — это не физкультура. Здесь ритм должен пульсировать в крови, подчиняя себе дыхание зала и партнёров по сцене.
Грохот оборвался.
Палочки со стуком вывалились из сведённых судорогой пальцев Тамады.
Его хватило ровно на восемь минут.
— Ну… как-то так. Всем спасибо за компанию, — с кривой, виноватой улыбкой пробормотал Тамада, явно осознав всю глубину своего провала.
Он виновато поклонился и понуро поплёлся к выходу.
— Дай, какого чёрта ты творишь?! Он же и палочки держать не умеет! Ты бы ещё на просмотр в команду высшей лиги позвал пацана со двора!
— Но он же сам сказал, что безумно хочет научиться!
Эта детская, наивная непосредственность вызвала у меня не столько злость, сколько глухую тоску.
— Ты хоть соображаешь, что это мартышкин труд? Чтобы выйти на нормальный уровень с нуля, потребуются годы каторжного труда! Ты всерьёз собираешься повесить на него это ярмо?
— Юки, ты что, хочешь растоптать чужую мечту о музыке?
Чёрт… В этом он был прав. Каждый из нас начинал одинаково: берешь в руки инструмент, вымучиваешь первые связные звуки — и ловишь от этого чистый кайф. Потом выходишь на публику, срываешь первые аплодисменты — и готов горы свернуть.
Музыка и держится на этой цепочке озарений.
Вот только у нас нет на это времени.
— Я говорю про тайминг! Ты готов ждать пять лет? Десять?! Мне нужен монстр ритма прямо сейчас, человек, который уже перешагнул джазовый барьер!
Казалось бы, железный довод взрослого, трезвомыслящего музыканта.
Но Дай парировал в своей неподражаемой манере:
— А что, у джаза есть какой-то забор? Я его в упор не видел, да и перепрыгивать не собирался.
Спустя неделю, когда дверь «Take Two» снова распахнулась и на пороге возник Тамада, внутри меня всё смешалось.
Шок: этот увалень реально вернулся?
Недоумение: неужели до него так и не дошло с первого раза?
Злость: он клинический идиот или притворяется?
И ещё одно гадкое, глубоко запрятанное чувство, в котором было тошно признаваться даже самому себе:
Где-то под сердцем шевельнулось тепло.
Но суровая реальность не терпит сантиментов.
— Ничего не выйдет, Тамада. Мы метим в высшую лигу. Там ломаются профи с консерваторским образованием. Сколько бы ты ни тужился, с нуля этот разрыв не компенсировать.
Тамада виновато втянул голову в плечи, усаживаясь за барабанный стул:
— Я записался в вечернюю музыкальную школу… Там, конечно, полный зашквар: семилетки играют в сто раз круче меня, я там самый безнадёжный.
— И зачем тогда пришёл?
— Когда мы лабали в прошлый раз… я вдруг понял: джаз — это самое крутое, что случалось в моей жизни.
Вот оно. Вот отчего меня так кольнуло в прошлый раз.
Однако наружу вырвался лишь язвительный цок языком. Дешёвый романтизм. Этот парень даже близко не представляет, какая мясорубка ждёт его за ударной установкой.
Дай, молча слушавший наш диалог, наконец шагнул вперед:
— Сюндзи, сможешь держать вот такой квадрат? — и он отстучал ладонью по бедру простейший рисунок восьмыми.
Самый примитивный, школьный бит.
Тяжело выдохнув сквозь зубы, я опустился на банкетку у рояля.
Начался наш второй совместный прогон.
Тамада держался куда увереннее. Простейшую сетку он колотил почти без сбоев. Деревянный, зажатый, похожий на карапуза, который только-только оторвал руки от манежа и сделал первые неуверенные шаги.
Но Дай… Дай в этот раз не понесся вперёд сломя голову.
Он словно взял Тамаду за руку и бережно повел за собой, подстраивая шаг под его неуклюжую поступь.
Впервые за эти два месяца дикий зверь обуздал сам себя. Получив в лице Тамады естественный ограничитель, тенор Дая зазвучал пронзительно чисто и собранно.
В звуке появилась плотная, бархатная глубина.
Он пел бережно, тепло, почти нежно.
Когда отзвучала последняя нота, Тамада счастливо, обессиленно выдохнул.
— А неплохо вышло, Сюндзи! — Дай повернулся ко мне, с нетерпением ожидая вердикта.
— Можешь приходить на репетиции, Тамада, — обронил я, держа в уме свой собственный расчет.
— Правда… можно?! — парень вспыхнул до самых ушей.
Пока Тамада сидит за барабанами, Дай волей-неволей учится самоконтролю и ансамблевому мышлению. Разумеется, это временная мера. Ровно до тех пор, пока мы не найдём матёрого профи. А когда этот профи займёт своё место за установкой, Тамада сам всё поймёт и отойдёт в сторону…
«Он меня принял… Если я подтянусь и вольюсь в состав, у меня появится шанс…» — читалось на сияющей физиономии Тамады.
Дай одобрительно хлопнул его по плечу: «Красава!»
Тамада расплылся в улыбке и смущённо закивал.
А что, если этот увалень вдруг и правда совершит невозможное?..
«Бред. Чудес не бывает», — я тут же вымел эту сентиментальную дурь из головы.
Время аренды «Take Two» подошло к концу, и мы вывалились на вечернюю улицу.
Косые лучи заката золотили стеклянные фасады небоскрёбов, ложась на широкие спины шагающих впереди Дая и Тамады.
В моей памяти вдруг всплыл класс фортепиано в Мацумото и силуэты учеников, расходящихся по домам после занятий.
И я сам — маленький мальчик у окна, исступленно шепчущий про себя: «Только бы они не бросили… Только бы не ушли…»
От метро «Сангэндзая» до моей конуры — пятнадцать минут пешком.
Навстречу катился бесконечный людской поток: офисный планктон, спешащий в свои муравейники. Сколько бы лиц ни мелькало в толпе, людская река не иссякала.
Сколько из них слушают джаз? Наверное, и пяти процентов не наберётся.
А сколько мечтают посвятить ему жизнь? Ноль целых, ноль десятых.
И всё же этот парень захотел.
Услышав нашу с Даем безумную музыку, он захотел сесть за барабаны и с улицы постучался в запертые двери джаза.
Едва переступив порог комнаты, я вытащил смартфон. Впервые с момента переезда в столицу я набрал домашний номер сам.
— Юки? Сынок, что случилось? Неужели заскучал по дому?
Услышав встревоженный голос матери, я сразу перешел к делу: расспросил про основы драмминга.
Она подсказала, какие паттерны и упражнения на координацию нужно давать после освоения восьмых долей.
Затем я набрал номер барабанщика из квартета Ясухары. Того самого любителя лимонного сауэра.
«Извини за прошлый наезд…» — выдавил я сквозь зубы и засыпал его профессиональными вопросами. Мужик наверняка сидел с неизменным бокалом в руке, но, к его чести, ответил обстоятельно и без злобы.
Базовые школы, которые нужно прочесть. Пластинки, которые нужно заслушать до дыр. Видеоразборы для постановки рук. Рудименты, которые необходимо вколачивать в подушку часами.
Я методично конспектировал каждое слово.
— Спасибо, выручил, — бросил я в трубку и дал отбой.
На столе лежало четыре исписанных от руки листа.
Отдать их Тамаде прямо в руки я, конечно же, не смогу: гордость не позволит.
Буду скармливать ему эту инфу дозировано, капля за каплей, на каждой репетиции…
Из интервью с Сюндзи Тамадой
Это монументальное офисное здание заметно возвышалось над окружающими постройками квартала. Все этажи занимали штаб-квартира крупного рекламного холдинга и его дочерние структуры. На ресепшене мне оформили гостевой пропуск и проводили в переговорную на пятнадцатом этаже. Вскоре в дверях появился представительный мужчина с подносом свежего кофе. Расставив чашки, он с безупречным поклоном протянул визитку: «Тамада, приятно познакомиться». Я машинально скользнул взглядом по его холёным рукам — ни мозолей, ни ссадин, пальцы типичного топ-менеджера. Я предложил ему кресло у панорамного окна с видом на залитый солнцем Токио и включил диктофон…
— Представьтесь, пожалуйста: имя, возраст и ваша роль в составе легендарного трио.
— Сюндзи Тамада. Тридцать пять лет. В группе я сидел за ударной установкой.
— Каким было ваше первое впечатление от встречи с Юкинори?
— Знаете, в жизни не встречал типа с более отталкивающим первым впечатлением! — Тамада добродушно рассмеялся. — Высоченный, породистый красавчик с богемным хаером, да ещё и по клавишам молотил как бог. Невыносимый сноб! Девчонки от него сохли пачками, а парни тихо ненавидели. Когда я позже узнал, что он на самом деле деревенский пацан из Нагано, у меня челюсть отвисла. Он так старательно лепил из себя столичного эстета… Ужасно нелепый парень, если подумать.
— Говорят, на репетициях он с вами совершенно не церемонился?
— Да он крыл меня трёхэтажным матом! Слов вообще не подбирал. «Бездарь», «чудовище», «рукожоп» — его словарный запас оскорблений в мой адрес был поистине неисчерпаем. Клянусь, за год он ни разу не повторился! Под конец я даже начал восхищаться его лингвистической изобретательностью.
— И всё же вы не бросили инструмент.
— …Со временем до меня начало доходить, о чём он орал. Я осознал, насколько чудовищно сложен этот инструмент и какая колоссальная пропасть разделяет меня и этих двух гениев. Пришлось рвать жилы. Я похоронил себя за установкой: спал по три-четыре часа в сутки, колотил рудименты до кровавых волдырей. Дай сутками пропадал на реке или в баре, Юки выдавал симфонический уровень игры… Чтобы соответствовать им хоть на йоту, я выжимал из себя всё до последней капли.
— Юкинори хоть раз признал ваши успехи?
— Ни единого доброго слова вслух! Но в состав меня всё-таки включил. И знаете… крайне редко, в моменты самых удачных сбивок, он мимолётно бросал на меня взгляд — и на его лице проступала искренняя, мальчишеская радость. Он тут же отворачивался к роялю, пытаясь скрыть эмоции, но я всё замечал. Да… я только что сказал, что он рубил правду в глаза, но это не так. Свою настоящую доброту он прятал глубже всего на свете.
— Ваше трио просуществовало недолго, но их концерты стали культовыми среди джазовых ценителей.
— Эти два года были абсолютным чудом. Я до сих пор не понимаю, как мы вообще выжили в том безумном темпе. Наверное, поэтому я потом и зачехлил палочки навсегда: переплюнуть то время всё равно невозможно. Зато теперь на корпоративах есть чем похвастаться! Когда я за рюмкой рассказываю коллегам, что в юности играл в одном составе с монстрами джаза и на равных делил с ними сцену, меломаны крутят пальцем у виска: мол, хорош заливать, это сказки! Мне это даже льстит. Мы ведь тогда играли так, будто завтра наступит конец света. И Юкинори выкладывался на двести процентов, и Дай сжигал себя дотла. Только благодаря этой безумной отдаче мы и стали лучшим трио в стране.
— И эта гонка на износ в итоге привела к тому самому финальному концерту?..
— Да. Хотя тогда никто из нас даже представить не мог, какой трагедией всё обернётся.