Заходим!
Пройдя в кабинет, Марат осмотрелся — обветшалый кабинет красно-бурого оттенка, пол из дощечек, где-то уже постарались короеды.
Так, Марат Освальд, фельдшер — незаконченное образование, медик!
Передав документы за другой стол, он посмотрел на меня и мотнул головой в сторону двери в правой стороне.
Пройдя туда, я увидел врача, сидевшего в жёлто-белом халате и смотревшего как будто сквозь меня... Аж мурашки по коже пробежали.
Хорошо, хорошо...
Можете пройти в оружейную, а после зайдите в ординаторскую, — она возле входа в западный блок!
Понял.
Обменявшись кивками, я отправился в оружейную...
К моему удивлению, оружейная оказалась не пыльным складом, а стерильно чистым помещением с тусклым синим светом. За бронированным стеклом суетился лысоватый мужичок в сером халате поверх кирасы. Увидев меня, он оживился и хлопнул ладонью по стойке.
— Новенький? Та-ак, глянем, что тебе выписали...
Он зашелестел накладной, шевеля густыми усами, затем ловко выудил откуда-то снизу длинный, тускло блеснувший шприц-пистолет многозарядный, модель «Улей».
— Держи, эскулап. Не просто царапка, а с системой быстрого впрыска. Стимуляторы, антидоты, транквилизаторы — четыре гнезда под картриджи. В умелых руках за минуту роту на ноги поднимет или матёрого мутанта уложит. В неумелых... — он хмыкнул, — сам понимаешь. Ствол костяной, не гниёт, не зазубривается. Почти как живой. Игла самозатачивающаяся. Береги его, такие только в экстренном выдают.
Я взвесил оружие в руке. Холодное, тяжёлое, с пульсирующей где-то внутри алой жилкой — будто оно и правда было живым. Отчего-то на душе стало одновременно и спокойнее, и тревожнее. Поблагодарив завхоза, я повесил «Улей» на бедро, ощущая, как он приятно оттягивает ремень.
Ординаторская нашлась быстро — дверь в западный блок была обита потрескавшимся дерматином, на котором кто-то старательно выцарапал «Не входить: вскрытие». Я толкнул створку плечом и шагнул в царство табачного дыма и антисептика.
За столом, заваленным схемами анатомических аномалий и грязными кружками, сидел тот самый врач из кабинета, только теперь без халата, в одной несвежей рубахе с закатанными рукавами. Звали его, как значилось на табличке, доктор Кирсанов. Он даже не обернулся, продолжая помешивать ложечкой в стакане с чем-то бурым.
— Пришёл? Садись. Курить не будешь — и правильно. Слушай вводную, фельдшер, и запоминай крепко. Ты теперь в экстренном отделении при Центральном госпитале Пятого Сектора.
Он резко развернулся на стуле и вперил в меня тяжёлый взгляд. Глаза у него были разные — один карий, другой белёсый, бельмастый, но, кажется, видел он обоими одинаково хорошо.
— Забудь всё, чему тебя учили в твоей академии. Там ты имел дело с нормальной физиологией. Здесь норма — это две головы, три почки или отсутствие пульса при полном сознании пациента. Экстренное отделение — это когда к нам поступает мутант с оторванной конечностью, а через пять минут этой конечностью пытаются задушить санитара. И ты должен и limb пришить, и санитара спасти, и понять, почему эта дрянь всё ещё шевелится. Вопросы?
Я молча покачал головой, чувствуя, как липкий холодок пробежал вдоль позвоночника. Кирсанов хмыкнул.
— Вот и отлично. Тогда начнём прямо сейчас. Видишь вон тот мешок в углу? Это сегодняшний «учебный материал». Сходи, разберись, что это за вид и почему он до сих пор дышит, хотя головной мозг я ему извлёк лично полчаса назад. «Улей» пока не доставай — он тебе для защиты, а не для препарирования. Приступишь — доложишь выводы. И да, Марат... Добро пожаловать в ад, салага.
Он отвернулся к своему стакану, давая понять, что разговор окончен, а я, сглотнув ком в горле, направился к шевелящемуся брезентовому кульку, из которого доносилось тихое, булькающее урчание. Обучение началось.