Шклинк. Где-то совсем близко, за последней пеленой лилово-зеленого тумана Сада Забвения, сомкнулись гигантские лезвия. Звук был не просто слышен — он вонзился в самое нутро Орфея, холодным острием пронзив ту ледяную пустоту, что заменила пламя в его груди. Боль, тупая и всепоглощающая, сжалась в тугой, невыносимо острый узел. Цветок умирает. Мысль пронеслась, как молния в кромешной тьме, не оставляя места страху, только отчаянную, выжженную болью решимость. Цена остановки здесь — вечность плена для всех душ в Колесе.
— Проход! — Хрип вырвался из пересохшего горла, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческую речь. Орфей толкнул Джанго в спину, заставляя его споткнуться в сторону черного, бездонного прямоугольника в стене. — Быстро! Сейчас!
Человек-призрак у входа не шелохнулся. Его глаза-пуговицы скользнули по ним с тем же безжизненным равнодушием, с каким он созерцал гнилостный туман. «Вернитесь к своим обязанностям». Эта апатия была страшнее любого оружия — она была самой сутью Сада Забвения, машиной по перемалыванию воли в удобрение для чудовищных цветов. Орфей в последний миг перед прыжком в черноту встретился с этим пустым взглядом. Ни тени осознания. Ни искры интереса. Просто функция, застывшая в ожидании следующей команды.
Они влетели в проём. Тьма не просто накрыла — она обрушилась. Густая, тяжелая, как жидкий асфальт, она залила глаза, влилась в уши, забила нос и рот, лишив всех чувств, кроме осязания и внутреннего холода. Гул Сада, этот монотонный гнетущий рев, оборвался, сменившись… тишиной. Но не мирной. Абсолютной. Глухой. Давящей тишиной, от которой звенело в ушах и сжималось горло. Шаги не отдавались эхом — их поглощала сама тьма. Собственное дыхание казалось оглушительным ревом в этой немой пустоте. Орфей замер, инстинктивно втянув воздух, и почувствовал, как холод в груди, место раны Цветка, резонирует с этой тьмой. Он пытался растворить его, эту последнюю точку сопротивления, эту досадную аномалию в гладкой работе системы.
— Орфей? — Шепот Джанго прозвучал как выстрел, тут же поглощенный бездной. Голос дрожал, срываясь на фальцет. — Где… что это? Я ничего… ничего не вижу!
Орфей молча протянул руку в темноту, нащупал руку друга и сжал ее. Его собственная кожа была ледяной. Обычные человеческие чувства здесь были беспомощны. Никаких намеков на свет, на тепло, на звук, кроме их собственного предательски громкого дыхания. Только чистая, безжизненная, всепоглощающая чернота и эта тишина, давящая на барабанные перепонки изнутри. Он шагнул вперед, ведя Джанго за собой. Пальцы другой руки уперлись во что-то гладкое, холодное, как полированный гранит. Стена. Идеально ровная. Тактильно он понял — узкий коридор. Очень узкий. Они двигались вдоль стены, плечом к плечу, боясь потерять друг друга в этом слепящем, глухом мраке. Каждый шаг давался с усилием — тьма давила физически, как толща воды на глубине. Она сжимала виски, заставляла сердце бешено колотиться, но звук ударов казался приглушенным, доносящимся из бесконечной дали. Орфей чувствовал, как пустота в груди пульсирует в такт этому немому давлению, пытаясь слиться с ним, раствориться. Система. Этот коридор был другой частью машины. Без органической оболочки Сада, без сладкого яда тумана — просто чистая, функциональная пустота. Артерия Колеса. Для чего?
Он заставил себя сосредоточиться на стене под пальцами. И почувствовал. Не гул, а едва уловимое дрожание. Вибрация. Слабая, но постоянная, как от работы гигантского, скрытого где-то в недрах механизма. Она шла сквозь камень или металл стены, отдаваясь легким покалыванием в подушечках пальцев. И — запах. Слабый, едва различимый на фоне собственного страха, но разительно отличавшийся от гнилостной сладости Сада. Запах озона — как после сильной грозы. Старого, загустевшего машинного масла. И… пыли. Не просто пыли, а вековой пыли, осевшей на шестернях и поршнях заброшенного, но все еще работающего колосса.
— Чувствуешь? — прошептал он, и его голос, сорвавшийся громче, чем хотелось, заставил его вздрогнуть.
— Вибрацию? Да. Стена… живая. И воздух… — Джанго втянул носом воздух. — Холодный. Сухой. Как в старом подвале с генератором. И пахнет… железом и чем-то выжженным.
Они шли дальше, слепо, ведомые только ощущением стены под рукой и слабым дрожанием камня. Минуты растягивались в часы. Тишина превращалась в пытку. Она сверлила мозг, навязчиво напоминая о собственном существовании. Орфей пытался сконцентрироваться, найти внутри, в этой ледяной пустоте, хоть искру того внутреннего огня, который позволил бы ему разжечь хотя бы слабый щит, осветить путь, отогнать этот сжимающий душу мрак. Но боль в груди была постоянным, жгучим напоминанием о ране, о трещине. Любая попытка сосредоточиться вызывала новую волну режущего холода, пронизывающего до костей. Цветок молчал. Его свет, его тепло, его сама суть — были на грани угасания. Только слабая, болезненная пульсация на месте раны, едва различимая на фоне всепроникающей вибрации стен, говорила о том, что он еще жив. Еле-еле.
Внезапно Джанго резко дернул его за рукав, чуть не сбив с ног.
— Стой! — Его шепот был полон животного ужаса, граничащего с паникой. — Впереди… движение! Что-то… большое!
Орфей инстинктивно прижался спиной к холодной, вибрирующей стене, втянув Джанго рядом. Он затаил дыхание, напряг все остатки своего восприятия. Ничего. Ни звука. Только тьма, тишина, вибрация и запах пыли с озоном. Но доверие к чутью Джанго, отточенному годами выживания на окраинах цивилизации Колеса, было безоговорочным. Они замерли, слившись с камнем.
Секунды тянулись мучительно долго. Сердце Орфея колотилось где-то в горле. И тогда он *почувствовал*. Не услышал — почувствовал кожей лица. Легчайшее смещение воздуха. Едва уловимое движение в абсолютной темноте прямо перед ними, в метре, может, ближе. Как будто что-то массивное, невероятно тихое, прошло мимо, едва не задев. Ни звука шагов. Ни шороха одежды. Ни звука дыхания. Только крошечное, холодное дуновение воздуха, коснувшееся его щеки, и… ощущение пустоты. Не враждебности, не любопытства — просто абсолютной, безразличной пустоты, движущейся по заданному маршруту. Как стражник у входа в Сад. Как садовники с ножницами. Только здесь, в этой чистой функциональной тьме, пустота ощущалась острее, фундаментальнее.
Тихие стражи, промелькнула мысль, холодная и точная, как клинок. Обитатели этой беззвучной артерии Колеса. Его лейкоциты, ищущие инфекцию.
Ощущение движения прошло, растворилось в тишине. Они не решались пошевелиться еще долгие, тягостные мгновения. Когда Орфей снова начал двигаться, ведя дрожащего Джанго вдоль стены, его пальцы наткнулись на что-то иное. Не гладкая плоскость. Стык. Угол. Коридор поворачивал. Он потянул друга за собой, свернув за угол.
И тут — изменение. Не свет, а слабое свечение. Далеко впереди, на стене, мерцал прямоугольник. Бледный, холодный, синевато-зеленый, как свет гниющего дерева в болоте. Он не освещал коридор, не прогонял тьму, а лишь обозначал себя в черноте, как призрачный, больной маяк. Но после абсолютной темноты это мерцание казалось ослепительным.
Надежда, острая и опасная, как лезвие бритвы, кольнула Орфея. Источник света? Выход? Контрольный пункт? Они ускорили шаг, все еще идя вдоль стены, но теперь с фокусом на этот мертвенный огонек. Вибрация здесь была сильнее, ощутимее под ногами и в пальцах. Запах озона и масла — гуще. По мере приближения стало видно: свет исходил из небольшой ниши в стене. В нише находилась… панель. Прямоугольная, покрытая толстым слоем серой пыли, сквозь которую тускло мерцали непонятные символы — угловатые, геометрические, лишенные смысла для Орфея. Она выглядела древней, архаичной, но работающей — вибрация здесь была почти осязаемой, как гудение спящего трансформатора.
Орфей подошел ближе. Холодный, сине-зеленый свет панели падал на его руки, подчеркивая бледность кожи, тонкую сеть шрамов от старых боев. Он протянул руку, не зная почему. Инстинкт? Отчаянная надежда? Или слабая, умирающая вибрация Цветка в его груди, откликаясь на вибрацию древнего механизма Колеса? Его пальцы коснулись холодной, шершавой от пыли поверхности.
И случилось.
Боль в груди взорвалась. Не холодом — белым огнем. Острым, режущим, выжигающим все на своем пути. Орфей вскрикнул, нечеловеческим, хриплым воплем, отшатываясь, хватаясь за грудь обеими руками. Из-под разорванной в бегстве рубахи, сквозь ткань, пробился слабый, прерывистый белый свет. Он был тусклым, дрожащим, как последняя искра в угасающем костре, но он был! Цветок отозвался! На вибрацию панели, на древний пульс самой машины тюрьмы. Свет длился мгновение, осветив на миг их измученные, испуганные лица, пыльную панель с мерцающими символами и…
Фигуру.
Стоящую в нескольких шагах от них, в тени за поворотом коридора, откуда они только что пришли. Тихий страж. Он стоял абсолютно неподвижно, сливаясь с тьмой. Одетый в такую же серую, бесформенную робу, как человек у входа в Сад. Лица не было видно – глубокий капюшон. Но в отличие от апатичного стража у проема, эта фигура излучала… внимание. Орфей почувствовал его кожей – холодное, безэмоциональное, но невероятно сфокусированное внимание. Оно было направлено на него. На слабый, умирающий свет у его груди.
Белый свет погас, снова погрузив их в полумрак мерцающей панели. Боль в груди сменилась новой волной леденящей пустоты и слабости. Орфей едва устоял, опершись о стену. Голова кружилась.
— Он видел! — прошептал Джанго, его голос дрожал, как лист на ветру. — Видел свет! Он нас заметил!
Тихий страж не двинулся с места. Он просто стоял там, в темноте, наблюдая. Но его неподвижность была теперь страшнее любого движения. Это была неподвижность капкана, ожидающего жертву. Или системы, зафиксировавшей аномалию и ожидающей подкрепления.
Шклинк. Далекий, но отчетливый звук донесся из тьмы коридора за их спинами. Откуда они пришли. Не один. Два. Три. Ритмичные, неумолимые. Садовники с ножницами? Или другие Тихие Стражи? Они были в ловушке между безликим вниманием спереди и беззвучной угрозой сзади.
Орфей отчаянно оглядел нишу с панелью. Кроме самой панели, на стене были едва заметные линии – контур скрытой двери? Люка? Он надавил на панель, провел рукой по символам – ничего. Механизм молчал, лишь слабо вибрируя под пальцами. Цветок больше не откликался. Последняя искра погасла. Отчаянье, холодное и липкое, начало подниматься по горлу. Он посмотрел на мерцающие символы. Один из них – сложный, похожий на спираль, заключенную в треугольник – мерцал чуть ярче других, с легким зеленоватым оттенком в синеве. Без мысли, на чистом инстинкте выживания, на отчаянной попытке чего-то сделать, Орфей ткнул в него пальцем.
Панель издала тихий, высокий пинг. Символ вспыхнул ярко-зеленым. И в стене рядом, с глухим, рвущим тишину скрежетом вековой пыли и сопротивляющихся механизмов, начала медленно, с грохотом отъезжать в сторону прямоугольная секция. Открылся проход. Не в свет, а в еще более глубокую тьму, откуда пахнуло затхлостью, холодом и чем-то… металлическим и кислым.
— Входи! — прохрипел Орфей, толкая Джанго в черный провал.
Он бросил последний взгляд через плечо. Тихий страж все так же стоял неподвижно, но его капюшон был теперь повернут точно на них. А из темноты коридора, откуда доносились шклинки, уже вырисовывались высокие, прямые силуэты. Не садовники. Другие. Похожие на Тихого Стража. Много. Толпа безликих теней.
Орфей прыгнул в проем за Джанго. Дверь-секция с оглушительным, окончательным грохотом начала закрываться. В последний миг перед тем, как тьма снова сомкнулась, он увидел, как первый Тихий страж сделал шаг вперед. Плавный. Бесшумный. Неустрашимый.
Глухой, окончательный стук массивной секции, вставшей на место, отозвался эхом в узком пространстве. Затем его поглотила новая, еще более глубокая тишина. Не та давящая, гулкая тишина коридора, а тишина погребальная, тяжелая и спертая. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старой ржавчины, загустевшего машинного масла, едкой химической горечи и… влажной плесени. И холод. Пронизывающий, идущий от металлических стен, пола, потолка – везде, к чему можно было прикоснуться в кромешной тьме. Холод, который пробирал до костей, заставляя зубы стучать.
Орфей прислонился спиной к шершавой, холодной поверхности, сползая вниз. Колени подогнулись, и он рухнул на покрытый слоем липкой пыли и маслянистой грязи пол. Боль в груди не утихала – она была тупой, всепоглощающей пустотой, ледяной пропастью, на дне которой лишь изредка вспыхивала острая, режущая искра – отголосок недавней вспышки белого света. Цветок не просто молчал. Он гас. Орфей прижал ладонь к тому месту под разорванной рубахой, где сквозь кожу и плоть можно было нащупать неровный, болезненный комок – место, где жил Росток. Теперь там была только ледяная пустота и боль, отдававшая в плечо и ключицу.
— Орфей? — Голос Джанго прозвучал совсем рядом, хриплый, сдавленный страхом. Он тоже опустился на корточки, его дыхание было частым, поверхностным. Рука нащупала плечо Орфея. — Ты… как он? Тот… свет?
— Угасает, — выдавил Орфей. Голос был чужим, лишенным силы, каждое слово требовало усилия. Горло пересохло. — Я… не чувствую его. Только холод. И боль. Как… осколок льда под ребром.
В темноте он услышал, как Джанго сглотнул. Звук был громким в тишине.
— Эти… твари снаружи. Они нас нашли. Из-за света. — В его голосе не было упрека, только констатация жуткого факта и бездонный страх. — Что это было? Тот коридор? Эти… бесшумные призраки?
— Артерия, — прошептал Орфей, закрывая глаза, хотя в темноте это не имело значения. Он сосредоточился на вибрации под полом – слабой, но постоянной, глубокой, как сердцебиение спящего гиганта. — Часть машины. Транспортный путь. Или… служебный. Для них. — Он имел в виду Тихих Стражей. Их беззвучное, безэмоциональное присутствие все еще висело в памяти, холодное пятно. — Этот отсек… технический. Должно быть, обслуживает что-то. Насосы. Генераторы. Трубы. Глубже.
Его обычные человеческие чувства здесь были беспомощны. Ни тепла, кроме собственного дрожащего тела, ни света. Только тьма, тишина и гул из глубин.
— Мы заперты, — констатировал Джанго, его шепот звучал безнадежно. — Дверь… она открылась только с той стороны. А здесь… — Он пошарил руками по холодной стене рядом. — Ни панелей, ни ручек. Гладкий металл. Как гробовая плита.
Орфей заставил себя пошевелить онемевшими пальцами. Он уперся руками в липкий, маслянистый пол и с чудовищным усилием поднялся. Мышцы горели от усталости, напряжения и холода. Каждый сустав ныл. Он сделал шаг вперед, вытянув руки, как щупальца. Правая ладонь уперлась в холодную металлическую стену напротив. Левой он нащупал аналогичную поверхность справа. Пространство было узким, тесным, не более двух метров в ширину. Он повернулся, прошел три шага назад – уперся в ту самую дверь-секцию, которая их спасла и заперла. Ее поверхность была шершавой, покрытой толстым слоем чего-то сухого и рассыпчатого – ржавчины? Пыли? Он постучал костяшками пальцев. Глухой, тяжелый звук. Никаких признаков слабых мест, зазоров, панелей управления. Надежда на легкий выход таяла, как последнее тепло в его груди.
— Вперед, — прошептал он, голос хриплый, но с тенью прежней командирской твердости. — Только вперед. Должен быть выход. Или… что-то, что поможет ему. — Он кивнул в темноту на свою грудь.
Они двинулись, ощупью, в абсолютной темноте. Орфей шел первым, вытянув руки, как щупальца. Пальцы скользили по стенам, натыкаясь на выпуклости болтов, швы сварки, толстые пучки кабелей, покрытых резиновой изоляцией, местами протертой до металлической оплетки, которая царапала кожу. Воздух становился еще тяжелее, запах ржавчины и масла смешивался с отчетливым химическим смрадом, щипавшим глаза даже в темноте. Под ногами то и дело попадались какие-то предметы – возможно, оброненные инструменты, обломки изоляции, скользкие от масла тряпки. Они спотыкались, едва удерживая равновесие на неровном, липком полу. Каждый неверный шаг отдавался эхом в тишине, заставляя замирать, прислушиваясь, не ответит ли что-то из темноты.
— Чувствуешь? — шепнул Джанго через несколько минут мучительно медленного продвижения. — Движение воздуха. Слабый сквозняк. Оттуда. И… гул… он громче.
Орфей остановился, прислонившись к стене. Да. Еле уловимое, но явное движение воздуха. Холодного, несущего с собой усиленный запах химии и металла. Оно шло спереди. И гул, тот самый глубинный рокот, был здесь ощутим не только через вибрацию пола, но и как низкий, мощный звук, наполняющий пространство. Значит, был выход. Или вентиляция. Или сам источник этого гула. Он повернул голову, пытаясь уловить направление. Бесполезно. Только собственный пульс в висках и этот всепроникающий гул.
— Иди за мной, — сказал он, двигаясь навстречу сквозняку и гулу.
Еще несколько шагов – и его вытянутая правая рука не уперлась в стену, а повисла в пустоте. Он резко остановился.
— Тупик? — спросил Джанго, налетев на него.
— Нет. Развилка. Или… проем. — Орфей осторожно шагнул вперед, ощупывая пространство. Слева и справа – стены продолжались. Вперед – пустота. Он сделал шаг, потом еще один. Пол под ногами оставался, но стены расступились. Они вышли в более широкое пространство. Воздух здесь двигался сильнее, образуя слабый, холодный поток. Сквозняк. А звук… он превратился в настоящий рокот. Глухой, мощный гул фундамента теперь сопровождался более высокими, ритмичными звуками – тук-тук-тук… шипение… тук-тук-тук… металлический скрежет… Как работа огромного, изношенного насоса или компрессора, дополненная хором других механизмов. Звуки доносились справа, снизу. Орфей повернулся к источнику шума, ведомый инстинктом – в шуме системы можно затеряться, найти укрытие. Или… возможно, вибрация мощного источника сможет хоть как-то пробудить Цветок? Последняя мысль была тонкой, почти безумной нитью надежды.
Они двинулись вдоль правой стены. Пол здесь был еще более загрязнен – под ногами хлюпало что-то маслянистое, попадались скользкие участки. Запах химии становился резким, разъедающим, заставляя кашлять. Через несколько метров Орфей нащупал в стене большой, прямоугольный проем без двери. Источник звука, сквозняка и едкого запаха был здесь. Он осторожно заглянул внутрь.
Тьма была все так же абсолютной, но пространство ощущалось огромным, как пещера. Звуки многократно усиливались, отражаясь от невидимых стен и потолка: глухой гул фундамента, ритмичные тук-тук-тук массивных поршней где-то внизу, шипение пара или сжатого воздуха, металлический скрежет трущихся деталей, лязг цепей. Воздух дрожал от этой симфонии механического насилия. Орфей шагнул внутрь, Джанго последовал за ним, крепко ухватившись за его ремень.
— Что это? Машинный зал? — прокричал Джанго, пытаясь перекрыть шум.
— Возможно! — крикнул в ответ Орфей. Он почувствовал тепловые волны, исходящие снизу, от какого-то раскаленного узла. Там, внизу, кипела работа невидимых гигантов. Он опустил руку, нащупал перила – холодные, липкие от конденсата и масла, местами покрытые грубой ржавчиной. Они стояли на каком-то балконе или переходе, нависающем над пропастью, заполненной работающими механизмами.
Вдруг в темноте прямо перед ними, метрах в пяти, вспыхнул свет. Не яркий, а тусклый, красноватый, мерцающий. Он исходил от небольшого индикатора на стене, вмонтированного в массивную, покрытую грязью панель. Символы на ней светились тем же больным красным светом. Один из них мигал в такт ритмичному тук-тук-тук.
Красный свет. Цвет тревоги. Цвет опасности. В подсознании Орфея, в обрывках памяти солдата, красный всегда означал "угроза", "отказ", "превышение параметров". Инстинкт заставил его замереть.
И в этот момент Цветок в его груди снова дернулся. Не вспышкой света, а волной мучительной, ледяной боли, смешанной с чем-то иным. Не теплом, а… *отвращением*. Чистым, животным ужасом. Как будто сама сущность Цветка, его гармоничная, чуждая Колесу вибрация, физически страдала от близости этого грохочущего хаоса, от этого красного света тревоги, от всей грязной, насильственной механики места. Боль пронзила Орфея насквозь, заставив его вскрикнуть, согнуться пополам и схватиться за грудь. Он почувствовал, как что-то *живое* и хрупкое внутри него сжимается в комок чистого страха перед лицом бездушной, ржавеющей машины смерти. Его вырвало – горькой желчью на липкий пол.
— Орфей! — Джанго поддержал его, не дав упасть с балкона в грохочущую бездну. — Опять? Он…
— Чувствует… яд, — прошептал Орфей сквозь стиснутые зубы, изо всех сил пытаясь подавить новую волну тошноты и головокружения, вытирая рот рукавом. Его тело дрожало мелкой дрожью. — Грязь. Насилие этой… машины. Она… убивает его.
Джанго ничего не сказал. Он лишь крепче сжал плечо Орфея, помогая ему выпрямиться. Красный свет индикатора мерцал, как зловещий глаз в темноте, подсвечивая их бледные, искаженные болью и страхом лица на мгновения. Ритмичный стук поршней внизу звучал как удары молота по наковальне, на которой ковалась их погибель.
Орфей заставил себя оторваться от перил. Он не мог позволить боли парализовать его здесь. Цветок угасал, но он еще дышал. Они должны были двигаться. Использовать этот шум, эту вибрацию как прикрытие. Найти выход из этого металлического ада. Он оторвал взгляд от красного глаза индикатора и посмотрел в темноту вдоль балкона. Куда-то вдаль. И там, очень далеко, он уловил еще один источник света. Слабый. Мерцающий. Но не красный. Желтовато-белый. Как тусклая, запыленная лампочка где-то в конце этого бесконечного перехода.
— Туда, — прохрипел он, указывая рукой, все еще дрожащей от спазма. — Видишь? Свет. Настоящий свет.
Джанго всмотрелся в указанном направлении, щурясь.
— Да… еле-еле. Как светляк в смоляной яме.
Они двинулись вдоль перил, держась за холодный, липкий металл. Шум и вибрация были их союзниками теперь, заглушая любые звуки их движения. Орфей старался идти как можно тише, но его шаги, шаги обычного измученного человека, иногда поскальзывались на масляных лужах, иногда спотыкались о мусор. Каждый неловкий звук заставлял его замирать, прислушиваясь, не скроется ли он под общим грохотом. Каждый раз он ожидал увидеть в темноте безликий капюшон Тихого Стража или услышать за спиной зловещий шклинк.
Балкон, как выяснилось, был длинным переходом, огибающим огромный машинный зал по периметру. Они шли мимо темных провалов люков в полу, из которых валил пар или горячий воздух, мимо гигантских, покрытых потрескавшейся изоляцией труб, мимо щитов с мерцающими красными и желтыми индикаторами, которые подсвечивали их путь на мгновения зловещим светом. Воздух местами был настолько горячим и едким, что приходилось задерживать дыхание и прикрывать рот и нос рукавом. Ноги стали ватными от усталости, спина ныла от постоянного напряжения. Желтоватый свет впереди постепенно приближался, превращаясь в свет от одинокой лампы, вмонтированной в потолок где-то в конце перехода, над массивной металлической дверью.
Дверь была другой. Не гладкая секция, как раньше. Стальная, с массивными заклепками, с колесом-штурвалом посередине, покрытым толстым слоем ржавчины и грязи. Как люк на корабле или вход в бункер. И она была приоткрыта. Узкая щель, шириной с ладонь, пропускала наружу тусклый желтый свет и… звуки. Не гул машин. Голоса. Приглушенные. Человеческие. Разговор.
Орфей и Джанго замерли у конца перил, в тени массивной, горячей трубы, из которой сочился пар. Сердце Орфея бешено колотилось. Люди? Живые? Или еще одни слуги системы, вроде садовников и Тихых Стражей, только говорящие?
Он прислушался, напрягая слух. Сквозь грохот машинного зала пробивались обрывки фраз, произнесенные усталыми, хрипловатыми голосами:
"...опять этот проклятый вибратор на Третьем насосе... Клинит каждую смену, а Старший нос воротит..."
"...скажи ему, что уплотнители на магистрали Гамма опять текут как решето... Реактива на замену нет, а то что есть – дерьмо..."
"...видел? В Секторе Десять опять "тихие" снуют... Как крысы перед землетрясением... Чую, опять аномалию вынюхивают..."
"...да плевать... Главное, чтобы Смывка не грянула во время нашей смены... В прошлый раз двоих смыло вниз, к Бездне, и хоть бы кто пискнул..."
Голоса были усталыми, раздраженными, грубыми, но *живыми*. В них не было той мертвой апатии Сада или безликой пустоты Тихых Стражей. Это были люди. Рабочие. Техники. Те, кто обслуживал эту гигантскую машину тюрьмы изнутри, в ее самых недрах. Рабы системы, но не ее бездушные части.
Орфей обменялся долгим взглядом с Джанго. В глазах друга, подсвеченных тусклым светом из щели, читалась та же смесь дикой надежды и крайней, животной настороженности. Эти люди могли быть спасением. Скрыть. Помочь. Или… смертельной опасностью. Доложить о беглецах. Сдать "тихим". Они не знали законов этого яруса. Не знали, как здесь относятся к чужакам, к тем, кого ищут.
— Рискнем? — беззвучно спросил Джанго, шевеля губами.
Орфей посмотрел на приоткрытую дверь, на полоску тусклого, но такого желанного желтого света. Он прижал ладонь к груди. Там, под ребрами, пульсировала ледяная пустота. Цветок почти не подавал признаков жизни. Они были загнаны в угол, отрезаны. Система знала. Шансов найти другой выход в этом лабиринте ржавчины и гула почти не было. Этот приоткрытый люк и живые голоса за ним – единственный луч в кромешной тьме Колеса.
Он кивнул. Коротко, решительно. У них не было выбора. Он сжал кулаки, пытаясь вопреки ледяной пустоте и дрожи в коленях разжечь хоть крошечную искру того *внутреннего огня*, который давал ему силы выжить до сих пор. Хотя бы на вид решимости. Хотя бы на шаг вперед. Он сделал его – шаг из тени трубы, навстречу свету и неизвестности.