Пробуждение было похоже на удар под дых.
Он открыл глаза и увидел небо — низкое, серое, чужое. Воздух пах гнилью и дымом. Где-то вдалеке кричали. Не чайки — люди.
Он сел. Тело слушалось странно: моложе, легче, гибче. Чужое тело.
— Эй! Ты живой?
Голос раздался слева. Девушка. Лет семнадцать, не больше. Одежда — грубая мешковина в заплатках. На щеке — свежий порез. В руке — ржавый серп.
Он открыл рот, чтобы ответить, и осёкся. Язык. Слова приходили не из памяти тела — из его собственной, старой. Но рот произносил их правильно, на местном наречии. Значит, мозг адаптировался.
— Живой, - выдавил он. — Где я?
— На пепелище, - девушка сплюнула. — Деревню сожгли вчера. Шиноби. Разные кланы резали друг друга, а мы попали под горячую руку. Ты из каких будешь?
Хороший вопрос. Он опустил взгляд на свои руки — мозолистые, но не крестьянские. Пальцы музыканта? Писаря? Память тела молчала. Пустота. Только смутное эхо — кто-то бежал, задыхался, падал. Мальчишка, чьё тело он теперь занимал, от кого-то удирал. И, кажется, не добежал.
— Я... странник, - ответил он. — Не помню. Ударило чем-то.
Девушка кивнула без особого интереса:
— Бывает. Я Мидзу. Крестьянка. Вернее, была ею. Теперь вот... - она обвела рукой дымящиеся руины, — теперь никто.
Вокруг действительно догорали остатки деревни. Трупы лежали вперемешку с обломками хижин. Он отвернулся — затошнило. В прошлой жизни он видел смерть только на экране. Здесь она была настоящей, густой, липкой. Пахла палёным мясом и железом.
Несколько выживших бродили между развалинами, собирая уцелевшее. Какая-то женщина сидела на земле и раскачивалась, обхватив себя руками. Старик с посохом копался в обломках — искал, видимо, что-то важное. Подросток с синяком на пол-лица молча сидел на корточках и смотрел в пустоту.
— Это кто? - спросил он, кивнув на них.
— Выжившие, - пожала плечами Мидзу. — Старика Гэном звать, он травник. Пацан — Син, у него всю семью вырезали. Женщину не знаю, она из соседней деревни, прибилась ночью. Ещё кто-то в лесу прячется, но я не считала.
Она говорила об этом буднично, почти равнодушно. Так говорят люди, которые уже всё прожили и теперь просто ждут своей очереди.
Он встал. Ноги дрожали, но держали. В голове было пусто и звонко. Никаких великих мыслей. Никаких планов. Только страх — глухой, фоновый, как гул в ушах. И ещё — острое, животное желание выжить.
— Что теперь? - спросил он.
— Что теперь? - Мидзу горько усмехнулась. — Теперь только прятаться. В лесу. Пока нас не нашли и не добили, как остальных.
Она кивнула в сторону, и он проследил за её взглядом. Там, у сломанного забора, лежало тело мужчины. Рядом — женское. И ещё одно, маленькое.
Он поспешно отвёл глаза.
— Кто это сделал? - голос сел.
— Курогава, - произнесла она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то кроме усталости. Ненависть. — Клан такой. Шиноби. У них стихия Воды. Они режут всех подряд. Говорят, ищут кого-то.
Курогава. - Он запомнил.
— Они ещё здесь? - спросил он быстро.
— Ушли на север. Но могут вернуться. Всегда возвращаются.
— Нам надо уходить, - сказал он. — В лес. Прямо сейчас.
Мидзу посмотрела на него с удивлением:
— Вот так сразу? Ты даже на ногах еле стоишь.
— Лучше еле стоять в лесу, чем лежать здесь, - он кивнул на трупы. — Твёрдо.
Она помолчала. Потом кивнула:
— Собирай остальных.
Он не был лидером. Он не был воином. Он был испуганным человеком в чужом теле, который только что увидел гору трупов и понял, что будет следующим. Но инстинкт самосохранения работал лучше всякого плана.
Он подошёл к старику.
— Гэн-сан, да? Нам надо уходить. Сейчас.
Старик поднял на него выцветшие глаза. Долго смотрел. Потом кивнул:
— Толково. Син, - окликнул он подростка, — поднимайся. Уходим.
— Куда? - глухо спросил Син, не поднимая головы.
— В лес. Подальше от троп. Я знаю место.
Старик говорил спокойно, даже буднично, и от этого становилось чуть легче. Хоть кто-то здесь понимал, что делать.
Женщина — её звали Харука, как выяснилось позже — поднялась с земли и молча пошла за ними. Она не плакала. Вообще не издавала ни звука. Просто шла, обхватив себя руками, и смотрела в землю.
Через полчаса они уже были в лесу. Гэн шёл первым, уверенно, как человек, который знает каждое дерево. За ним — Мидзу с узелком припасов. Потом Син, злой и молчаливый. Потом Харука. Кадзухиро замыкал, то и дело оглядываясь.
Дыши. Шагай. Не падай. Дыши.
Он повторял это про себя, как мантру. Бок болел — он только сейчас заметил длинную царапину под рёбрами, уже воспалённую. Когда успел? Видимо, ещё до того, как очнулся. Тело мальчишки было изранено, и он чувствовал каждую ссадину.
Но страх гнал вперёд.
Шли до темноты. Остановились в овраге, где шумел ручей. Гэн развёл крошечный, почти бездымный костёр. Мидзу раздала по горсти сушёных ягод и по куску вяленой рыбы — всё, что успели собрать. Харука так и сидела молча, завернувшись в рваный плащ. Син точил нож, бросая на Кадзухиро косые взгляды.
— Ты кто вообще? - спросил он наконец.
Кадзухиро замешкался.
— Я же сказал. Не помню.
— Удобно.
— Син, - тихо одёрнула Мидзу.
— А что? - парень вскинулся. — Мы его не знаем. Может, он из Курогава. Может, его специально оставили — шпионить.
— Если бы меня оставили шпионить, - медленно произнёс Кадзухиро, — я бы не валялся без сознания на пепелище с воспалённой раной. Шпионов получше готовят.
Син прищурился, но промолчал.
Гэн хмыкнул:
— Парень дело говорит. Но ты, Син, тоже прав: мы друг друга не знаем. Однако выбирать не приходится. Курогава прочёсывают леса. Поодиночке нас переловят, как кроликов. Вместе — может, и выживем.
— Выживем, - глухо повторила Мидзу. — А дальше что? Всю жизнь по лесам прятаться?
Никто не ответил. Костерок тихо потрескивал. Где-то в темноте ухнула сова.
Кадзухиро смотрел на этих людей — измученных, голодных, напуганных — и чувствовал странное, неожиданное родство. Они были такими же чужими здесь, как он. Нет, они родились в этом мире. Но их мир рухнул точно так же, как его собственный. Они потеряли всё. Они не знали, что делать дальше. Они просто пытались дожить до завтра.
Он хотел что-то сказать — может быть, слова утешения. Может быть, какой-то план. Но слов не было. Плана — тем более. Он ничего не знал об этом мире. О кланах. О чакре. О том, как здесь выживают. Он был слепым котёнком, которого выбросили в волчью стаю.
— Я не знаю, что дальше, - сказал он честно. — Но я знаю одно: я не хочу умирать. Прямо сейчас — не хочу. Поэтому завтра я встану и пойду дальше. И послезавтра. А потом... потом видно будет.
Син посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг коротко кивнул и отвернулся.
Ночью Кадзухиро не спал. Смотрел в чужое небо — звёзды здесь были не такими, как дома. Совсем другие созвездия. Чужая луна.
Он думал о том, что будет завтра. О Курогава, которые ищут выживших. О мальчишке, за чью голову назначена цена. О женщине, которой перерезали горло просто так, походя.
И о том, что он, обычный инженер-проектировщик, должен найти способ не умереть в мире, где человеческая жизнь стоит дешевле риса.
Я не воин. Но я умею думать. Умею считать. Умею строить. Должен же быть способ применить это здесь. Должен.
Он зажмурился. Спать. Завтра — новый день. Шаг за шагом. Выдох за вдохом.
---
Первый месяц слился в череду одинаковых дней.
Гэн привёл их к заброшенной землянке в глубине леса — не то старый охотничий схрон, не то нора отшельника. Крыша протекала, но стены держались. Постепенно обжились: натаскали лапника, починили очаг, соорудили навес для припасов.
Кадзухиро учился. Жадно, отчаянно, как учатся люди, понимающие, что от знаний зависит жизнь.
У Гэна — травы. Какие листья останавливают кровь. Какие коренья сбивают жар. Какие ягоды съедобны, а от каких сворачивает внутренности. Он запоминал, записывать было не на чем — просто повторял про себя, как таблицу умножения.
У Мидзу — быт. Как ставить силки на кроликов. Как вялить рыбу на солнце. Как заштопать рану грубой ниткой, если нет другого. Она показывала молча, терпеливо, и он был благодарен ей за это.
У Сина — лес. Парень по-прежнему косился, но иногда ронял короткие фразы: «Здесь не ходи, там овраг». «Смотри под ноги, змеи». «Если ветка хрустнула — замри и слушай». Он был зол и колюч, но лес знал. Кадзухиро впитывал.
Харука почти не разговаривала. Она выполняла простую работу — чистила рыбу, плела корзины, — но взгляд у неё был отсутствующий. Человек, переживший то, что пережила она, не возвращается быстро. Иногда Кадзухиро ловил себя на мысли, что понимает её. Он тоже просыпался по ночам от собственного крика.
О Курогава они старались не говорить. Но всё равно говорили — шёпотом, у костра, когда лес затихал.
— У них тридцать бойцов, - рассказывал Гэн. — Может, больше. Стихия Воды. Глава — Курогава-но-Рюдзи, старый, но сильный. Говорят, он одним движением реку вспять поворачивал.
— Врут, - буркнул Син.
— Может, и врут. Но проверять не советую.
— А другие кланы? - спросил однажды Кадзухиро. — Кроме Курогава, есть кто-то?
— Есть, - кивнул старик. — К востоку — Фудзимори. Не такие сильные, но хитрые. Торгуют с купцами, нанимаются к даймё. С Курогава у них вражда давняя. Ещё дальше, за горами, — Ямадзаки. Эти вообще дикие, в долины спускаются редко. Но если спускаются — жди беды.
— А даймё? Он не вмешивается?
Гэн усмехнулся:
— Даймё стар. Ему плевать, кто кого режет, лишь бы подати платили вовремя. Для него кланы — как блохи на собаке: кусаются, но не смертельно. Он их стравливает иногда — одному заплатит, другого припугнёт. Ему так удобно.
Кадзухиро запоминал. Складывал в голове мозаику: разрозненные кланы, слабая центральная власть, постоянная война всех против всех. Это было похоже на феодальную Японию периода Сэнгоку — он смутно помнил что-то такое из книг. Только здесь вместо самураев — шиноби с магией.
Если здесь нет порядка... значит, его можно создать. Не сейчас. Не мне. Но в принципе это возможно.
Магия. Чакра. Это слово звучало всё чаще. Гэн говорил, что у шиноби её много, и они творят с её помощью невозможные вещи. Обычные люди тоже обладают чакрой, но слабой, неоформленной. Они не могут ею управлять.
— А ты можешь чувствовать чакру? - спросил Кадзухиро у старика.
— Немного. Если рядом сильный шиноби — холодок по спине, как перед грозой. Но это не техника, просто чутьё. Я много лет в лесу прожил, обострилось.
— А можно развить? Научиться?
Гэн пожал плечами:
— Говорят, монахи в храмах умели. Медитации, дыхание. Но кто теперь помнит? Война всё стёрла.
Кадзухиро запомнил и это. По ночам, когда остальные спали, он пробовал. Садился, закрывал глаза, пытался почувствовать хоть что-то внутри себя. Какой-то поток. Тепло. Энергию.
Ничего.
Но он не отчаивался. В его мире люди тоже не летали — пока не построили самолёт. Всему можно научиться. Нужна только информация. И время.
Времени, правда, было мало. Однажды утром Син вернулся с разведки бледный.
— Курогава, - выдохнул он. — На восточной тропе. Шестеро. Идут цепью, прочёсывают лес.
Все замерли.
— Далеко? - спросил Гэн.
— Полдня пути. Может, меньше. Они медленно идут, но идут в нашу сторону.
Повисла тишина. Кадзухиро почувствовал, как страх — старый знакомый — снова поднимается от живота к горлу.
— Уходить надо, - сказала Мидзу.
— Куда? - огрызнулся Син. — Везде они. Мы месяц здесь сидим, они всё ближе. Рано или поздно найдут.
— Не найдут, если сбить след, - тихо произнёс Кадзухиро.
Все повернулись к нему.
— Как?
Он на секунду задумался. Инженерное мышление включилось раньше, чем страх успел его захлестнуть.
— У них собаки есть? Или звери-следопыты?
— Вроде нет, - неуверенно сказал Гэн. — Курогава больше на воду полагаются. Но нюх у них человеческий, не звериный.
— Хорошо. Тогда нам нужна вода. Много воды.
— Зачем?
— Ручей. Если пройти по руслу вниз по течению, следы смываются. Они пойдут по берегу и потеряют нас. Но надо уходить прямо сейчас. Брать только самое нужное. И тихо.
Он говорил и сам удивлялся своему спокойствию. Страх никуда не делся — он просто переключился в рабочий режим. Так бывало на стройке, когда срывались сроки: паника отступала, оставался холодный расчёт.
— Делаем, - кивнул Гэн.
Собрались за четверть часа. Узелки с едой, травы, ножи, огниво. Харука, которая, казалось, не реагировала ни на что, вдруг встала и молча взяла у Мидзу часть поклажи. Значит, и она понимала: надо жить.
Они спустились к ручью и пошли по воде. Ледяная, по колено, а где и по пояс. Кадзухиро чувствовал, как немеют ноги, но не останавливался. Впереди — Гэн с посохом, за ним — Мидзу, потом Харука. Син замыкал, то и дело оглядываясь.
Шли до темноты. Выбрались из ручья только когда окончательно стемнело, на каменистый берег. Никто не произнёс ни слова — сил не было.
Кадзухиро сидел на холодных камнях, растирал онемевшие ступни и думал.
И тут в голову пришла мысль. Не план — так, зародыш плана. Опасный. Глупый. Но другого не было.
— Гэн-сан, - позвал он тихо. — Ты говорил, что на востоке есть Фудзимори. Они враждуют с Курогава?
— Ну да. А что?
— Если мы выйдем на Фудзимори... они нас примут?
Старик долго молчал.
— Не знаю. Может, и примут. А может, убьют. Фудзимори — не добрые. Они просто другие. Хитрее. Если мы им пригодимся — возьмут. Если нет — выбросят.
— Значит, надо сделать так, чтобы мы им пригодились.
— И чем? - хмыкнул Син. — Мы крестьяне. Травник, баба с серпом, пацан без памяти и я. Кому мы нужны?
Кадзухиро не ответил. Он смотрел на тёмную воду и думал.
Крестьяне. Травник. Пацан без памяти. Пока — да. Но информация — тоже ресурс. Мы знаем лес. Мы знаем повадки Курогава. Мы можем рассказать Фудзимори то, чего они не знают. Это — первая ставка. Слабая, но хоть что-то.
— Завтра пойдём на восток, - сказал он вслух. — Попробуем найти Фудзимори. Это лучше, чем ждать, пока нас найдут Курогава.
Никто не возразил. Даже Син.
Ночью Кадзухиро опять не спал. Смотрел на чужую луну и впервые за месяц думал не о том, как прожить день. А о том, как прожить год. Два. Десять.
Я не воин. Но я могу стать тем, кто находит выходы. Кто видит связи. Кто планирует. В моём мире таких называли стратегами. Здесь, кажется, тоже есть такое слово.
Он ещё не знал, что из этого выйдет. Но страх, который был его постоянным спутником, немного отступил, уступив место чему-то ещё. Холодному. Цепкому.
Расчёту.