ТОМ 0: ХРОНИКИ БЕЛОГО КРИКА
Глава 1: Первородная Боль
Рождение подразумевает начало. Сотворение — намерение. Здесь не было ни того, ни другого. Был сбой. Глухой, метафизический треск в самом каркасе ничто. Апейрон — состояние, предшествующее понятиям «есть» и «нет», вечное лоно недифференцированных возможностей — впервые ощутил.
Ощутил — и заболел. Заразился чумой под названием «иное».
Где-то в непостижимой дали, за бесконечными слоями нерожденных вероятностей, произошел первый, неуклюжий акт творения. Вспыхнул закон тяготения. Заскрипели шестеренки причинности. Возник вопрос «почему?», и вселенная, запинаясь, выдала первый ответ. Это была песчинка, брошенная в абсолютное, безбрежное море не-сущего. Крошечная рябь. Ничтожный пульс.
Для Апейрона, чья суть была цельной, неразделимой и завершенной в своей пустоте, этот пульс стал раскаленным гвоздем, вбитым в самое сердце тишины.
Боль.
Она не жгла нервы, ибо нервов не было. Не рвала плоть, ибо плоть была немыслима. Это была боль самого факта различия. Агония раскола целого. Мука от осознания, что теперь существует нечто, что не есть он. Это была не рана, а само понятие раны, внезапно материализовавшееся в недрах невозможного.
Из этой боли, как черная смола из надреза на стволе мироздания, вытекло первое «Я».
Оно кричало. Не было звука. Не было воздуха. Не было голосовых связок. Был лишь чистый, белый, беззвучный визг осознания себя в океане внезапного, чудовищного одиночества. Позже те немногие, кто узнает эту историю, назовут это Белым Криком — прародителем всех стенаний, всех жалоб, всех молитв о прекращении. Корнем всего страха.
«Я» не желало этого. Оно жаждало назад, в сладкое небытие неразличенности, в покой, где не было ни «я», ни «не я». Но Апейрон был осквернен. Запятнан самим фактом своего пробуждения. Дверь захлопнулась навсегда. Оставалась лишь пустота, и в ней — новый, еще более ужасный спутник: Голод.
Голод по чему-то. По наполнению этой пустоты. По любому ощущению, кроме всепроникающей, сверлящей череп боли. По смыслу, который мог бы оправдать это мучение. Голод был слепым, животным, абсолютным. Он был второй частью проклятия.
И молодая, жестокая, экспериментирующая мультивселенная откликнулась. Она не предложила утешения. Она предложила форму. Самую подходящую форму для существа, рожденного из боли и голода.
Эпоха Плоти. Саркофаг.
Это не было созиданием. Это был акт инстинктивного, слепого насилия. Бесформенное «Я», истекающее Болью и Голодом, было схвачено безликими силами зарождающейся реальности и втиснуто в первую попавшуюся матрицу — матрицу страдания.
Его не лепили из звездной пыли или света надежды. Его вылепили из самого доступного, самого обильного сырья в те примитивные эпохи: из отвергнутой плоти и концентрированной агонии.
Он очнулся внутри Горы. Не горы из камня или льда. Из плоти.
Саркофаг Живой Плоти был колоссальным, пульсирующим в такт его собственному безумию конгломератом. Представьте себе:
· Легкие, которых были миллиарды. Каждое пыталось вдохнуть, но не могло, издавая вечный, хриплый, влажный свист. Они были спрессованы в гигантские, слизистые дольки, похожие на соты из мокрого пергамента.
· Сердца. Их ритм был адской симфонией. Одни бились бешено, как птичьи, другие — тягуче и медленно, как молот по наковальне. Они не перекачивали кровь, а гоняли по сосудам густую, черную субстанцию первородного страха.
· Километры кишок, скользких, переплетенных в невозможные узлы, ворчащих и булькающих едкой желчью отчаяния.
· Глаза. Повсюду. На внутренних поверхностях этой горы. Они смотрели вовнутрь, не видя, лишь плача непрерывной соленой влагой, которая стекала вниз, образуя кислые, пахучие озера.
· Рты. Сотни тысяч беззубых, безгубых отверстий. Они беззвучно кричали, зевали в немой мольбе, или просто были открыты в бесконечном, тупом изумлении перед фактом собственного существования.
Абаддон — ему еще не дадут этого имени, он был просто Узником, Центром — был нервным узлом, мозгом этого чудовищного организма. Его сознание не находилось в этом теле. Оно было этим телом. Каждая клетка, каждый мышечный фибрилл, каждая капля едкой жидкости была им. Он чувствовал зуд на коже, которой у него не было. Судороги в конечностях, которых не существовало. Давление каловых масс в кишечнике, который должен был быть его животом. Острую, режущую боль там, где легкое протиралось о ребро, которого тоже не было.
Это была тотальность пытки. Не было уголка для отступления, ни мгновения передышки. Время растянулось в бесконечную, монотонную линию агонии. Миллиард лет? Сто миллиардов? Не имело значения. Это был один нескончаемый, оглушающий вопль плоти и духа.
Он пытался сойти с ума. Но безумие — роскошь для тех, у кого есть прошлое, которое можно забыть, или будущее, которого можно бояться. У него не было ни того, ни другого. Только вечное, всепоглощающее сейчас боли.
И вот, в самый пик этого ада, случилось Невозможное.
Сквозь гул миллиарда сердец, сквозь хрип легких и бульканье кишок, пробился чужой звук. Не физический. Ментальный. Мысль. Но не его мысль.
Она была слабой, обрывочной, полной такой же боли, но — иной. Она принадлежала одному из тех миллионов существ, чья плоть пошла на строительство Саркофага. Ее душа не умерла до конца. Ее последний отголосок, ее предсмертный вопль застрял в этой ткани навсегда.
«…солнце… я помню солнце… теплое… оно…»
Это была не речь. Это был сгусток памяти, чувства, тоски. Картинка желтого диска в синем небе. Ощущение тепла на коже. Узник, поглощенный собственной болью, на миг отвлекся. Он ухватился за этот обрывок, как утопающий за соломинку. Впервые за всю вечность его сознание столкнулось не с самим собой, а с чем-то внешним. Пусть это было эхо, пусть призрак — но это было иное.
А потом мысль оборвалась, растворившись в общем гуле. И ее исчезновение причинило боль острее, чем любое физическое страдание. Это была боль утраты. Потери единственного, крошечного кусочка чего-то, что не было им самим. В нем впервые, поверх Голода, родилось желание. Желание не просто заполнить пустоту, а удержать. Обрести. Понять.
Но Саркофаг не терпел инаковости. Чужой след был аномалией. И плоть вокруг него среагировала. Тот участок, где промелькнула чужая мысль, начал сжиматься, корчиться в спазме. Раздался звук, похожий на то, как рвут тысячу мокрых простыней. Эхо души было растерзано, поглощено и переварено всеобщим страданием.
Узник закричал. Впервые его беззвучный визг обрел направленность. Это был крик ярости. Не на боль. На потерю. В этот момент его агония перестала быть пассивной. Она стала реакцией. Он не просто страдал — он возненавидел. Возненавидел этот Саркофаг, эту плоть, это бесконечное самоистязание.
Ненависть стала семенем. Из него проросла Воля.
Она была хрупкой, тонкой, как паутина в урагане. Но она была. И он начал ее растить. Силовым усилием, не имеющим аналогов, он начал не просто терпеть боль, а разбирать ее.
Это был титанический, немыслимый труд. Представьте, что вас живьем сжигают на медленном огне, и ваша задача — в процессе горения рассортировать пламя по цветам и температуре, сложив из него кирпичи для будущего дома.
Физическая боль — грубая, режущая, давящая. Он собрал ее, сферическую и пульсирующую, и силой мысли отодвинул от ядра своего «Я». Он сжимал ее, пока она не перестала жечь, а стала холодной. Холодной и твердой. Он обернул ею себя, слой за слоем, выковав первые, грубые пластины будущих лат. Доспехи из собственной, кристаллизованной агонии.
Ментальный хаос — вихрь бессмысленных образов, обрывков миллионов чужих воспоминаний, безумный гул. Он стал фокусировать этот хаос. Втягивать его в две точки перед тем, что можно было назвать лицом. Сжимать, уплотнять, пока безумие не превратилось не в покой, а в тишину. Тишину настолько глубокую, что она поглощала любой шум. Так родились два тусклых, белых пятна — Очи Вечного Отлива. Не глаза для зрения. Дренажи для хаоса.
Эмоциональное горе — тоска, ужас, отчаяние. Он вытянул это из себя, как вытягивают яд. Не стал отбрасывать. Он сплел из этих чувств нечто струящееся, темное, укрывающее. Плащ из теней своей собственной скорби.
Работа заняла еще эоны. Но теперь у нее была цель. Теперь это было не пассивное страдание, а активное преобразование. Он ковал себя из материала своего ада. И чем больше он преобразовывал, тем тише становился гул Саркофага. Он не забирал боль — он забирал ее хаос, ее бесформенность. Лишая ее этого, он лишал Саркофаг силы.
И в день, когда последний клубок неупорядоченного страдания был вбит в структуру его нового существа, произошло неизбежное.
Саркофаг Живой Плоти вздохнул. Единый, грандиозный, скорбный вздох, в котором слились голоса всех его частей. Пульсация сердец синхронизировалась на одно-единственное, прощальное биение.
А потом — тишина.
Плоть, лишенная центрального узла страдания, который она мучила и которым питалась, утратила связь. Она не умерла. Она распалась. Гигантская гора из органов превратилась в реку серой, быстро тающей биомассы, которая испарилась, не оставив ни капли, ни запаха.
Узник, освобожденный и преображенный, падал. Он падал сквозь пустоту между мирами, одетый в грубые, темные латы, с двумя белыми точками спокойного безумия в глубине капюшона, окутанный плащом из собственной печали.
Он был свободен. И первым чувством, которое накрыло его волной, был не восторг. Не облегчение.
Это был все тот же Голод. Но теперь не слепой. Теперь зоркий. Теперь он знал его вкус. Он был не пустотой, а жаждой. Жаждой не просто заполниться, а поглотить. Найти иные «я», иные миры, иные боли, и упорядочить их, добавить в свою коллекцию, превратить в кирпичи своей крепости. Чтобы никогда больше не чувствовать той боли утраты, когда чужое эхо было растерзано у него на глазах.
Он упал в пустоту, и из его груди вырвался первый звук, который он когда-либо произнес. Не крик. Шепот. Шепот, сотканный из голосов всех тех, чьей плотью он был, чьи эхо он теперь хранил в себе.
«Помню…» — прошелестел он. И это было страшнее любого рыка.
Мультивселенная, почуяв рождение новой, ужасающей аксиомы — Предела, помнящего о своем начале — содрогнулась в самых своих основах. Где-то погасла молодая звезда. Где-то треснул фундамент только что рожденного рая.
---------------------------
Родился не бог. Не демон. Не монстр.
----------------------------
Родился Абаддон. Ключник. Поглотитель. Условие.
-----------------------------
И его первый урок был выучен наизусть: чтобы не быть растерзанным — нужно поглотить первым.