Семейное Древо

2106 год. Спустя день после прибытия Косэя на Оазис...Утро на Оазисе начиналось не так, как в старом мире. Здесь не было ни рёва транспорта под окнами, ни далёкого гула промышленных районов, ни сухого мерцания рекламных экранов, пробивающегося даже сквозь веки. Вместо этого воздух просыпался постепенно, словно сам остров сначала тихо вспоминал, что ему снова нужно жить. Где-то за стенами домика мягко шуршали деревья, едва слышно журчала вода, кристаллические лампы в коридоре уже потухли, уступив место естественному свету, а за прозрачным защитным слоем на окне ещё лежала матовая белизна далёкой метели, не способной пробиться внутрь купола. Косэй открыл глаза раньше, чем сам до конца понял, что именно вытащило его из сна. Может быть, непривычная тишина. Может быть, слишком много мыслей, не успевших улечься за ночь. А может быть, сама природа этого места, где всё вокруг будто говорило: мир давно пошёл дальше, и ты либо встанешь вместе с ним, либо останешься лежать в прошлом.

За дверью послышались голоса.

Косэй не подошёл сразу, а сперва прислушался. Двое стражников, поставленных караулить его карантинный домик, разговаривали небрежно, уже без той напряжённой внимательности, с которой обычно следят за потенциальной угрозой. Один ворчал, что пропустил завтрак и теперь намерен хотя бы успеть на обед. Второй напоминал, что им велено стоять здесь до смены. Первый настаивал, что “ничего не случится за десять минут”, а потом добавил уже почти с усмешкой, что внутри всё-таки сидит не дикий мутант, а сам Косэй, которого Илья уже признал. После недолгой паузы второй тяжело выдохнул и, судя по скрипу подошв, всё же сдался. Шаги удалились.

Косэй ещё несколько секунд сидел неподвижно, вслушиваясь в пространство. Никакого возвращающегося патруля. Никакого скрытого движения. Тишина.

Он поднялся, быстро натянул одежду, которую вчерашним вечером оставили у кровати, и подошёл к двери. Внутри него жило не столько желание сбежать, сколько ощущение, что оставаться здесь дольше просто невозможно. За минувший день он уже успел понять одну неприятную вещь: Оазис не был ни убежищем, ни гостеприимным домом в привычном смысле. Он был системой. А систему лучше всего изучать не изнутри клетки, пусть даже клетки мягкой и удобной.

Дверь открылась легко.

Косэй шагнул за порог и сразу почувствовал, как проходит сквозь незримую преграду. Никакого удара, никакой боли, но воздух на мгновение стал плотнее, словно его тело пересекло тонкую мембрану из тёплой, упругой энергии. Он невольно остановился, обернулся и посмотрел на домик внимательнее. Значит, его держали не засовом, не замками и не караулом в обычном смысле. Его держала сама логика Оазиса — контроль, встроенный в пространство.

Косэй закрыл за собой дверь и пошёл вперёд.

Первые несколько минут он двигался почти медленно, не потому что опасался погони, а потому что каждый новый поворот улицы давал ему слишком много для взгляда сразу. Оазис, увиденный им вчера лишь отрывками, теперь раскрывался перед ним уже как настоящий город — не временное скопление домов, не лагерь выживших и даже не просто удачное убежище в небе, а мир со своей архитектурой, своим вкусом и своей волей.

Дома шли один за другим, и ни один из них не напоминал старые кварталы столицы, к которым он привык прежде. Здесь почти не было бетона, стеклянных башен, тяжёлых плоскостей модерна, блестящих офисных фасадов или тех угловатых, высокомерных линий, которыми старый мир так любил доказывать своё превосходство над природой. Дома были деревянные, каменные, кирпичные, иногда собранные из нескольких материалов сразу, но в каждом чувствовалось одно и то же стремление: не подавить пространство, а вписаться в него. Скаты крыш шли мягче, чем раньше, стены чаще были обвиты зеленью, дорожки не прорезали землю жёстко, а огибали деревья, подстраивались под склоны, соединяли дома так, будто город рос вместе с ландшафтом, а не вопреки ему.

И всё же это не было возвращением в прошлое.

На каждом шагу Косэй видел признаки будущего, только уже иного, не похожего на технократическую лихорадку его времени. Вдоль улиц стояли кристаллические фонари, в которых свет жил не электрической лампой, а мягким, устойчивым сиянием голубых и золотистых сердцевин. У стен домов тянулись тонкие линии встроенных в камень кристаллов, отдающих ровное тепло. Над участками, где росли плодовые деревья и овощные культуры, висели узлы погодной стабилизации — небольшие конструкции, удерживающие влажность и температуру в нужных пределах. У колодцев и резервуаров для воды можно было заметить вставки из зелёных и прозрачных камней, отвечающих за очистку и распределение влаги. Где-то дальше, за жилым рядом, виднелась площадка с грузовыми телепортами, через которые, как он уже слышал вчера, перебрасывали материалы между шахтами, мастерскими и строительными участками. Люди вокруг двигались так, будто всё это было для них естественнее, чем когда-то были для него кабели, лифты и магнитные трассы.

Косэй шёл, всё больше ощущая, что сам выглядит здесь чужеродно. Не как бедняк или беглец. Наоборот — слишком собранный, слишком старомирный в самом способе смотреть на вещи. Он раз за разом замедлялся, задерживал взгляд на мелочах, которые для остальных уже давно стали фоном. Несколько прохожих скользнули по нему глазами чуть дольше обычного. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с насторожённым узнаванием, а кто-то просто как на человека, который явно вышел не из той двери, из которой должен был.

Потом он вышел к центральной площади — и там остановился по-настоящему.

В самом её сердце стояла статуя Наполеона.

Не бюст, не скромный монумент, не мемориальная плита с благодарностью. Полноценная огромная фигура, высотой около двадцати метров, вздымавшаяся над площадью так, словно сам Оазис выстроил вокруг неё своё представление о власти и памяти. Наполеон был изображён спокойно и уверенно, с той осанкой, которую Косэй уже успел ощутить на себе ещё до этой встречи: не поза тщеславия, а поза человека, который считает порядок своей естественной средой. Даже издалека было видно, что статуя не просто украшает центр города. Она обозначает, кому этот город обязан своим существованием.

Косэй поднял голову выше и только теперь заметил весь купол целиком.

Он натягивался над городом почти незаметной, но мощной полусферой, улавливающей свет утреннего неба и растворяющей его в себе. Снаружи, далеко за его пределами, метель всё ещё кружила в белой пустоте. Снежная ярость была жива. Но здесь, внутри, ни одна снежинка не касалась земли. Купол держал границу между мёртвым миром и этим клочком будущего, который люди сумели отвоевать не только у холода, но и у самого отчаяния.

Косэй не сразу понял, что в этот момент злится.

Сначала это было не злостью, а чем-то более сложным и тяжелым: смесью восхищения, боли, внутреннего сопротивления и смутного, почти стыдного чувства, что всё вокруг слишком хорошо справляется без него. Оазис оказался не обломком прошлого, терпеливо дожидающимся хозяина. Он оказался живым городом, уже избравшим себе центр. И от этого у Косэя где-то глубоко внутри что-то неприятно сжалось.

Он отвернулся от статуи и пошёл дальше.

Ратушу он заметил почти сразу. Это здание выделялось не пышностью, а ясностью функции. Камень, дерево, кристаллические вставки в опорных линиях, высокая входная арка, охрана на удалении, несколько человек с бумагами и планшетами нового образца, входящих и выходящих с тем спокойным деловым напряжением, которое бывает только у административного сердца живого города. Даже не думая, Косэй направился туда. Старый инстинкт сработал прежде мысли: хочешь понять, как устроен мир, иди туда, где принимаются решения.

Внутри было светло. Не стерильно, не холодно, а именно светло — так, как бывает в зданиях, где власть не прячется в сумраке, а живёт в ясной системе. По коридору, заложив руки за спину, шёл Наполеон.

Он увидел Косэя почти сразу и не ускорил шаг. Не замедлил тоже. Просто продолжил идти тем же ровным темпом, будто их встреча была не неожиданностью, а одной из тех вероятностей, которые он давно уже просчитал и принял в общую схему. Остановившись в нескольких шагах, он коротко скользнул взглядом по Косэю, отмечая и отсутствие охраны, и сам факт его появления, и, вероятно, внутреннее состояние лучше, чем позволяли приличия.

— Что вы здесь делаете? — спросил он спокойно. — Разве вы не под карантином?

Косэй ответил так же прямо:

— Проснулся. Увидел, что стражи нет. И вышел.

Наполеон кивнул, будто услышал подтверждение уже сделанного вывода.

— Ясно. Значит, кому-то придётся напомнить, зачем существует дисциплина.

— Не думаю, что стоит, — сказал Косэй, сам удивившись, почему слова Наполеона задели его чуть острее, чем должны были. — У них, наверное, была причина.

Лёгкая тень усмешки тронула лицо Наполеона.

— Именно с таких причин и начинается хаос, — ответил он. — Вы ведь должны понимать это лучше многих.

Фраза была логичной. Почти безупречной по смыслу. И всё же Косэй почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось раздражение — слишком быстро, слишком глубоко, будто слова попали точнее, чем имели право. Он не подал вида, но внутренне отметил это почти машинально: странно.

— Я не враг вам, — сказал он. — Илья меня узнал.

— А если бы вы несли в себе опасность, сами того не подозревая? — спокойно спросил Наполеон. — Один человек способен уничтожить весь Оазис, если система даст слабину.

Он говорил всё тем же ровным голосом, не повышая его, не давя интонацией. И всё же каждая фраза цепляла Косэя всё больнее, будто в них было что-то большее, чем просто здравый смысл. Наполеон чуть повернул голову, глядя в сторону окна, откуда был виден край купола и центральная площадь.

— Моя цель здесь — защищать остатки цивилизации, — продолжил он. — По данным разведки, вокруг почти никого не осталось. То, что мы удержали, слишком дорого стоило, чтобы рисковать этим из-за чьих-то импульсивных решений.

Теперь Косэй почувствовал, что раздражение уже не просто нарастает — оно становится вязким, горячим, будто его кто-то осторожно, но настойчиво подталкивает к краю. Он всё ещё мыслил ясно, всё ещё понимал, что лучше держать себя в руках, но странным образом именно это понимание не помогало.

— Я вижу, что вы многое сделали, — произнёс он после паузы. — Но, думаю, пост главы Оазиса я всё же верну себе.

Наполеон повернулся к нему полностью.

Улыбнулся.

Не широко. Не насмешливо. Почти вежливо.

— Я отказываю вам.

Косэй даже не сразу нашёлся, что ответить. На какое-то короткое мгновение его ошеломила не грубость, а сама естественность этого ответа. Наполеон отказал не как подчинённый, временно занявший место. Он отказал как человек, который считает это место своим по праву.

— Вы исчезли, — продолжил Наполеон всё тем же голосом, в котором уже не было ни одной лишней ноты. — Ваши люди остались без центра. Они едва не перегрызли друг друга. Ваш народ нуждался в помощи. Вашей жене пришлось жить в горе все эти годы. Ваш отец погиб. И всё это произошло в ваше отсутствие.

Теперь это уже было не просто неприятно. Это било в самые больные точки с такой точностью, что внутри у Косэя начала подниматься почти чужая ярость. Он понимал — где-то глубоко понимал — что Наполеон говорит не только из высокомерия. Что в его словах есть часть правды. Но именно поэтому каждое слово резало сильнее.

— Я не виноват, что меня перебросило на восемнадцать лет вперёд, — процедил Косэй.

— Разве? — спросил Наполеон чуть тише. — Что мешало вам быть рядом, когда вы были нужны?

Фраза была бесчестной в своей сути. Жестокой. Несправедливой. И именно поэтому она ударила так, будто нашла в душе Косэя уже открытую рану и с силой вдавила в неё клинок.

— Я тебя убью, — произнёс он, уже не сдерживая ни голос, ни то, что вскипело внутри.

Трансформация была мгновенной.

По его рукам пошло густое красное свечение, и пальцы буквально на глазах вытянулись в клинки. Плечи расширились. По черепу прошла волна изменения, лицо заострилось, подбородок стал жёстче, из головы назад вытянулись рога, придавая профилю драконью, нечеловеческую угрозу. Позвоночник дёрнулся, и за спиной хлестнул воздухом хвост с шипами. Косэй вошёл в форму слияния не как человек, решивший эффектно запугать противника, а как зверь, которому дали повод наконец перестать быть человеком.

Он рванулся вперёд.

Первый удар был быстрым, второй ещё быстрее, третий шёл уже не по прямой, а с разворотом корпуса и сменой угла, чтобы пробить защиту на неожиданной линии. Наполеон даже не вынул рук из-за спины. Он просто сместился на полшага, повернул плечо, отвёл клинок минимальным движением корпуса и позволил удару пройти мимо. Следующая атака встретила почти то же самое. Затем ещё одна. Потом серия. Косэй с каждой секундой вкладывал в давление всё больше ярости, всё больше силы, всё больше унижения от того, что Наполеон не только не боится — он даже не считает нужным отвечать всерьёз.

Бой затянулся.

Косэй атаковал с бешеной настойчивостью, клинки резали воздух, хвост шёл в боковые заходы, шаги ломали пол, оставляя трещины в камне, а красное свечение на теле то вспыхивало ярче, то уходило внутрь, как дыхание раскалённого металла. Наполеон же сохранял невозможное спокойствие. Он уклонялся так экономно, что со стороны могло показаться, будто Косэй просто не может до него дотянуться. Иногда чуть наклонял голову. Иногда переносил вес на другую ногу. Иногда едва заметно поворачивал торс. И всё это — с руками за спиной, с почти ленивой точностью человека, который давно уже привык выживать не силой вспышки, а абсолютным контролем.

Косэя это выводило из себя ещё сильнее.

В какой-то момент ему даже показалось, что сама ярость внутри уже принадлежит не полностью ему. Она была его, и одновременно — нет. Слишком быстрая. Слишком липкая. Слишком идеально направленная в ту точку, где должна была сделать его слепым.

Именно в этот момент дверь ратуши вылетела с треском.

В зал ворвался человек в тяжёлом боевом костюме, собранном из стали, меди и кристаллических узлов. Пластины брони шли по телу не грубо, а изящно, почти как новое искусство войны, в котором инженерия уже научилась говорить языком красоты. Между металлическими линиями пульсировали кристаллы разных цветов — синие, фиолетовые, золотистые, — будто сама броня жила на сложном нерве энергии. На секунду Косэй успел заметить только фигуру и скорость, с которой та вошла в пространство, а потом новый противник уже налетел на него, пытаясь сбить захватом и увести в сторону.

Косэй отбросил его ударом так, что тот пролетел через половину зала и врезался в стену. Но неизвестный поднялся слишком быстро для обычного человека. Он хлопнул ладонями, и по воздуху пошла короткая, тяжёлая волна — не взрыв, не удар в привычном смысле, а резонанс, ударивший Косэя по слуху и равновесию сразу. Мир на мгновение сузился до глухого звона. Пол ушёл из-под ног. В следующий миг бронированный человек уже был рядом, повалил его на землю и жёстко зафиксировал.

Когда слух начал возвращаться, первой фразой, которую Косэй различил, был голос Наполеона:

— Успокойся.

Странно, но именно на этих словах внутренняя буря вдруг пошла на спад. Не исчезла совсем, но словно потеряла край. Косэй тяжело выдохнул, и форма слияния осыпалась с него так же резко, как и пришла: клинки ушли обратно в руки, рога втянулись, хвост исчез, тело вернулось к человеческому виду, оставив после себя только рваную одежду, частое дыхание и чувство того, что он только что позволил втянуть себя в чужую игру.

Наполеон стряхнул с рукава пыль, будто всего лишь закончил неприятный, но не особенно важный разговор.

— Если хочешь увидеть свою жену и не оказаться за решёткой, — сказал он ровно, — ты оставишь попытки вернуть себе власть. А я забуду о нашей стычке.

Косэй, всё ещё стоя на одном колене, поднял на него взгляд.

— На “ты” перешёл?

Наполеон улыбнулся шире.

И именно эта улыбка неожиданно оказалась страшнее всех предыдущих слов. В ней не было торжества. Только уверенность человека, который уже позволил себе считать собеседника фигурой на собственном поле.

Косэй медленно выпрямился.

— Ладно, — сказал он наконец. — Согласен.

Человек в костюме отпустил его и сделал шаг назад. Только теперь, когда звон в голове окончательно прошёл, Косэй смог рассмотреть его лицо.

Молодое.

Слишком молодое.

Чёткие черты, умный, цепкий взгляд, стальная собранность в осанке, никакой гнили, никакой старческой дряхлости, никакой той сухой, почти трупной хрупкости, с которой он запомнил одного конкретного человека.

— Приветствую, — произнёс незнакомец. — Я Никола Тесла. Если вы меня ещё помните.

Косэй уставился на него так, будто на секунду снова оказался в какой-то другой реальности.

— Вы же были усатым гниющим стариком.

Уголок рта Теслы дёрнулся.

— Камень Жизни, — ответил он. — Я несколько месяцев носил систему с его сердцевиной, и в какой-то момент тело перестало быть мёртвым. Потом омолодилось. Усы я сбрил уже по собственной инициативе. Можете считать, что теперь я не только ум этого города, но и один из его защитников.

Он сказал это спокойно, без самолюбования, но именно в этой спокойности и было ещё одно доказательство того, насколько сильно изменился мир за восемнадцать лет. Даже Тесла здесь стал не только мозгом, но и силой.

— Пойдёмте, — добавил он. — У меня в лаборатории есть кристалл, который восстановит ткань по самым мелким клочкам. Вам не помешает привести себя в порядок.

Косэй кивнул, всё ещё не до конца оправившись от шока. Он сделал несколько шагов к выходу, затем обернулся.

Наполеон стоял посреди разгромленной ратуши, по-прежнему держа руки за спиной. На его лице застыла широкая, спокойная улыбка. И в эту секунду Косэй понял с предельной ясностью: первую партию он только что проиграл.

Чуть позднее...

Когда Илья вошёл в ратушу, первое, что он почувствовал, было не удивление, а тяжёлое, почти обречённое узнавание. Сломанная дверь, выбитая внутрь с такой силой, будто по ней ударили не телом, а тараном; глубокие трещины в каменном полу; отколотый угол колонны; рассыпанные документы и перевёрнутый стол у дальней стены — всё это было слишком очевидным следом того, что внутри недавно сошлись не просто два упрямых человека, а две воли, каждая из которых считала себя вправе определять порядок. В воздухе ещё держался металлический привкус энергии, а кое-где на плитах пола слабым эхом мерцали остаточные разряды, как будто сама ратуша пока не успела до конца “успокоиться” после того, что в ней произошло.

Наполеон стоял посреди этого разгрома так, будто разрушение было не скандалом, а всего лишь неудачно завершённым расчётом. Он уже привёл одежду в порядок, стряхнул пыль с рукавов, а выражение его лица снова стало спокойным и собранным, словно вся сцена несколькими минутами ранее существовала не как вспышка насилия, а как одна из форм разговора, к которым он прибегал, если считал их необходимыми. Он даже не обернулся сразу, когда услышал шаги Ильи. Только чуть склонил голову набок и произнёс с едва заметной, почти ленивой усмешкой:

— Похоже, я немного заигрался.

Илья медленно выдохнул, оглядывая следы схватки. Он не был человеком, который легко позволял себе паниковать, но даже ему потребовалась короткая пауза, чтобы оценить, насколько близко происходящее подошло к той черте, где личные конфликты уже начинают рвать структуру, которую так долго приходилось удерживать. Подойдя ближе, он остановился напротив Наполеона и заговорил не сразу.

— С утра, — сказал он наконец, — я сам предложил стражникам при желании уйти на обед. Они сомневались, но я настоял. Теперь хочу понять, зачем это было нужно.

Наполеон повернул к нему голову. Взгляд у него оставался ясным, сухим и совершенно не извиняющимся.

— Я хотел проверить слабость охраны, — ответил он.

Фраза была сказана так ровно, что со стороны могла бы сойти за исчерпывающее объяснение. Илья знал Наполеона уже достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит полуправду, она всегда звучит особенно чисто. Да, проверка была. Да, охрана действительно дала слабину. Но за всей этой выверенной поверхностью Илья чувствовал и другую часть замысла — более тонкую, более опасную. Наполеон не просто хотел посмотреть, как работают посты. Он хотел, чтобы Косэй вышел сам. Чтобы увидел город без подготовки. Чтобы столкнулся с новой реальностью не через рассказ, а лицом к лицу. И чтобы их первый настоящий разговор произошёл не на выгодной Косэю территории памяти, а здесь, в сердце уже устроенного мира.

— Тесла забрал его? — спросил Илья, не став разворачивать эту мысль вслух.

— Да, — кивнул Наполеон. — Заражения нет. Сейчас он в лаборатории.

Потом сделал короткую паузу, будто переставляя внутри себя следующую фигуру на доске, и добавил:

— Приведи туда Рэйну.

В этих словах не было ни мягкости, ни жестокости. Только решение. Наполеон не просто снял напряжение силой — теперь он сам задавал следующую фазу происходящего. Илья это видел, но спорить не стал. Здесь и сейчас спор был бы бессмысленен. Он лишь коротко кивнул и развернулся к выходу, а за его спиной Наполеон ещё несколько секунд молча стоял в разгромленной ратуше, уже думая не о прошедшем конфликте, а о том, как этот конфликт будет работать дальше.

В лаборатории Теслы всё было иначе. Даже воздух здесь отличался от сухой властной ясности ратуши. Он пах кристаллами, нагретым металлом, озоном, какими-то сложными растворами и тем узнаваемым беспорядком большого ума, который не умеет жить в идеально расчерченной чистоте. Косэй стоял у широкого металлического стола, пока Тесла заканчивал работу над его одеждой. Ткань, ещё недавно разорванная боем, теперь медленно восстанавливалась под действием вытянутого прозрачного кристалла, вмонтированного в прибор с тонкими медными дугами. Волокна сходились, сплетались, затягивали разрывы так, будто время на короткий миг шло вспять, но только для материи, заключённой в точное поле устройства.

Косэй наблюдал за этим молча. Внешне он уже снова выглядел собранным, но внутри всё ещё несло тяжёлым послевкусием драки. Унижение не отпускало. Не само поражение даже — поражения он переживал и раньше. Больше всего сидела под кожей мысль, что Наполеон не просто отбил его наскок, а сделал это так, будто давно уже ждал именно этого момента. Будто с самого начала знал, как именно он сорвётся. Косэй не мог до конца ухватить, почему это ощущение настолько сильное, но оно не уходило.

Дверь лаборатории распахнулась.

Он повернул голову почти машинально — и в тот же миг мир вокруг перестал существовать в виде отдельных предметов.

В проёме стояла Рэйна.

Ни кристаллы, ни приборы, ни Тесла, ни все те восемнадцать лет, которые пролегли между ними пропастью, не выдержали одного этого факта. Косэй не подумал, не сказал ничего, не дал себе ни секунды на подготовку. Он просто пошёл к ней — быстро, потом ещё быстрее — и уже через мгновение они столкнулись в объятиях так, будто всё это время оба жили только ради самой возможности снова убедиться: другой не призрак, не воспоминание, не чужой голос, а тёплое, настоящее тело, которое можно держать.

Рэйна не заплакала сразу. Сначала она только вцепилась в него так крепко, будто боялась, что стоит ослабить руки — и он снова исчезнет. Косэй тоже не говорил. Все слова, которые могли бы быть сказаны о разлуке, боли, времени и потерях, в этот момент оказались слишком маленькими. Он чувствовал запах её волос, тепло плеч, дрожь дыхания, и от этого простого телесного присутствия вдруг стало ясно, сколько внутри него всё это время жило пустоты, которую никакое упрямство не могло заполнить.

— Ты настоящий, — прошептала Рэйна куда-то ему в шею, и только теперь в голосе её проступила та едва сдерживаемая трещина, которую не может скрыть даже самая железная выдержка.

Косэй отстранился совсем немного, чтобы увидеть её лицо. За эти годы она не стала слабее. Не стала мягче. Наоборот, в ней появилось что-то ещё — тяжёлая зрелость человека, который слишком долго носил на себе целую жизнь и не позволял ей себя сломать. Но именно в этой силе сейчас и было видно, сколько ей пришлось выдержать.

— Я здесь, — тихо сказал он. — Я правда здесь.

Лишь после этого, когда первая, почти невыносимая волна встречи схлынула хотя бы настолько, чтобы они могли снова видеть не только друг друга, Косэй заметил, что за спиной Рэйны стоят ещё двое.

Высокий юноша, на вид лет пятнадцати, сдержанный, чуть напряжённый, но не холодный. И маленькая девочка лет восьми, слишком внимательная для своего возраста, с тем особым выражением лица, которое бывает у детей, выросших на историях о человеке, которого они ни разу не видели, но давно уже носят внутри как часть своей жизни.

Косэй перевёл взгляд с одного на другую и тихо, почти недоверчиво спросил:

— Кто это?

Рэйна посмотрела на детей, потом снова на него. На мгновение в её взгляде мелькнуло сомнение — не в правде, а в том, как именно её произнести. Но потом она всё же сказала прямо:

— После твоего исчезновения… в лаборатории у метеорита нашли твою кровь. Я не смогла смириться с мыслью, что от тебя не останется ничего живого. С помощью технологий, которые у нас тогда ещё только начинали развиваться, и моей беременности… у нас родились дети.

Она говорила спокойно, но именно в этой спокойности чувствовалось, насколько это решение не было холодным расчётом. Не эксперимент. Не замена. Не попытка обмануть судьбу. А отчаянное, упрямое желание не дать человеку исчезнуть бесследно.

— Они… помогли мне выжить, — добавила она уже тише. — Не дали развалиться окончательно.

Косэй молчал всего секунду. Потом медленно шагнул к ним.

Сначала к юноше. Потом к девочке. Потом опустился перед обоими так, будто хотел уменьшить дистанцию не физически только, но и внутренне — показать, что не собирается приходить в их жизнь сверху как внезапно объявившийся отец из чужой легенды. И всё же, когда он обнял их, в этом жесте было столько переполненного, неожиданного счастья, что даже Тесла, стоявший у прибора, отвёл взгляд тактично в сторону.

Юноша ответил на объятие чуть неловко, с той сдержанностью, которой дети иногда защищаются от слишком больших чувств. Девочка же прижалась к нему сразу и без всякой осторожности, будто внутренне уже давно решила, что если этот человек однажды придёт, то он будет “своим” сразу.

— Мальчика зовут Рицу, — сказала Рэйна. — А девочку — Мириэль.

— Рицу… Мириэль… — повторил Косэй так, будто пробовал на слух не имена даже, а саму возможность того, что у него есть дети, которые успели родиться, расти и ждать его в мире, где он отсутствовал почти два десятилетия.

Потом он посмотрел на девочку внимательнее — и только сейчас заметил то, что сперва скрылось за общим шоком. Волосы у неё были бирюзовыми. Не ярко, вызывающе, а мягким, живым оттенком, будто в прядях лежал приглушённый цвет дальнего озера под солнцем. И уши… они были слегка заострены.

— Подожди, — тихо сказал Косэй, переводя взгляд на Рэйну, потом на Теслу. — Почему у неё такие волосы? И… уши?

Тесла, который до этого делал вид, что целиком занят настройкой прибора, не без удовольствия включился в разговор:

— Я сравнивал вашу кровь с кровью обычного человека, — сказал он. — Совпадение есть, но далеко не полное. В вашей линии присутствует что-то иное. Слишком устойчивое, чтобы быть просто мутацией или случайной аномалией. Я бы предположил, что ваша мать была не из этого мира.

Косэй нахмурился. Он ещё не успел осознать сам факт детей, а реальность уже подкидывала следующую трещину в привычной картине собственной жизни.

Рэйна мягко улыбнулась и чуть коснулась волос Мириэль.

— Ушки у неё при рождении были ещё острее, — сказала она. — Вот и дали ей имя, похожее на эльфийское. Оно само как-то пришло.

Косэй смотрел на дочь и чувствовал, как внутри всё смешивается: удивление, радость, смутное тревожное предчувствие и почти детское желание сразу же узнать всё о себе, о крови, о прошлом, которое, возможно, никогда не было таким простым, как он думал.

И именно в эту секунду краем глаза он заметил в углу лаборатории трость.

Слишком знакомую.

Она стояла у стены, чуть в тени, как будто находилась там уже давно и никому, кроме него, не казалась чем-то необычным. Тёмное дерево, изящная форма, набалдашник, который он узнал бы где угодно. Косэй резко повернул голову — и трость исчезла. Не упала, не растворилась на глазах, а просто перестала быть частью комнаты, словно её заметили слишком рано.

Он не вздрогнул, не выдал себя. Только задержал взгляд на пустом месте ещё на мгновение, а потом тихо, уже больше себе, чем остальным, произнёс:

— Ладно. С этим разберусь позже. Сейчас я хочу понять, что вообще произошло с этим миром.

Но прежде чем кто-то успел ответить, дверь лаборатории открылась снова.

На этот раз внутрь вошли Хикари и Лилит.

Хикари изменилась именно так, как меняются женщины, которым пришлось вырасти не просто во времени, а в ответственности. Она стала спокойнее внешне, глубже взглядом, и в её движениях появилась та мягкая собранность, которой раньше не было. Но улыбка осталась прежней — той самой, что когда-то умела разгонять напряжение в комнате ещё до первого слова.

Лилит же уже не была ребёнком в том смысле, каким Косэй её помнил. Она выросла, вытянулась, в лице проступили черты, которые делали её странно взрослой для возраста, но при этом в ней всё ещё оставалось то живое, ясное тепло, которое цепляет сильнее любой силы.

Она первой подбежала к Косэю и обняла его так естественно, будто в этом не было ничего необычного.

— Привет, дядя, — сказала она.

Косэй обнял её в ответ, и на этот раз улыбка сама появилась у него на лице — не вымученная, не собранная, а настоящая.

— Привет. Как ты выросла с нашей последней встречи.

— У меня было на это восемнадцать лет, — с совершенно серьёзным видом заметила Лилит, и от этой неожиданной взрослой точности даже Тесла тихо хмыкнул.

Напряжение в комнате наконец стало отпускать по-настоящему. Не исчезло полностью — слишком много нового, слишком много вопросов, слишком много не до конца заживших ран ещё стояло между всеми ними, — но впервые с момента попадания в 2106 год Косэй почувствовал, что находится не просто среди выживших и не просто в центре чужой истории. Он снова был среди своих.

Позже все вместе направились в дом Рэйны.

И только там, переступив порог, Косэй в полной мере понял, что такое восемнадцать лет, прожитые без него. Это было не абстрактное число и не драматическая пропасть, которую можно обозначить одной репликой. Это был дом. Настоящий. Обжитой. С полками, на которых лежали детские вещи и рабочие мелочи. С двумя кружками на столе, явно оставленными после вчерашнего чая. С узким пледом на спинке кресла. С книгами, расставленными не ради красоты, а потому что их действительно читали. С тканями, инструментами, полуразобранной игрушкой на подоконнике, парой детских ботинок у двери, рисунком Лилит, приколотым к стене. Всё это не кричало о его отсутствии. Всё это просто жило.

И от этого было тяжелее, чем от любой фразы Наполеона.

За ужином разговор сначала шёл осторожно, почти на ощупь. Слишком много всего накопилось, чтобы можно было сразу выложить это на стол целиком. Но постепенно слова всё же начали находить друг друга.

Косэй рассказывал о том, как оказался в 2106 году, как шёл через снег, что видел в пустоши, как наткнулся на странного молчаливого человека в ледяной пещере, как встретил Данте, как увидел распад мира и понял, что старое время для него закончилось. О Бааме и Данте он говорил короче, чем мог бы, потому что пока сам не до конца понимал, как вообще вплести это в разговор о семье и доме. Рэйна и Хикари слушали внимательно, не перебивая лишний раз, а дети — с той смесью восхищения и напряжения, с какой слушают истории, слишком большие, чтобы сразу понять, но слишком важные, чтобы отвлечься.

Потом уже они рассказывали ему о жизни Оазиса. О первых тяжёлых годах. О страхе, голоде, строительстве, о том, как люди то срывались в хаос, то снова собирались под чьей-то волей. О Наполеоне. О Тесле. О шахтах и кристаллах. О куполе. О том, как приходилось заново учиться не только выживать, но и жить.

Иногда между словами возникали паузы. Иногда кто-то задавал вопрос, на который нельзя было ответить коротко. Иногда простые бытовые детали — вроде того, как Рицу однажды сбежал на стройку, а Мириэль спрятала в комнате живой кристалл, потому что он “грустил в лаборатории”, — вдруг оказывались важнее всех больших историй, потому что именно в них Косэй особенно остро чувствовал всё пропущенное.

Ночь тянулась медленно, и в этой медленности не было скуки. Скорее — осторожное возвращение друг к другу после слишком длинного отсутствия. Они не могли рассказать восемнадцать лет за один вечер. Не могли закрыть всё одним разговором. Не могли одним ужином заставить время отступить. Но они хотя бы начали.

И этого уже было достаточно, чтобы у Косэя впервые с момента прибытия в будущее появилось чувство, которого он не ожидал испытать так скоро: не уверенность или покой, а дом.

На следующее утро...

Косэй проснулся рано, ещё до того, как купол Оазиса окончательно наполнился дневным светом. Дом дышал тихо и ровно, как живое существо, уставшее после долгого дня и теперь наконец позволившее себе мирный сон. За окном сквозь тонкие занавеси уже просачивалось мягкое утро — не резкое, не колючее, а тёплое, почти осторожное, словно сам день не хотел вторгаться слишком резко в то хрупкое ощущение дома, которое только-только успело сложиться вокруг Косэя за вчерашний вечер. Где-то в дальней комнате едва слышно скрипнула доска пола, возможно, дом просто оседал после ночной прохлады. Рицу и Мириэль ещё спали. Тишина была настолько полной, что в ней почти физически чувствовалось дыхание близких людей, разделённых стенами, но соединённых одной крышей.

Косэй лежал с открытыми глазами и понимал, что заснуть больше не сможет.

Слишком многое произошло вчера. Слишком многое вернулось. И ещё большее осталось стоять за этим возвращением тяжёлой тенью, не дающей покоя. Он снова увидел Рэйну. Обнял детей, о существовании которых ещё позавчера не мог и помыслить. Почувствовал дом. Но вместе с этим внутри него поселилось другое чувство — более тонкое, более тревожное. Мириэль. Цвет её волос. Уши. Слова Теслы о крови. Исчезнувшая трость Барона. Всё это не укладывалось в обычную усталую логику “мир сильно изменился”. Это уже касалось не Оазиса и не будущего. Это касалось его самого.

Рэйна, лежавшая рядом, шевельнулась во сне и, не открывая глаз, тихо, почти детским тоном пробормотала:

— Котик… ты чего так рано?

В этой полусонной мягкости было столько бытового тепла, что Косэй на секунду даже остановился, уже натянув рубашку на плечи. Он посмотрел на неё — на знакомый изгиб волос на подушке, на расслабленное лицо, которое вчера столько раз приходилось видеть в напряжении, в сдержанности, в горе, а сейчас оно наконец было беззащитным и мирным.

— Да так, — негромко ответил он, застёгивая манжету. — Надо встретиться со старым другом. Поговорить.

Рэйна едва заметно нахмурилась сквозь сон, как человек, который ещё не проснулся полностью, но уже понял, что речь идёт о чём-то не слишком хорошем.

— Ладно… — выдохнула она. — Только не задерживайся.

Косэй наклонился, коротко коснулся её волос губами и вышел из комнаты почти бесшумно.

Лаборатория Теслы в этот ранний час была пустой.

Это сразу насторожило и одновременно показалось почти правильным. Слишком много ключевых вещей в его жизни в последнее время случалось именно в пограничных состояниях пространства — когда место существует, но ещё не заполнено людьми; когда приборы работают, но их хозяин ещё не пришёл; когда воздух уже напитан чьим-то присутствием, но само присутствие ещё не оформилось в фигуру. Кристаллы в стенах и на столах светились тусклее обычного, оставляя по углам мягкие голубые и янтарные пятна. Металлические поверхности хранили остаточное тепло ночной работы. Где-то в глубине помещения тихо гудел накопитель маны, и этот ровный звук делал тишину только плотнее.

Косэй остановился посреди лаборатории и не стал оглядываться слишком нервно. Он уже знал, что Барон не любит, когда его ищут взглядом, как обычного прячущегося человека. Барон приходит, когда считает нужным, и исчезает, когда ему надоедает быть видимым. Но сегодня Косэй пришёл сам, и это меняло правила хотя бы в одной детали.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он в пустоту.

Пауза длилась всего несколько секунд, но ощущалась длиннее. Потом воздух напротив него дрогнул, как вода, в которую кто-то опустил невидимую руку. Из этой лёгкой ряби медленно, почти с ленивым изяществом начал собираться силуэт. Сначала обозначилась трость, потом рукав, плечо, улыбка, и только потом — весь Барон целиком, с тем самым невозможным выражением лица, где искреннее дружелюбие всегда подозрительно походило на издёвку.

— Приветствую, старый друг, — произнёс он так, будто между ними не было ни договоров, ни угроз, ни сделок, ни поломанных судеб, а только приятная привычка беседовать по утрам.

Косэй не ответил на улыбку.

— И давно ты следишь за мной? — спросил он. — Что тебе нужно?

Барон чуть склонил голову набок, как человек, которого искренне забавляет сама формулировка вопроса.

— Мне? — переспросил он мягко. — Я всегда прихожу к тем, кто нуждается.

— Не играй со мной, — резко сказал Косэй. — Расскажи мне всё о моей семье.

Улыбка Барона стала чуть шире, но не злее. Скорее довольнее, как у человека, который получил именно ту реплику, на которую и рассчитывал.

— Хм… — протянул он, оглядываясь по лаборатории так, словно оценивал, подходит ли это место для серьёзного разговора. — Без чая тут не обойтись.

Он щёлкнул пальцами — или, возможно, это был просто слишком быстрый для глаза жест, — и посреди лаборатории тут же появился маленький столик из тёмного дерева, два стула и аккуратный чайный сервиз. Серебристый чайник тихо зашипел паром, чашки звякнули блюдцами, а в воздухе сразу поплыл запах, удивительно неуместный и потому почти успокаивающий: крепкий чай с чем-то пряным и травяным, тёплым, домашним.

Косэй посмотрел на это без восторга.

— А потом мне снова падать на копчик, когда ты решишь исчезнуть вместе с мебелью? — сухо спросил он.

Барон тихо рассмеялся.

— Вижу, прошлый опыт не прошёл для тебя бесследно. Присаживайся. История длинная.

Косэй сел неохотно, но без дальнейших пререканий. Барон разлил чай по чашкам с той почти церемониальной аккуратностью, с какой некоторые хирурги раскладывают инструменты перед операцией.

— Начнём с самого неприятного, — сказал он. — Почти всё, что ты знал о своей семье, было правдой… только не полной.

Косэй молчал, не сводя с него взгляда.

Барон поднял чашку, вдохнул пар и начал говорить.

— Когда твой отец был молод, он ещё не был тем Масанобу, которого знаешь ты. Тогда в нём было больше любопытства, чем жажды власти, и больше ума, чем злобы. Он учился, исследовал, наблюдал. Его тянуло к аномалиям — к местам, где мир почему-то начинал вести себя не так, как должен. А в те времена не слишком жаловали чужаков и странных людей, так что для многих он был не Масанобу, а Юрий.

Косэй невольно нахмурился.

— Юрий?

— Да, — кивнул Барон. — Твоему отцу нравилось менять имена так же, как позже ему понравилось менять судьбы. Но в молодости это было не оружием, а скорее попыткой двигаться по миру свободнее.

Он отпил чай и продолжил:

— Юрий изучал разломы между мирами. Тогда он ещё не понимал их полной природы, но уже чувствовал, что они важнее любых границ между странами, армиями или идеологиями. И однажды, у старой столицы, в глубине ущелья, за водопадом, он нашёл аномалию, которая открывалась редко, но всегда одинаково красиво.

Косэй чуть подался вперёд.

— Там он встретил мою мать?

Барон вздохнул так, будто его снова прервали на самом вкусном месте.

— Ты слишком торопишься. В тебе это действительно от отца.

Косэй стиснул зубы, но промолчал.

— Да, — уже мягче сказал Барон. — Именно там он встретил её. Из водяной завесы вышла девушка с бирюзовыми волосами. Не просто красивая — такой красоты в человеческом мире почти не бывает, потому что она не укладывается в местные привычные линии. В ней было что-то от утреннего леса, что-то от глубокой воды и что-то от очень древнего, спокойного превосходства существа, которое не обязано никому ничего доказывать.

На этот раз Косэй не перебил. Он только взял чашку и сделал глоток, сам не заметив, как слишком жадно втянулся в рассказ.

— Юрий влюбился сразу, — продолжал Барон. — Без всяких “может быть” и “позже разберусь”. Увидел — и пропал. А она сначала отнеслась к нему как к любопытной ошибке природы. Смертный. Человек. Да ещё и с таким упрямым взглядом, будто имеет право стоять перед ней как равный. Её это забавляло. Потом заинтересовало. Потом… перестало быть просто забавой.

— Она любила его? — спросил Косэй тихо.

Барон посмотрел на него внимательно, почти по-доброму.

— Очень. По-настоящему. И, вероятно, даже опаснее, чем следовало.

Он поставил чашку на блюдце.

— Они начали встречаться между мирами. Он бывал у неё. Она приходила к нему. Они гуляли по лесам её мира и по городским окраинам его. Учились дышать чужим воздухом, терпеть чужие правила, понимать друг друга там, где у них не совпадало почти ничего — кроме желания быть вместе.

— Кто она была? — спросил Косэй уже тише. — Не просто… откуда она. Кто?

— Эльфийка, — ответил Барон. — И не из тех сказочных картинок, которыми смертные любят украшать книжки. Настоящая. Из мира, где древность не музей, а повседневность. Где воздух для человека слишком тяжёл, если задержаться там надолго. Где людей не особенно жалуют. Юрий бы не смог жить у неё постоянно. Поэтому в конце концов она решила остаться в его мире.

Косэй опустил взгляд в чай, словно там можно было увидеть отражение этой давно исчезнувшей истории.

— Значит, она правда выбрала его?

— Не просто выбрала. Она пошла против очень многого ради него.

Некоторое время они молчали. Барон не торопил. Косэй переваривал услышанное с тем медленным внутренним сдвигом, который случается, когда старая картина мира ещё не успела разрушиться до конца, но уже трещит по швам.

— У них родилась дочь, — сказал Барон наконец. — Первая. С бирюзовыми волосами. Её звали Ариэль.

Косэй поднял голову.

— У меня… была сестра?

— Есть, — спокойно поправил Барон. — Прошедшее время здесь ещё рановато использовать.

Это ударило неожиданно сильно. Сильнее даже, чем сама история любви. Косэй почувствовал, как внутри что-то болезненно сдвинулось. Сестра. Не образ. Не гипотеза. Настоящая.

— А потом? — спросил он хрипло.

— Потом, спустя два года, родился ты. Внешне ты пошёл больше в отца. Волосы, черты, костяк лица. Но кровь… кровь уже была не совсем человеческой.

Косэй невольно вспомнил Мириэль.

Барон видел это по его глазам.

— Да, — сказал он. — Именно поэтому твоя дочь такая, какая есть. Наследство умеет ждать поколения, если ему есть куда возвращаться.

Косэй долго молчал, потом спросил то, чего боялся сам услышать:

— Почему она ушла?

Барон не ответил сразу.

— Потому что в её мире начались проблемы, — произнёс он наконец. — Серьёзные. Не семейная ссора и не пустячный конфликт, а опасность, от которой она не могла просто отвернуться. Ей пришлось вернуться. Порталы между мирами уже тогда открывались всё реже. Она обещала Юрию, что вернётся.

— И не вернулась, — закончил за него Косэй.

— Не смогла.

Косэй сжал чашку так, что костяшки побелели.

— Она нас бросила?

Барон посмотрел на него очень спокойно.

— Нет. Но миры умеют разлучать не хуже смерти.

Эта фраза повисла между ними долго и тяжело. Косэй не спорил. Не потому что принял её сразу, а потому что вдруг слишком ясно почувствовал: если начнёт спорить, то уже не с Бароном, а с пустотой, которая когда-то проглотила и эту женщину, и всё его настоящее детство.

— Юрий ждал её, — продолжил Барон. — Долго. Слишком долго. Сначала надеялся. Потом оправдывал. Потом искал следы. Потом начал злиться. Не на неё даже. На мир. На слабость. На ожидание. На сам факт, что он оказался тем, кто не может ни открыть нужную дверь, ни вернуть то, что любит.

Косэй смотрел в одну точку и уже не замечал, что чай в чашке остыл.

— Тогда умер Юрий, — тихо сказал Барон. — И родился Масанобу.

На этот раз Косэй не отреагировал сразу. Он просто сидел, и по его лицу было видно, как внутри одна за другой рушатся давно застывшие конструкции. Масанобу, которого он знал, был жестоким, расчётливым, холодным, иногда пугающе бездушным. Вписать в этого человека фигуру кого-то, кто когда-то любил до потери себя, оказалось неожиданно трудно.

— Что стало с Ариэль? — спросил он через силу.

— Масанобу убрал всё, что напоминало ему о жене, — ответил Барон. — Всё, что резало слишком глубоко. И Ариэль тоже. Он отдал её своей сестре на попечение. А тебя оставил рядом.

— Почему меня — рядом?

— Потому что ты был похож на него. И потому что иногда люди способны выносить только те воспоминания, в которых узнают себя, а не свою боль.

Косэй медленно поднял взгляд.

— Значит, семья, в которой я рос…

— Была не совсем ложью, — перебил Барон. — Но и не правдой. Скажем так: тебе дали жизнь, собранную так, чтобы ты не задавал лишних вопросов. Фигура матери в ней была. Забота была. Дом был. Но всё это было построено, а не прожито естественно. Тебе не солгали полностью. Тебе просто выдали отредактированную версию собственной судьбы.

Косэй закрыл глаза.

Сестра. Мать-эльфийка. Юрий вместо Масанобу. Искусственно собранная семья. Всё это входило в него тяжело, слоями, как холодная вода, которую невозможно ни выплюнуть, ни перестать чувствовать.

Барон дал ему ещё немного тишины, а потом, будто решив, что одной человеческой катастрофы на утро им уже достаточно, добавил:

— Ты просил рассказать о семье. А Сора, как ни крути, тоже часть твоей семьи.

Косэй открыл глаза резко.

— Что это значит?

— То, что он переместился в тот самый мир.

— В мир моей матери?

— Да.

— Когда?

Барон едва улыбнулся.

— Вот здесь начинается любимая часть всех межмировых историй — время. Он попал туда не “теперь”, а на несколько тысяч лет раньше по местной линии. Потому что течение времени между мирами не совпадает. Один их год примерно равен пятнадцати вашим.

Косэй на секунду даже не нашёл в себе слов. После всего услышанного это уже казалось не новой информацией, а ещё одним ударом молота по и без того треснувшей реальности.

— То есть Сора… сейчас там… уже прожил…

— Возможно, целую эпоху, — спокойно подтвердил Барон. — Возможно, стал кем-то очень важным. Возможно, сделал что-то ужасное. Или великое. Это уж как ему повезло с собственным характером.

Косэй провёл рукой по лицу. В какой-то момент он вдруг осознал, что совершенно автоматически продолжает сидеть и слушать, хотя разговор уже давно вышел за пределы того, что человек вообще может принять за одно утро.

Барон, словно почувствовав этот перелом, чуть оживился и добавил почти между прочим:

— Ах да. Чуть не забыл. Александр ведь твой дядя.

Косэй уставился на него.

— Что?

— Твой дядя, — повторил Барон с той терпеливостью, которой обычно разговаривают с уставшими, но способными учениками. — Попал в мир мифологий. Из него — в ад. А там сумел устроиться так, что теперь находится под покровительством одного из королей ада. В каком именно статусе, это уже детали. Главное — он не исчез. Просто ушёл в очень… специфическую карьерную ветку.

И прежде чем Косэй успел хоть как-то отреагировать на эту формулировку, Барон извлёк будто из самого воздуха свиток, перевязанный тёмной лентой, и положил его на стол.

— Держи. Свиток призыва демонов. Когда решишь, что пришло время поговорить с роднёй чуть ниже небесного уровня, пригодится.

Косэй смотрел на свиток так, будто тот был последней каплей абсурда в уже переполненной чаше.

— Ты сейчас серьёзно?

— Предельно.

Некоторое время они снова молчали. Потом Барон посмотрел куда-то мимо Косэя, словно прислушиваясь к чему-то далёкому и невидимому.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора. У меня ещё клиенты.

— Подожди, — резко сказал Косэй. — Это всё? Ты просто рассказываешь мне, что моя мать была эльфийкой, у меня есть сестра, отец когда-то любил, Сора ушёл в другой мир, а дядя стал демоном — и после этого уходишь?

Барон уже улыбался своей обычной, слишком широкой улыбкой.

— Я не после этого ухожу, — мягко поправил он. — Я после этого оставляю тебя думать. А это, поверь, куда мучительнее любого продолжения разговора.

И в следующую секунду он исчез.

Вместе с ним исчезли стол, стулья, чайник, чашки и всё то почти домашнее пространство, которое за несколько минут успело сложиться посреди лаборатории.

Косэй, не успев даже толком отреагировать, глухо рухнул вниз.

— Чёрт… — выдохнул он, ударившись копчиком о пол. — Всё-таки да.

Но на этот раз даже боль не смогла перебить того, что происходило внутри.

Он сидел на полу лаборатории, рядом со свитком, который всё ещё остался лежать на настоящей поверхности, и медленно понимал, что от прежнего представления о самом себе не осталось почти ничего устойчивого. Его кровь была не человеческой до конца. Мать — не миф и не чужая догадка, а реальная эльфийка из другого мира. Отец — не просто тиран, а человек, однажды умерший душой от любви и ожидания. У него была сестра. Сора ушёл в этот же мировой узел, но по другой линии времени. Александр оказался в аду. А значит, вся его жизнь, вся его семья, всё, что он привык считать просто трагедией одного рода, на самом деле было ветвями куда более древнего и огромного дерева, корни которого уходили в миры, о существовании которых он прежде даже не думал всерьёз.

За окном уже окончательно наступило утро.

Оазис просыпался. Где-то снаружи начинались шаги, голоса, рабочий день, жизнь. А Косэй всё ещё сидел на полу лаборатории, чувствуя, как под ним дрожит не пол — дрожит сама основа того, кем он считал себя всю жизнь.