Гробовую тишину на могильнике нарушали раскаты грома, дробящие кладбище на гулкие пустоты. Дождь прошивал кожу тонкими холодными иглами — обычно ровный ритм спасал, упорядочивал мысли; сегодня каждая капля ввинчивалась, разрыхляя остатки контроля. Вороньё снижалось кругами, оседало на покосившиеся кресты, медленно затягивая кольцо отчаяния вокруг коляски и фигуры юноши.
Запах илистой земли и сладковатого тлена набухал в лёгких. Дубовое колесо коляски было подпёрто камнем, чтобы не скатиться в свежую просадку сырой земли. Ладони сжали ржавое зубчатое лезвие — холод металла был единственным живым ощущением.
Перед этим рыхлым провалом, где лежал Зет, он проклинал каждое мгновение.
Смерть была в его жизни давно: он вырос рядом с ней, в окружении шуршания счетов и запаха лекарств, в семье, где любимы были лишь полезные, в окружении ненавистных ему людей, сковавших его путами отчаяния: «Не стой»; «Отвернись»; «Оставь надежду». Из воспоминаний — лишь обрывки: скрип оси уткнутого в стену кресла; щелчок в зубах; треск хитина; рвота и судороги от передозировки.
Каждый прожитый день — нелепая отсрочка. Собственная смерть стала недоступной роскошью. Брат, единственный зыбкий смысл — погас.
Лезвие поднялось к горлу. В голове, громче небесного раската, вспыхнуло последнее слово Зета: «Живи». Словно клеймо. Что-то такое простое, как если бы он повелел дышать, но столь невыносимое и презренное.
— Жить? Ради чего? — сорвался в глухой сип. — Чтобы и дальше волочить бесполезное существование калеки-ублюдка в семье, полной выродков и подонков? Почему не я лежу здесь, Зет? Что мне делать в этом треклятом, гниющем мире без тебя, брат…
Левое колесо внезапно утонуло в размокшем грунте. Коляску перекосило; потянулся удержать баланс, не успел — подбородок врезался в вязкую глину. Грязь забилась в трещины пересохших губ. Белёсые слепые глаза — два матовых камня — наполнились влагой. Разжал пальцы; лезвие упало в грязь глухим, почти неживым ударом. Внутри что‑то потрескалось — не облегчение… сухой срыв. Семнадцать лет боли и унижений глотал молча, живя, как скот на постоялом дворе, но сейчас его трясло, не от ярости, а от собственного бессилия.
— Проклятье! — крик растворился в клокоте грозы.
Хлопки крыльев уплотнились: круг стягивался. Воздух потяжелел и изменил температурный рисунок — сгустился чужим присутствием. Не вороньим.
— Хо-хо. Вот это редкость, — голос шершавый, как корни, вытащенные из промёрзшей земли. — Шел на зов смерти, а встретил живого.
Слепой резко повернул голову туда, где уловил слабый тепловой вихрь и будто вложенный прямо в сознание запах прелой бумаги с золой.
— Кто вы? — голос сорвался.
— Не шипи так насторожено, юноша. Не наврежу я тебе. От твоей ауры тянет тем же стылым дыханием, что от того в яме. Кто он тебе?
— Вы можете звать меня Сах. Вчера я похоронил своего младшего брата Зета, — в голосе читалась боль и усталость. — Господин, но о какой ауре вы говорите, неужели вы некогда великий воин или могущественный чародей?
Чутьё, обычно утопленное в апатии, подняло из глубины стаю мурашек: кожа предупредила раньше мыслей.
— Некромант, раз уж любишь прямые ярлыки. Имён было много — истлели. Зови: Карион. Я пришёл сюда на глухой зов стенаний. Ждал мёртвого — нашёл живого, гнилее трупа. Скажи: хочешь поговорить с ним еще один раз?
— ?! — замешательство охватило Саха, он очень этого хотел, но также опасался «методов» некроманта, который, возможно, пришёл за телом и душой его брата. Страх, надежда, подозрение — всё разом. Палец нащупал рукоять клинка, сжал, отпустил.
— Заберите моё тело… превратите в нежить, если угодно. Только не оскверняйте его. Он заслуживает большего, — Сах скривил неуклюжую улыбку и вслепую искал коляску.
— Мы не поднимем его без согласия. Просто дадим ему шанс ответить. Я лишь могу предоставить тебе возможность. Согласится ли твой брат прервать блаженный сон — зависит от него. Осмелишься?
Нащупав боковое колесо, подтянулся обратно в коляску, медленно кивнул. Появилось чувство, что тень Кариона нависла, а затем все тело пробрал до костей морозный хлад.
— Ладони выше. Я вложу минимум эфира, чтоб тебя не разорвало от первой попытки, — прошипел тот.
Сгусток эфира растёкся по ладоням, как расплавленный воск, но жёг не теплом — обморожением изнутри. Пальцы онемели; по нервам побежали тонкие искры.
— Сосредоточься на моменте, который хочешь вернуть. И скажи слово. Любое. Я восприму это как знак, что ты готов начинать.
— Если… хочешь, восстань, — выдохнул Сах: приказать ему казалось кощунством.
Тяжёлая вязкая энергия соскользнула с ладоней вниз. Почва под ними загудела низкой вибрацией, будто в глубине завёлся тяжёлый механизм. Вороньё вспорхнуло: воздух полоснули множественные хлопки — для него это был взрыв белого света, которого он не видел. Над рыхлой насыпанной массой вспухло ядро тепла — мягкий ровный пульс, ласкающий кожу без жжения.
— Легендарная анима — хрип Кариона сорвался сдержанной алчностью.
— Зет… — Сах вытянул руки к теплу. Оно разлилось внутрь, раздвинуло привычный холод в трещинах. — Ты здесь?
Ответа словами не было — шар мягко сжал его пальцы пульсом. Рыдание прожгло горло расплавленным металлом стыда и любви. Он опустил голову, собирая остатки контроля.
— Простишь мою возбужденность, — голос некроманта стал быстрее. — Раньше я был довольно искусным мастером, мальчик. Но впервые вижу такую аномалию: живой, ближе к мёртвым — и мёртвый, переполненный жизнью. Поделишься историей ваших душ? — в его тембре проступил оттенок, мнимого восхищения.
— Неудивительно… Зет с рождения обладал всем. Надежда и наследник рода. Сильнейший среди сверстников. Он всегда защищал такое разочарование, как я; болезнь проглатывала меня год от года — сперва притупила чувства, затем отказали ноги, теперь я слеп. И всё равно он… — голос сорвался. — Я стал причиной его смерти.
— Смерть всемогущая, какая утеря! Я и подумать не мог, что в подобной глуши мог родиться столь великий уникум! Парень, как насчёт пари? — Карион был плохим актером…
— Какого? — тонкий скептицизм и нотки недоверия Сах даже не скрывал. — Если это как-то поспособствует отмщению, то я и свое тело готов вам завещать, о могучий некромант. — Сах переигрывал еще сильнее.
— Я обучу тебя заклинанию. Сумеешь вернуть сознание брата — подыграю в твоей местью. Не сумеешь — после смерти твоя душа и освободившееся тело станут моими. — он вернулся к своему привычному прагматизму.
Мысль «Возмездие» вспыхнула — несбыточное вдруг на осязаемом расстоянии.
— Ты на грани и скоро умрёшь. У меня есть ингредиент: сердце демона. Поглотишь — возможно, избавишься от недуга. Или ускоришь кончину. Я без понятия, сработает ли это: скорее тебя разорвёт нечестивая мощь. Но в случае успеха — исцелишься и получишь доступ к высокому уровню тёмного ремесла, в том числе сможешь оживить Зета.
— Цена? — сипло спросил Сах.
— Нужно соблюсти баланс: чтобы вместить новое сердце, от старого придется избавиться, а жизнь твоя уподобится исчадию. Ты отдашь девятую долю боли — она станет тупым эхом; лишишься почти всего вкуса и запаха — мир станет серее, а пища — пресной; и мгновения радости — спонтанный смех умрет, останется холодное удовлетворение. Это всё станет нашим ресурсом для ритуала.
Тепло дрогнуло у запястья — не удерживая, лишь подмечая отсутствие выбора.
— Согласен. Но душу Зета не тронешь. Никогда. Даже если я умру.
— Вдали, у сгнившего пня, сундук. Следуй за мной, — Карион слегка щёлкал костяшками — сухие отмеренные щелчки как ориентир направления.
Толкнув коляску, считал обороты «семь — бугор, ещё три — корень», выровнялся по дождевым ударам. Карион негромко комментировал траекторию, пока пальцы Саха не нащупали сырое дерево. Коряга стала лопатой и рычагом. Треск — крышка поддалась. Ладони окунулись в пульсирующую слизистую массу.
Стоило ему откусить кусочек от мерзкой жижи, как рвота подступала: вонь была невероятная, а вкус настолько ужасен, что проглоченная им рвота, казалась, деликатесом. Сах несколько раз пожалел о своём выборе, но отступать было уже поздно.
Второй укус — обоняние надломилось пополам; третий — пустота: язык двигался, но сигналов не приходило. Боль, наоборот, вспыхнула кратко — обожгла — и ушла в гулкое приглушение; основную волну агонии мозг теперь регистрировал абстрактно, без ярких всполохов ужаса. Запахи схлопнулись, на конце последней строчки эпитафии.
Он доедал мерзость, уже не чувствуя привкуса. Огромная сила расползалась, раздувая ткани; ему казалось, что прямо сейчас он горит заживо. Кожа отслаивалась с кислотно-шипящим звуком. Проступающие абсолютно голые кости, словно ржавый часовой механизм, шарнир за шарниром, проворачивалось, доставляя тупую боль.
«Бедренная… грудная… плечо…», — мысленно отмечал Сах. Он не терял сознания даже став вязкой массой из сплава дерьма и органов.
Карион наблюдал, бесстрастно. Зет, бессильно метался над умирающей переливающейся массой. А та расползлась в бесформенный чёрный осадок.
— Хм. Провал? Жаль, — с досадой прохрипел старый некромант. — Похоже, я ожидал слишком многого.
Частицы эфира собрались в останках. Чёрная смола окатила их, сваривая разорванные участки, закрывая дыры, словно скульптор, творивший свой магнум опус.
Наконец, беззвучная панихида была нарушена стуком чёрного сердца. Тело, похожее на образы героев из мифов и легенд, казалось, купалось в приглушенном лунном свете, а по толстенным сосудам чёрная, как смоль кровь струилась мощнейшим потоком. Весь эфир поглощался сердцем, превращаясь в плотный мрак.
— Хах! Ха-Ха! Сработало! И всё-таки я настоящий гений, а ты посмел усомниться в моем величии! — словно маленький ребёнок, старик живущий не один век, залился смехом.
Проигнорировав, явное безумство Кариона, глубоко вздохнул. Никакого запаха сырости. Пусто. Попробовал лизнуть каплю ихора с потрескавшейся губы; язык шевельнулся в вязкой тишине — ни привкуса металла, ни сырой глины, ни горечи дождя.
— Как твоё самочувствие, дитя?
Открыл глаза. Мир сложился из ломаных контуров: покосившиеся чёрные кресты, ломаные столбы и разрытые могилы.
«Я вижу», — подумал и замер, ожидая вспышку искренней радости. Её не было.
Сжав пальцами предплечье, впился ногтем в кожу; оставив глубокий порез. Боль не ушла полностью — но стала далёким отголоском в пустой тишине.
Сияние, Зета легло рядом. Слово «Жизнь» внутри больше не обжигало. Я поднялся, оглядываясь. Мир не пах, не имел вкуса и почти не ранил — адаптация к новому бытию вызывала странное ровное волнение.
— Карион… а где ты?
…
Карион оказался не стариком с бородой, каким я себе представлял. В воздухе — тонкая дымка пепла, собранная в подобие черепа и торса; временами вспыхивали ясные фаланги пальцев, затем осыпались с уже привычным хрустом. Голос шёл не из рта, а прямо из моего сознания.
«Не смотри так — мое тело давно гниёт в другом месте. Я — остаток. И время моё, как у свечи на сквозняке».
Сах опустил колено, затем второе, почувствовал упругость мышц, которыми не управлял годами. Он склонился, три раза коснувшись грязи лбом. — Я отрёкся от своей семьи, у меня осталось только имя: Умрессах, его я готов даровать вам, как своему учителю. Я смог вернуть частичку брата и восстановить свое тело благодаря вам. Клянусь в верности своему мастеру и обещаю почитать как родного отца.
Некромант тихо выдохнул — звук почти похож на забытое сожаление. Такая искренность и решимость поразили старика; сегодня он испытал много новых эмоций и ощущений, прежде забытых им, благодаря этим невероятным детишкам.
«Приму, сорванец. С этой минуты ты — первый сосуд-ученик. Я также дарую тебе свою фамилию Кадавер. И не обольщайся: я беру тебя не из милости, а из-за отсутствия выбора. Буду честен, я не один век гнию на этом кладбище, и никто не мог меня ощутить до этого дня. Хоть я изначально и хотел хитростью захватить твое тело, но, кажется, сегодня я получил гораздо больше — первого ученика».
Шарик света, пульсировал на плече Саха, выражая свою солидарность.
«Первый этап позади, впереди у нас кульминация, — ехидно подытожил Карион, чьё сознание эхом резонировало в моем разуме — Найдёшь мою утерянную костяную сферу — получишь метод якорения брата. Не найдёшь — он уйдёт, а я рассыплюсь. У нас короткая веха, мальчик».
Я повернул новое зрение туда, где за холмами гасли огни родного поместья. — Такое же уродливое, как и прежде. — Память выдала россыпь сцен: прислуга разворачивает моё кресло к стене «Чтоб не мешался»; удар отцовским кольцом по скуле за пролитое лекарство; кузен учится власти, гася свечой жука; лекарь нашёптывает кому‑то из старших: «Не тратить дорогие травы на покойника». Но искры ярости я не ощутил — лишь сухая констатация истлевшего желания.
На миг в зрачках вспыхнула чужая Воля; золото брата дрогнуло, чувствуя тьму, сочащуюся из демонического сердца.
«Сдержи этот, мрак, иначе он пожрет твою аниму», — предостерёг Карион.