1965 год, декабрь. Столица, переулок Наньлокусян.
Когда Линь Цзяньцзюнь разлепил глаза, в голове словно накрошили горсть битого стекла.
Адски болело.
Он по привычке дернулся было помассировать виски, но на полпути рука замерла.
Что-то было не так с этими руками.
В прошлой жизни он десяток с лишком лет стучал по клавиатуре, отчего подушечки пальцев сделались гладкими. А эта пара перед глазами – черная, костлявая, с узловатыми суставами, несмываемой въевшейся грязью под ногтями и багрово-синими трещинами цыпок на тыльной стороне, похожими на пересохшее дно ручья.
Линь Цзяньцзюнь резким рывком сел.
Убогая комнатушка с глинобитными стенами, квадратов десять. Оконная бумага наклеена в несколько слоев, в прорехах гуляет ледяной сквозняк. В углу – одинокая деревянная топчан-кровать, застеленная старым тюфяком, тоньше самой доски. У изголовья – корявый столик без ящика, на котором примостилась зазубренная грубая керамическая плошка.
В нос ударил затхлый дух сырости, перемешанный с гарью угольной пыли.
И следом лавиной хлынули чужие воспоминания.
1965 год. Столица. Один из западных сыхэюаней в Наньлокусяне. Его зовут Линь Цзяньцзюнь, девятнадцать лет, круглая сирота, три месяца назад вернулся в город из деревни по распределению. Ни работы, ни прописки, ни продовольственных карточек, в карманах шаром покати. Живет бобылем в этой южной флигелюшке, слывет главным мальчиком для битья на весь двор – потоптаться по нему считает долгом каждый.
А в данный момент этот организм уже двое суток ничего не ел.
Желудок скрутило тугим узлом, так что на лбу выступил холодный пот. Он облизал губы, распахивая корочку свежей трещины, и на языке растекся солоновато-желчный привкус крови.
─ Тьфу, блин, ─ выругался он про себя.
Мало того что вкалывал на прошлой работе до смертельного исхода и угодил прямо в переселение душ, так еще угораздило вляпаться в такую дыру, где от голода впору лапти плевать, а глотнуть воды негде.
Стоило ему упереться руками, собираясь встать и пошукать съестного, как во дворе внезапно грянул истошный вопль…
─ Ой-ёй-ёй… Курочка моя! Моя несушка ненаглядная! Какой же урод задавил мою птицу, какой нехристь ее украл!
Голос пронзительный и злой, словно ногтем по стеклу, от него зазвенел весь двор.
Линь Цзяньцзюнь на миг замер, а в голове тут же всплыло имя: госпожа Цзя.
Главная скандалистка сыхэюаня, мужа и сына схоронила рано, теперь мыкается с невесткой и тремя сорванцами.
Во дворе ее никто связываться не смеет – не то чтобы не осилят, просто с этой бабой свяжешься – веку не рад будешь: ее коронные номера с валянием по земле и катанием из стороны в сторону любого доведут до нервного тика.
Тут же следом отозвался второй голос – мягкий и вкрадчивый:
─ Мама, не переживайте вы так, может, птица просто выбежала со двора, сейчас вернется.
Цинь Хуайру.
В памяти Линь Цзяньцзюня эта особа запечатлелась отчетливо: собой хороша, себе на уме, общепризнанная «обрацовая невестка» на районе.
Вот только в прежних воспоминаниях хозяина тела осталось несколько сцен, где она плачется и давит на жалость перед Ша Чжу, а тот послушно отстегивает деньги. Классическая пиявка.
Госпожа Цзя и слушать ничего не пожелала:
─ Выбежала? Я эту птицу два года растила, она дорогу знает! Если б выбежала, давно бы вернулась! Точно какой-то поганец заприметил!
Наоравшись всласть, она резко сменила тон, взвинтивив его еще на октаву:
─ У кого тут казан пустой? Кто уже двое носов из хаты не казал? Кто с голодухи кору готов грызть? Думаете, я не знаю?
Линь Цзяньцзюнь прищурился.
У кого пустой казан? У него. Кто двое суток носу не кажет? Он. Кто с голодухи кору грызет? Тоже он.
Никаких улик не надо, да они и не требуются. Он, Линь Цзяньцзюнь, родился на этот двор штатным козлом отпущения.
Шаги за окном участились, толпа зашумела, сбиваясь в кучу на среднем дворовом пятачке. Пересуды и шепотки просачивались сквозь тонкие доски стен…
─ И впрямь у Цзя курицу свистнули? Чай, единственный их приработок был.
─ Вангую, парень из южной комнаты. Во всем дворе беднее него никого нет, дойдет до ручки – и не на то пойдешь.
─ Точно, родители у него того, присмотра нет, добегается он до цугундера.
─ Тьфу, грех-то какой.
Линь Цзяньцзюнь слушал со звериным спокойствием.
Приговор уже вынесли. Никто не крикнул «давайте разберемся», никто не спросил «а где вещдоки». Голодал двое суток – вот тебе и первородный грех.
Глубоко вздохнув, он толкнул дверь южного флигеля.
Ледяной ветер с крупинками снега хлестнул прямо в лицо.
На среднем дворе уже толпилось с полтора десятка зевак. Посредине выставилась госпожа Цзя в поношенной серой ватную фуфайке, с растрепанной на манер птичьего гнезда головой, трясущимся от жира подбородком и залитая слезами и соплями. Курятник сиял пустотой, дверца распахнута настежь, даже пуха не осталось.
Рядом стояла Цинь Хуайру в синем хлопчатобумажном ватнике, с аккуратно зачесанными волосами, покрасневшими уголками глаз и покусанными губами. Выражение лица – точнее некуда: ни базарного истеричного надрыва, как у свекрови, ни излишнего спокойствия, сплошная скорбь и обида.
Второй староста Лю Хайчжун вышел вперед, заложив руки за спину: лет под пятьдесят, круглолицый, лысоватый, пузатый, донельзя упивающийся своей властью. Он обвел взглядом двор, задержал глаза на Линь Цзяньцзюне, после чего прочистил горло:
─ Так, хватит глотки драть, разойдитесь. ЧП в жилмассиве произошло, я, как второй уполномоченный по дому, в стороне стоять не намерен. У семьи Ц пропала птица – дело ясное, надо расследовать: виновный возместит ущерб, а хулиган получит по заслугам.
Следом за ним появился первый староста И Чжунхай: за шестьдесят, с аккуратной козлиной бородкой и доброжелательной миной. Он перевел взгляд с бабки Цзя на Линь Цзяньцзюня и мягко, без спешки произнес:
─ Спешить с выводами не будем, может, и впрямь птица куда сбежала, давайте-ка лучше все поищем.
Слова звучали красиво, никого не обижали. Но Линь Цзяньцзюнь уловил суть: этот дед на словах призывает «не спешить», а на деле уже преподнес пропажу птицы как свершившийся факт. Осталось только назначить стрелочника.
Ша Чжу вынырнул из заднего двора, поигрывая эмалированной кружкой, всем видом выражая скуку:
─ Чего с утра пораньше голосите?
Госпожа Цзя тут же ухватилась за него, как за спасательный круг:
─ Ша Чжу, как раз вовремя! Рассуди ты нас: у меня куру украли, и к бабке не ходи – это парень из южной комнаты! Заступись за свою сестрицу Цинь!
Ша Чжу покосился на Цинь Хуайру.
Та молчала, лишь опустив голову. Две слезинки дрожали на ресницах, но так и не падали.
Лицо Ша Чжу помрачнело, он развернулся к Линь Цзяньцзюню, а голос заскрежетал наждаком:
─ Линь Цзяньцзюнь, если уж приперло голодать – сказал бы по-человечески, я бы тебе остатков из столовой принес. Но красть курицу у семьи Цзя – это ты по какому праву? Дунсюя нет в живых, решил сирот и вдову обижать?
Сюй Дамао невесть откуда вынырнул, засунув руки в рукава, с той самой ухмылкой, от которой кулаки чесались:
─ Ого, тут у нас суд Линча намечается? Я только за. Всякую мелкую шпану, что по чужим углам шарит, надо сразу в участок отправлять, чтобы нашу общественную гигиену не пачкали.
Он с Ша Чжу на дух не переносился, но в травле Линь Цзяньцзюня их тандем работал как часы.
Увидев поддержку, бабка Цзя ободрилась пуще прежнего, подскочила с земли и ринулась прямо на Линь Цзяньцзюня.
Лю Хайчжун взмахнул рукой:
─ Бить в гонг! Общее собрание жильцов! За такие дела спуску давать нельзя, разберем все до конца – и маршем в милицию!
Стоило старшине отдать приказ, как кто-то уже побежал за гонгом.
Раздался резкий звук: ─ Брям-м-м! – и бронзовый таз зазвенел надрывно.
Обитатели двора со всех сторон повалили на среднюю площадку: от мала до велика, выстроившись полукругом и уставившись на Линь Цзяньцзюня, точно на заморскую обезьяну.
Линь Цзяньцзюнь стоял на месте, не шевелясь.
Он обвел взглядом эти лица – злорадные, равнодушно-окаменевшие, жадные до чужого зрелища.
Ни единой сочувствующей души.
Гонг все звонил.
А пальцы госпожи Цзя уже норовили ткнуть его прямо в нос.