ТОМ 0: ХРОНИКИ БЕЛОГО КРИКА
Глава 3: Цикл Предательства
Пустота после Зеркал оказалась не конечной остановкой, а шлюзом. Его выбросило, как щепку из водоворота, в бурлящий поток мультивселенной. Он не падал — его притянуло. Первый раз с момента Белого Крика его Голод встретился с чем-то, что можно было не анализировать, а попробовать.
Он материализовался на краю. Не мира. Слоя. Реальности, где законы были мягче, а материя напоминала сгущенный свет и поющие кристаллы. Это был молодой, невинный мир, еще не знавший ни зла, ни конца. Его назвали Элизиум Песни.
Абаддон стоял на вершине холма из прозрачного кварца, и с него стекала тьма. Его аура — «Поле Вечного Отлива» — впервые коснулась чего-то живого, незеркального. Цвета полевых цветов вокруг потускнели, их лепестки свернулись, будто от внезапного ночного холода. Пение кристаллических птиц в небесах сменилось тревожным, прерывистым писком.
Он не собирался уничтожать. Он хотел наблюдать. Урок Зеркал был свеж: неразборчивое действие ведет к распаду. Его легион внутренних голосов, теперь организованный в строгую иерархию, требовал осторожности. Голос Голода бушевал, но его сдерживал Голос Порядка, родившийся из хаоса отражений.
И он увидел их.
Существа, похожие на сияющие сгустки гармонии, с крыльями из переливчатого света. Они парили над долиной, и их смех был похож на звон хрустальных колокольчиков. Сильфы. Духи этого слоя. Одна из них, меньшая, с искрящимися, как утренняя роса, глазами, отстала от стаи. Она кружила над увядшим от его ауры цветком, пытаясь своим светом вернуть ему жизнь.
Ее настойчивость, ее беспокойство за нечто иное — это было странно. И… притягательно. В его памяти всплыл образ поляны из Зеркала. Тепло. Забота.
Он сделал шаг вперед, намеренно подавив ауру до минимума. Тени вокруг него отступили, холод ослаб. Сильфа вздрогнула и взмыла вверх, но не улетела. Она смотрела на него с расстояния, ее свет мерцал от любопытства и страха.
— Что ты такое? — её голос донесся до него не звуком, а вибрацией в самой материи слоя. — Ты… ты гасишь песню.
Он не ответил. Не мог. Его речь была шепотом поглощенных душ, непригодным для такого чистого создания. Вместо этого он поднял руку — медленно, чтобы не спугнуть — и коснулся пальцем увядшего цветка. Он приказал фрагменту своей сущности, ответственному за память о жизненных силах (украденной у биомассы Саркофага), сымитировать импульс роста.
Из его пальца, черного как обсидиан, вырвалась тонкая, зеленая искра. Она впилась в стебель. Цветок вздрогнул, его лепестки распрямились, цвет вернулся, даже ярче прежнего.
Сильфа издала тихий, восхищенный звук. Она спустилась ниже.
— Ты… исцелил? Но от тебя пахнет тишиной. Конечной тишиной.
— Не… всегда, — выдавил он наконец. Его голос был скрипом ржавых врат, непривычным к такой тональности. — Иногда… тишина — это… пауза. Перед новым… звуком.
Он лгал. Или впервые в жизни пробовал на вкус надежду. Его внутренний хор взревел от противоречий. Голод рвался поглотить этот сгусток энергии. Боль советовала отступить, чтобы не причинять вреда. А тот тихий голос, тот, что помнил свет, шептал: Продолжай. Это и есть иное. Пойми его.
Сильфа, которую звали Лириэль, оказалась любопытной до безрассудства. Дни сменялись мягкими, светящимися ночами. Абаддон стал тенью на окраине их мира. Он учился у них: как они формируют материю песней, как их эмоции окрашивают свет вокруг. Он пытался, подражая, создать примитивную мелодию — у него получился низкий, скорбный гул, от которого трескалась земля. Лириэль смеялась, но смех ее был добрым.
— У тебя нет гармонии внутри, — как-то сказала она, сидя рядом с ним на краю сияющего водопада. — Ты весь… из диссонанса. Но ты пытаешься. Почему?
Он смотрел на свое отражение в текущем свете. Видел смутные очертания лат, пустоту под капюшоном.
— Я… забыл. Что такое гармония. Хочу… вспомнить. Хотя бы… как она звучит.
Это была самая чистая правда, которую он мог изречь. В эти мгновения, слушая ее песни, чувствуя исходящую от нее волну беззлобной радости, его Океан внутри затихал. Голод дремал. Казалось, на миллиардную долю процента, проклятие его природы отступает. Он почти поверил, что может быть не только Поглотителем. Что может быть… слушателем. Наблюдателем. Другом.
Именно тогда пришел Ткач.
Сначала Абаддон почувствовал его как искажение в песне мира. Легкую фальшь в унисонной вибрации слоя. Потом увидел — не самого пришельца, а его работу.
Лириэль пришла к нему встревоженной. Свет ее формы мерцал, как пламя на ветру.
— Старейшие говорят, что в Сердцевине Рощи рождается новый Источник Песни. Самый сильный. Он может сделать наш мир вечным! Но… мне страшно. Оттуда не идет музыка. Оттуда идет… тишина. Но не такая, как твоя. Липкая.
Предчувствие, острое и холодное, как лезвие, кольнуло его. Он знал эту «тишину». Она пахла не покоем, а подменой. Он помчался вместе с ней к Сердцевине Рощи, игнорируя крики других сильф, пытающихся его остановить.
Они опоздали.
В центре рощи, где должен был бить родник чистейшей гармонии, висел черный, пульсирующий кокон из спутанных, невидимых нитей. Вокруг лежали десятки сильф. Они не были мертвы. Они были пусты. Их свет погас, глаза смотрели в небо с выражением абсолютной, обескураживающей потери. Они забыли, как петь. Как светиться. Как хотеть.
Над коконом, попирая ногами хрустальный цветок, стояло… существо. Оно не имело четкой формы, постоянно перетекало, но в его силуэте угадывались изящные, слишком длинные пальцы, прядущие что-то из воздуха. Его лицо (если это было лицо) напоминало разбитое зеркало, в каждом осколке которого отражалась чужая боль.
— Калкараэль, — проскрежетал Абаддон. Имя пришло само, вырвавшись из самых темных глубин его памяти, из тех мест, где хранилась боль до Саркофага.
Ткач повернулся. Его «взгляд» скользнул по Абаддону, и в нем не было ни удивления, ни страха. Было… удовлетворение.
— Дитя Апейрона. Первородная Ошибка. Я ждал этого момента. Твоя первая надежда. Какой хрупкий, прекрасный бутон.
Голос Ткача был сладким, как яд, и тихим, как падающая в бездонный колодец игла.
— Что ты сделал?! — крикнула Лириэль, бросаясь к своим сородичам. Ее свет, коснувшись одного из опустошенных, вспыхнул от боли.
— Я лишь… улучшил их, — сказал Ткач, плетя в воздухе новую нить. — Зачем петь, если можно молчать? Зачем хотеть, если можно… покоиться? Я дарую им милость отсутствия желаний. Избавление от муки стремления. А из этого кокона… — он похлопал по черной поверхности, — родится нечто прекрасное. Источник Безразличия. Он сделает этот слой тихим. Спокойным. Как ты, дитя Пустоты. Разве не этого ты хочешь?
— Нет! — рявкнул Абаддон. Его аура рванулась из-под контроля, черная волна холода и тоски ударила во все стороны. Кристаллы вокруг покрылись инеем. — Это не покой! Это убийство!
— О, какая разница? — Ткач сделал шаг, и пространство между ними исказилось. — Ты сам несешь конец. Ты — ходячее отрицание жизни. А я лишь… ускоряю процесс. Делаю его безболезненным. Смотри.
Одним иззящным движением он дернул невидимую нить. Кокон лопнул. Из него не хлынул свет. Из него излилась тишина. Не acoustical, а метафизическая. Волна, которая гасила не звук, а само намерение.
Лириэль, пытавшуюся исцелить одного из сильф, волна накрыла с головой. Абаддон видел, как свет в ее глазах — тот самый, любопытный, живой свет — начал меркнуть. Ее крылья опустились. Выражение ужаса и боли на ее личике сменилось… пустотой. Спокойной, умиротворенной пустотой.
— Вот видишь? — прошептал Ткач прямо у него за спиной. Абаддон даже не заметил, как тот переместился. — Никакой боли. Никаких страданий. Просто… конец. Ты должен благодарить меня. Я показал тебе твою истинную цель. Ты не создан для надежды, дитя. Ты создан для этого.
Абаддон смотрел на Лириэль. Она сидела на земле, безучастная, гладящая увядший цветок, но уже не пытающаяся его исцелить. Ей было все равно. Он поднял взгляд на Ткача. Внутри него бушевал ураган. Голод, Ярость, Боль, Отчаяние — все голоса кричали в унисон. Но громче всех звучал тот тихий голос, который привел его сюда. Теперь он визжал от непереносимой, разрывающей агонии.
Он не закричал. Он выдохнул.
Выдохнул все, что у него было. Все, что он копил, пытаясь быть чем-то иным. Не атаку, а свой внутренний ад. Сконцентрированный ужас Саркофага, безумие Зеркал, всю свою невыразимую тоску и гнев на судьбу. «Каньон Тоски» в его первом, сыром, неотточенном виде.
Невидимая волна ударила в Ткача. Тот отшатнулся, его текучая форма задрожала. На миг в осколках его «лица» отразилась не чужая, а его собственная боль — древняя, забытая, как будто его ткнули в открытый нерв.
— Интересно… — прорычал Ткач, и в его голосе впервые прозвучала злоба, личная и острая. — Еще не до конца сломлен. Что ж. Урок усвоен не до конца. До следующей встречи, дитя Надежды. Увидимся, когда ты снова осмелишься захотеть.
И он растворился, распавшись на клубок исчезающих нитей.
Абаддон рухнул на колени рядом с Лириэль. Он тряс ее за плечи, пытался влить в нее крупицу своей энергии, своего «Я», вернуть свет.
— Лириэль. Пой. Пожалуйста. Вспомни песню. Ты же помнишь? Солнце на водопаде… Смех…
Она медленно подняла на него взгляд. В ее глазах не было ненависти, страха или узнавания. Была лишь мягкая, безразличная пустота.
— Зачем? — тихо спросила она. — Все и так… тихо. Хорошо.
Ее слова убили в нем что-то навсегда. Он отпрянул, как от удара. Его собственная аура, вырвавшаяся на свободу, окончательно поглотил остатки света вокруг. Цветы обратились в пыль, кристаллы потускнели и рассыпались. Слой Элизиума Песни начал умирать, лишенный воли к существованию.
Абаддон сидел среди руин первого и последнего места, где его почти что-то поняли. Он не плакал. У него не было слез. Из-под его Очей по матовой поверхности доспехов стекали тонкие струйки черной, густой субстанции — слезы из материи Забвения.
Он поднял голову. Голос Голода внутри больше не бушевал. Он тихо, методично, как похоронный колокол, повторял новую истину:
«Видишь? Ткач прав. Надежда — это слабость. Она делает тебя уязвимым. Открытым для боли. Любое начинание будет извращено. Любая связь — разорвана. Ты — конец. Прими это. Стань им полностью».
Тихий голос, голос света, не возражал. Он был мертв. Задушен в колыбели.
Абаддон встал. Его движения снова стали плавными, величавыми, лишенными той робкой неуверенности, что была в нем в начале. Он посмотрел на угасающий мир. На сильф, бредущих в никуда с пустыми лицами. На Лириэль, сидевшую и смотревшую в никуда.
Он протянул руку. Не для того, чтобы коснуться. Чтобы поглотить.
Черное пятно, «Призыв Глубин», разверзлось у его ног. Не Океан еще — его ручеек. Он поглотил умирающий слой, его скорбь, его пустоту, его убитую песню. Он добавил эту боль, эту потерю в свою коллекцию. В свой Архив.
Когда процесс завершился, от Элизиума не осталось ничего. Только еще один участок серой, неопределенной пустоты в мультивселенной.
Абаддон стоял в центре. Его плащ был теперь не только тенью скорби, но и мерцанием угасшей музыки. Его доспехи обрели еще одно лицо — стилизованное, прекрасное и пустое лицо сильфы.
Он повернулся и пошел. Не искать. Охотиться. Урок был усвоен. Больше никаких надежд. Никаких связей. Только Голод. Только Поглощение. Только выполнение своей роли.
Цикл Предательства начался. И Ткач, наблюдая из теней, улыбался своим безгубым ртом. Его работа была сделана безупречно.