Я ненавижу самоубийц.
Суицид — высшая форма человеческого эгоизма. Неважно, какие обстоятельства ведут тебя к петле, смерть — самое отвратительное из возможных решений.
Самоубийцы прибегают к бритве в двух случаях: когда хотят принести несчастье другим и когда желают облегчить собственные страдания. Даже если речь идёт о втором случае — суицид всё равно не является оправданным решением.
И здесь многие мне возразят: «Но что до особо отчаянных случаев? Например, инвалидность при рождении или приобретённая инвалидность? Или, скажем, экстренное положение: например, если некий человек перешёл дорогу якудза или же остался в крупном долгу перед сомнительной кредитной конторой и теперь вынужден скрываться от коллекторов? Или, положим, человек вынужден отдать себя в жертву, дабы сохранить чью-то жизнь — разве этот поступок нельзя, напротив, расценить благородством, нежели слабостью?».
Если абстрагироваться от рассуждений о правильности или неправильности такого решения, порой люди действительно находят этот выход из ситуации наиболее подходящим, приемлемым и даже неизбежным. Они считают, что иного пути нет. Некоторые из них считают, что покинуть мир таким образом намного лучше, нежели чем до самой смерти подвергаться страданиям. Страдания могут быть любого рода: начиная, от банального унижения человеческого достоинства до причинения психологического и физического вреда — последнее же в зависимости от степени тяжести вреда может оставить на теле человека шрамы, что также может добавить ложку дёгтя в бочку мёда. И пускай предпосылок для принятия негативных решений может быть большое множество, прежде всего суицид — это выбор. А предпосылки же зачастую являются следствием принятых ранее человеком решений.
Даже если мы будем говорить о суициде, как о самопожертвовании, я возражу: жизнь — самое ценное, что есть у человека, и она должна быть в приоритете при любых обстоятельствах. Если же обстоятельства требуют от тебя выбора между своей и чужой жизнью, в первую очередь ты должен стремиться к сохранению своей собственной. И пуская эта мысль находит во мне отторжение и порицание совестью, я всё равно считаю её наиболее правильной, поскольку она основана на естественном инстинкте самосохранения. Если человек будет придерживаться такой позиции, то он проживёт долгие годы, прежде чем отправиться в мир иной. Разумеется, от случайностей никто не застрахован, но человек по крайне мере может принять определённые меры во избежание кризисных ситуаций — таким образом, он всегда будет готов приспособиться к быстро меняющимся обстоятельствам и сможет избежать трагедии. Также следует упомянуть, что если бы человек заранее предугадывал будущие события, предвосхищал их и принимал соответствующие меры, то не только он, но и многие его близкие могли оказаться в безопасности или по крайней мере менее плачевном положении.
Ни врождённая, ни приобретённая инвалидность не является поводом для самоубийства. Вспомним множество людей, которые не только смогли приспособиться к новым реалиям, но ещё и добились выдающихся успехов, сидя в кресле, ходя с тростью, будучи слепыми или глухими, беспамятными или умалишёнными — и вряд ли кто-нибудь посмеет сказать, что они прожили неполноценную, бессмысленную жизнь. Человек всегда должен бороться за своё существование. Это естественный природный инстинкт. Ни одно живое существо не может по собственному произволу заканчивать своё существование ещё прежде, чем природа поставит предел, так почему человек должен?
То же можно сказать о любом примере экстренного положения — вспомним о человеке, бегающем от якудзы и коллекторов. Надеюсь, не нужно говорить, что прежде всего этому человеку следовало бы, как минимум, задуматься о том, чтобы не переходить дорогу якудза и не брать кредиты в сомнительных конторах с сомнительными процентами, однако многие люди не задумываются о последствиях своих решений.
В таком случае кризисное положение должно служить уроком, вот только порой урок бывает смертелен и его следовало бы избежать ещё тогда, когда о нём стало известно в теории.
Ладно, оставим этот вопрос в стороне и рассмотрим другой вариант, при котором человек не брал кредитов, но имеет задолженность своих родителей, или при котором он стал в немилость якудзе по чистой случайности — скажем, оказавшись не в том месте, не в то время (в чём тоже, пожалуй, можно обвинить только его в зависимости от ситуации). Вопреки такой видимости, данные случаи также нельзя однозначно назвать концом света. Как ни посмотри, эти ситуации не должны служить причиной для самоубийства, и нет такой причины, которая может оправдать или обосновать решение о самоубийстве. Кредит можно отдавать добросовестно, можно попытаться найти влиятельных лиц, которые бы оказали поддержку тем или иным образом, можно попытаться сбежать от ответственности или найти лазейки в системе, пускай это и будет до некоторой степени подло — и тем не менее, все эти решения стократ лучше, нежели чем самоубийство, разве нет? В равной степени можно найти аналогичные решения для разрешения неурядиц с якудзой, — даже побег будет более приемлемым выходом, нежели чем петля, пуля в висок или бритва в ванной.
Конечно же, разбирая те или иные ситуации, мы не имеем права не упомянуть о «благородном самопожертвовании» — самой остроконечной темой, при обсуждении которой я бы неминуемо нажил себе врагов. Лишь немногие люди приняли бы мою позицию и моё мнение, как одну из возможных миллионных точек зрений, которая также имеет место быть, как и их собственная. При затрагивании этого вопроса в первую очередь в мою голову лезут случаи с добросовестными взрослыми или детьми, которые вопреки смертельной опасности «прыгают на амбразуру», дабы спасти маленьких животных, детей, беременных женщин, стариков, инвалидов, да вообще любого представителя рода человеческого — примером этого, пожалуй, может служить часто повторяющиеся случаи трагедий на пешеходных переходах, в местах строительных работ, пожаров, аварийных зонах и так далее.
Нам подобные случаи самопожертвования прекрасно известны, и мы привыкли их характеризовать благородными, однако даже благородство должно быть результатам обоснованного, взвешенного, ответственного решения, иначе в противном случае — представим, как единственный кормилец семьи погиб в результате такого случая и оставил своих детей на растерзание судьбы — благородство моментально превращается в безрассудство. Разумеется, есть и другая сторона: люди, занимающиеся самопожертвованием не из благородных побуждений, а потому что пытаются таким образом положить на себе крест так, чтобы не чувствовать себя виноватым или бесполезным — невзирая на то, что их жизнь послужит благому делу, такой поступок также можно охарактеризовать самоубийством. Я ценю благородство, особенно ценю, когда оно исходит от того, кто очень ценит свою жизнь, однако если смотреть в обратную сторону — благородство смертника мне противно.
Даже если рассматривать каждый конкретный случай, суицид всё равно не будет являться лучшим выходом из ситуации, ибо прежде всего это вынужденное и последнее решение, о котором должен думать человек. И даже в этом последнем случае человек должен задумываться о последствиях такого решения. Кто бы мне что ни говорил, суицид невозможно обелить не при каких обстоятельствах. Тот, кто обеляет такой выбор — извините меня, инфантильный глупец не способный задуматься ни о ценности жизни, ни о тех вредоносных последствиях, которые этот выбор за собой несёт. Независимо от положения или предпосылок я не нахожу решение о суициде оправданным и обоснованным и даже презираю такой подход к решению проблемы — он безответственен во всех отношениях.
Мне нередко приходилось слышать высказывания в роде: «Как бы я хотел умереть», и я думаю, мне не нужно говорить о том, какое отвращение я испытываю к таким индивидам. Эти люди вообще понимают, какой смысл они вкладывают в свои слова? Они буквально говорят нам: «Я отказываюсь от самого ценного, что у меня есть в жизни». Это всё равно, что отказаться от матери или сестры. Бред полный. Если в мире есть книга под названием «Цена жизни», то я бы хотел, чтобы эти идиоты как можно скорее с нею ознакомились. Хотя, пожалуй, знакомства было бы мало, и следовало бы молиться о том, что они прочтут её прежде, чем мысли о самоубийстве посетят их бестолковую голову.
Одной из распространённых причин суицида является неумение ценить то, что имеешь. Ведь если есть хотя бы одна вещь, ради которой стоит жить, человек не опустит руки. Будь то посиделки с друзьями, семья, любимый человек, мороженое по выходным или даже поэзия — стимул жить может быть самый разный, но люди обязаны опираться на него, чтобы не сдаться окончательно. Все эти стимулы — факторы, на основе которых может образоваться антисуицидальный барьер. Тот, кто не заботится о существовании этих факторов заблаговременно, сам обрекает себя на погибель.
В таком случае смерть становится неизбежностью.
А также… безальтернативностью.
Предвосхищая тех, кто попытается обелить suicidium или voluntaria mors, упомяну то, о чём многие забывают — о той ответственности, которую на себя возлагает самоубийца. Хотя, право, смею предположить, что немногие представители этого предприятия задумываются о последствиях такого решения. Разумеется, в минуты своего отчаяния они забывают обо всём: о семье, которая будет скорбеть по их утрате, о друзьях, которые будут тосковать по их общению, о почитателях, которые ценили их талант и мастерство, о поклонниках, которые восхищались ими и испытывали к ним симпатию, о питомцах, которые потеряли их заботу, внимание и покровительство, о той работе, которая предоставила им возможность к заработку денег, о том учебном учреждении, которое предоставило им возможность к получению знаний. Верно, они забывают обо всем. Все те обязанности, ответственность, права и полномочия, которые были на них возложены.
Я уже молчу о социальном вреде такого решения — кто-то мог стать невольным свидетелем этого поступка, например, ребёнок, и это могло его серьёзно травмировать, или вспомним о работниках специальных служб — скорой помощи, полиции, морга, крематория, похоронного бюро и так далее, — всего одно решение, но оно принесёт неудобство очень многим (о тех, кому человеческая смерть может быть удобна, я решил всё же умолчать).
Убивая себя, готов ли человек взять на себя ответственность — взять её на себя в полном объёме? Я очень в этом сомневаюсь. И мне искренне жаль тех матерей, что проливают слёзы, стоя перед ванной, наполненной кровью; искренне жаль тех людей, что запечатлели в своём разуме картину, падающего с крыши человека, а также его мерзкие ошмётки; искренне жаль тех питомцев, вынужденных отправиться на улицу или в приют для животных; искренне жаль тех бабушек, что пережили инфаркт, вследствие осознания утраты; искренне жаль тех детей, что остались без родителей, и тех родителей, что остались без детей. Мне жаль. Мне правда жаль. Мне жаль их искренне всем сердцем. И от обратного — мне нисколечко не жаль всех тех, кто причиняет им страдания.
Если самоубийство не нож в сердце, то что это? Убивая себя, убивать других. Забирать у них частичку вас. Отказываться от ответственности, причиняемых состраданий, а порой и насильно причинять им боль, по причине собственной ненависти и неудовлетворённости. Пожалуй, это эгоизм…
Верно.
Суицид — простейший выход из ситуации — путь незыблемого эгоизма.
Именно поэтому и лишь поэтому я ненавижу самоубийц.
— Катагири-семпай, что ты об этом думаешь?
Я адресовал этот вопрос ученице второго года старшей школы Катагири Мику, которая с небольшим замешательством наблюдала за девушкой, перелезающей сетчатое ограждение крыши. От этой картины она выронила чипсы из рук.
Увы, и в этот раз удача мне не улыбнулась — я не увидел под вздымающейся от ветра юбкой женское исподнее. Впрочем, я вдоволь налюбовался её белыми, ажурными чулочками с поясом, что тоже дорого стоит.
Перепорхнув сетчатое ограждение, она ступила неокрепшими ногами на край крыши и покосилась вниз, после чего подняла взгляд на горизонт.
Теплясь в лучах весеннего, послеполуденного солнца и освежаясь морским бризом, она неподвижно смотрела в одну точку. Её форму представителя дисциплинарного комитета и короткие, белокурые волосы вздымали вверх лёгкие порывы ветра, не давая мне возможности в полной мере оценить её внешность. Озолочённая солнечным светом, девушка приковывала взгляд к своей незрелой фигуре и впускала в сознание наблюдателей не самые пристойные мысли.
Скорость, с которой она преодолела ограждение, заставила меня задуматься, как часто она повторяла эти действия. Что если она не в первый раз пытается решиться на прыжок?
— Я… даже не знаю, как это прокомментировать, — растерянно ответила Катагири и отвела взгляд, когда наши глаза встретились.
После того как я сокрушил Катагири, она стала вежливой и покладистой в общении. Не могу сказать, что мне это не нравится, даже напротив, временами это тешит моё эго, однако в то же время я не ощущаю той непринуждённости, что была прежде. Она словно бы возвела между нами невидимую стену.
Я никогда не критиковал её за это, потому что считал: она имеет полное право меня ненавидеть. Высвобождение негативных эмоций тесно связано с саморегуляцией, поэтому любой вид пассивной агрессии или способ дистанцироваться нельзя подводить под известные нам нравственные императивы. Люди по-разному справляются со стрессом и раздражением, так что этот способ ничем не хуже других. Важно беречь своё душевное равновесие, чтобы не сломаться.
И тем не менее, её неприязнь причиняет боль.
— Эй, малышка! Собралась прыгать? — окликнул я незнакомку, поднимаясь с места.
Девушка обернулась и взглянула на меня непроницаемо, но ничего не ответила. Её лицо совершенно не изменилось от непринуждённости моего вопроса.
«Как же она похожа на неё» — подумал я, стараясь сохранить с ней зрительный контакт.
— Господи, только не говори мне, что я действительно должен это делать.
Я почесал затылок.
«Я ненавижу самоубийц, и всю свою жизнь обещал себе, что больше никогда не буду с ними связываться» — это не было пустословием или преувеличением, я действительно презирал и ненавидел самоубийц, покуда нет ничего ужаснее и болезненнее их предательства.
Нож в сердце, который они прячут за спиной.
Меня охватывает гнев, когда я думаю о тех, кто проливает по ним слезы.
Я накрыл бенто крышкой и положил на пол, после чего спустился с водонапорной башни и подошёл к ограждению.
— Постой! Что ты задумал? — послышался взволнованный голос Катагири.
Я оглянулся через плечо. На её лице читалось напряжение и тревога. Это сильно расходилось с её привычным образом. После недавних событий Катагири прекратила скрывать свои истинные эмоции, как это было при нашей первой встречей. Всё реже на её лице можно было увидеть фальшивую улыбку, и тем чаще я слышал сарказм и колкости за ритуальной вежливостью. Наши отношения всё ещё были далеки от дружбы. Однако она стала вести себя со мной гораздо честнее.
— По-моему, ни что так не портит аппетит, как вид разбившейся в лепешку школьницы. Ещё и крышу закроют. Где нам потом делить минуты уединения?
Я пожал плечами.
— Просто наблюдай.
Она не ответила, только посмотрела на меня со смешанными эмоциями во взгляде.
Я тяжело вздохнул и сосредоточился на девушке, стоящей напротив меня. Нас разделяла только сетка рабица. Мы смотрели друг другу в глаза, совершенно позабыв об окружающем мире.
Сейчас всё зависит от моих дальнейших слов.
— Это хобби такое — убивать себя во время большой перемены? — решил съязвить я. — Специально, чтобы побольше людей стало свидетелями твоей смерти? Как мило.
На мгновение она округлила глаза, однако вслед за тем её удивление сменилось равнодушием. И тем не менее, я не собирался выбирать выражения.
Снова переживая боль, я подошёл ближе и вцепился в сетку.
— Знаешь, ты ведь была так решительна, когда перелезала через это ограждение. Даже проигнорировала наше присутствие. Однако в таком случае возникает резонный вопрос: почему ты всё ещё здесь? — я приблизился к ней лицом и криво ухмыльнулся. — Не потому ли, что ты всё ещё надеешься, что тебе придут на помощь? Начнут уговаривать, умолять, сочувствовать, поддерживать, вести беседу?
Я говорил вальяжно, растягивая слоги.
— Ты ведь и сама должна понимать, что это твой последний крик о помощи.
Она прищурилась.
Верно, я ненавидел самоубийц.
Однако в прошлом я дал себе торжественный обет, что больше не ступлю с дороги помощи и всепрощения, на которую мне указывает жизнь, а потому не имею права пройти мимо.
Мне неважно возненавидит она меня в процессе или пропитается симпатий. Я сделаю всё от меня зависящее для её спасения, а остальное оставлю на волю случая.
После случившегося и повторившегося эпизода в прошлом, я сильнее углубился в литературу и вскоре выяснил, что все самоубийства можно разделить на две условные категории: истинные и демонстративные. Как правило, демонстративный suicidium совершается в состоянии аффекта и является не столько попыткой лишить себя жизни, сколько «криком о помощи», попыткой обратить на себя и свои проблемы внимание окружающих. Эти действия также называют «демонстративной попыткой суицида». В противовес демонстративному, истинный suicidium — это хорошо спланированное мероприятие, цель которого — любой ценой лишить себя жизни вне зависимости от мнения и реакции родных, друзей и прочих.
Несмотря на то, что я был на сто процентов уверен, что это «демонстративная попытка суицида», вероятность трагичного исхода до конца исключать нельзя. Мне нужно лучше выбирать выражения.
«Ищи антисуицидальные факторы личности» — напомнил внутренний голос.
— Играешь в молчанку? — я пожал плечами. — Знаешь, мне совершенно без разницы, что с тобой будет. Но что насчёт тебя? Неужели не осталось никаких планов? Выучиться, поступить в университет. Найти нормальную работу, наконец.
Я скосил взгляд на её шею.
— Мечта ведь была, признай. Вон, на бюджет пробилась, отличница. А ведь дело это не простое: годы зубрежек, отказы от гулянок, бессонные ночи. И всё ради чего? Решила отбросить свои старания?
Её воротник огибала чёрная лента с креплением отличия. Она опустила взгляд на шею и тихо фыркнула. Сложно сказать, что кроется за этой реакцией, но по всей видимости она не придавала особого значения своим достижениям.
— Не пойми неправильно, я не пытаюсь тебя переубедить. Но ты ведь и сама об этом не думаешь? — о бессмысленности самоубийства. Ты этим ничего не исправишь. Не рассчитывай на перерождение в другом мире, мы с тобой не в низкобюджетном исекае.
Ноль реакции. Девушка только отвернулась и посмотрела вниз. На меня мгновенно напала тревога — сердце неприятно сжалось. Было очевидно, сейчас она решается: прыгать или нет. Я надеялся, что мои слова сломают маску апатии, однако до этого момента я ступал по тонкому льду.
«Может, я ошибаюсь, и это не демонстративная попытка суицида? Почему она продолжает меня игнорировать? Почему не требует оставить её в покое? » — семена страха дали корни. Меня пугала мысль, что она может осмелиться на прыжок.
Пока я оценивал свои шансы и терзался в сомнениях, девушка разомкнула пальцы и отпустила перила. Если бы ни ограждение, я бы ухватился за ткань её одежды и потянул назад.
Но что теперь?
Ещё секунда…
— Подумай о родных!
Я крикнул последнее, что пришло мне в голову.
Девушка крепче вцепилась в перила и подняла на меня более ясный взор. Если неправильно выразиться — трагедии не миновать. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить волнение.
— Знаешь, в чем главная странность любящей семьи? — я поднял глаза на небо и представил Юи, чтобы говорить как можно искренней. — В их чудовищном милосердии. Они не примут нашей смерти, не простят слабости и им физически больно видеть наше горе. Парадокс в том, что самые страшные раны мы наносим тем, кому не предпринимаем ничего во вред. Забавно, не правда ли? Теперь, когда я об этом думаю, самый верный способ уничтожить любимых — позволить им полюбить тебя достаточно сильно.
Я перевёл взгляд с неба на неё. Она смотрела в сторону, мимо меня — расфокусированным, обращённым внутрь себя взглядом. Уголок её губ едва заметно дрогнул и пополз вверх, складываясь в горькую усмешку. Она понимала меня без слов.
«Не паникуй, просто убедитесь, что вода впитывается» — посоветовал внутренний голос.
— Словом, ты уверена, что этой высоты хватит? Я слышал о многих случаях, когда люди выживали после падения с четвёртого и даже пятого этажа и оставались инвалидами. Представь остаток жизни: памперсы, утка под кроватью и мать, которая бросит работу, чтобы менять тебе судно. Вся твоя оставшаяся жизнь сожмется до размеров больничной палаты и кабинета психотерапевта. Больше никаких «навсегда». Как только ты выживешь, за тобой начнут следить круглосуточно. Выхода не останется совсем, — я взглянул на неё с иронией. — Не говоря о том, что это падение может быть очень болезненным.
Заключительные строки…
— На рай можешь даже не рассчитывать. Во всех традиционных авраамических религиях таких, как христианство, ислам, иудаизм, самоубийство считается тяжким грехом и всячески порицается. Впрочем, в буддизме и синтоизме нет единого мнения относительно этого. Смерть ради чести может стать путем к почитанию предками, тогда как бегство от жизненных трудностей расценивается духовно вредным, но не фатальным тупиком. Придется заново рождаться и проходить через те же испытания, пока не справишься с ними достойно. Или ты всерьёз думала, что можно каждый раз нажимать «Esc», когда игра становится слишком сложной?
Мне чужды мечты, узы семьи и дружбы, и я далёк от религии и веры в бога. И тем не менее я наговорил ей столько возвышенных, эмоциональных слов. Многие поспешат обвинить меня в лицемерии, однако здесь они неправы. Неискренность — это не обязательно обман. Чаще всего это интеллектуальная пластичность: никто не знает, останется ли то, что сегодня звучит фальшиво, таковым завтра. Убеждения имеют свойство меняться под давлением момента.
Сегодня вы любите, завтра ненавидите. Презираете, обожествляете. Цените, пренебрегаете.
Именно способность мыслить гибко позволяет нам выживать в условиях стремительно меняющейся реальности, где любая угроза жизни — собственной или чужой — становится одним из таких непредсказуемых факторов.
И если ради спасения чужой жизни нужно переступить через заповедь «не лжесвидетельствуй», я сделаю это без колебаний. Ибо дух милосердия выше буквы закона, а кровь человеческая весит больше, чем чистота моих речей.
Для того, чтобы моя ложь стала жизнеспособной, мне нужно было нащупать её антисуицидальный крючок: найти те слова, которые станут для неё веской причиной остаться в живых.
И здесь мы вновь обращаемся к литературе.
Внутренний барьер против разрушительных мыслей строится на антисуицидальных факторах личности. Это те самые точки опоры, которые обесценивают идею побега через смерть. Возможно, человека удерживает чувство ответственности — страх погрузить родных в бездну горя и вечного чувства вины. Часто срабатывает инстинктивная неуверенность: никто не может гарантировать безболезненность и успех такого шага, а перспектива физической муки пугает сама по себе. Важную роль играет и осознание финала — понимание того, что этот акт ничего не прекратит, кроме собственной жизни, оставив проблемы нерешенными. Иногда спасает творческая природа натуры: нереализованные замыслы, ненаписанные истории, несозданное искусство требуют своего продолжения здесь. Наконец, для некоторых людей добровольный уход противоречит внутреннему кодексу чести — он кажется символом поражения, признанием собственного бессилия перед лицом временных трудностей.
Пользуясь этим знанием, я вбивал клин за клином в трещину её решимости.
— У тебя скверный характер, ты в курсе? — она впервые заговорила, продолжая избегать зрительного контакта. Её взгляд был обращён к лазурному небу.
— Неужто соизволила ответить?
Она проигнорировала мой сарказм и поинтересовалась:
— Думаешь, тебе удастся меня остановить?
— Ставлю сто к одному. Мне нравится, когда ставки в мою пользу.
Она ничего не ответила, только с горечью усмехнулась.
— Мне известна твоя история.
— Ты не можешь…
Она бросила на меня пробный камень своего взгляда. Камень канул без всплеска. Я ответил ей зеркальным спокойствием человека, у которого все документы в полном порядке. Осознав тщетность попытки, девушка стала белой, как скатерть. Истинность моих слов была второстепенна. Главным оставалось само продолжение нашего разговора.
— Удиви меня, — она поправила свои вьющиеся, белокурые волосы и обернулась ко мне всем туловищем.
— В таком случае ты не против, если я сокращу дистанцию?
Её глаза расширились, когда я вцепился в сетку и начал перелезать ограждение. Стоило мне взобраться на пик, как у меня перехватило дыхание. Высота была настолько велика, что я не на шутку встревожился.
«Что, если мы соврёмся?» — внутренний голос нагнетал.
Страх парализовал мышцы, превратив тело в камень. Сердце пропустило удар и сжалось под рёбрами, а во рту вспыхнула пустыня. Я замер на краю, физически не в силах заставить себя перемахнуть на другую сторону. И сквозь эту ледяную пробку прорвалась отрезвляющая мысль: что, если я фатально просчитался? Что, если моя слепая уверенность в том, что она не прыгнет, была лишь гордыней? Эта ошибка могла стоить ей жизни.
Взгляд скользнул к земле, колени предательски дрогнули. От подошв до тротуара — всего ничего, чуть выше крыши белаза. Но эта смехотворная высота скручивала желудок узлом, потому что там, внизу, был лишь крошечный квадратик твердого камня посреди равнодушного океана газона.
Пока я мысленно прикидывал высоту школьного здания и иронизировал ситуацию, в дальнем конце асфальтовой дорожки неспешно прогуливались запоздалые одиночки, парочки и тесные компании. Никто из них даже не поднял головы. Отсюда они казались копошащимися насекомыми — ничтожными точками на расчерченном отрезке пути.
— Помощи ждать неоткуда…
Больше нельзя обманываться панорамой. Волевым усилием оттолкнувшись от края ограждения, я начал спуск. «Главное — делать вид, что так и задумано. Типичный вторник акрофоба» — мысленно пошутил я, надеясь, что видео моего полета соберет достаточно просмотров, чтобы оплатить собственные похороны.
Однако в последний момент нога предательски соскользнула с перил, и я в панике вцепился рукой в сетку ограждения, чудом удержавшись от падения.
— Господь всемогущий… Говорила мне мама — не стоит знакомиться с девушками на крышах высоток, — непринуждённо проговорил я.
Катагири и незнакомка превратились в бледные статуи. На их лицах ужас сплёлся с паникой так плотно, что черты заострились до неузнаваемости. Они смотрели на меня как на мертвеца, заранее примеряя траур. И я бы на их месте отреагировал точно так же.
— Ты совсем рехнулся?! Ещё пара секунд, и мы бы собирали тебя по частям! — не на шутку завелась незнакомка. Её голос дрожал от пережитого ужаса, хотя она пыталась звучать зло.
— Ты предаёшь этому слишком много значения. Я уже давно чувствую себя мертвецом. Единственное, чего мне не хватает для полного образа — это бирки на большом пальце.
Моя мимика атрофировалась много лет назад. Лицо стало гладкой поверхностью, на которой больше ничего не читается. Дефекты характера вошли в резонанс с уродством глаз. Поддавшись среде и собственным слабостям, я позволил похоти, цинизму и хамству вытеснить всё человеческое. И только цветы сострадания прорастают на этом выжженном поле.
— Ты ведь уже всё поняла, да? Что мы с тобой похожи, — перебил я сам себя, не дав ей вставить ни слова. — Хотя нет, неправильно выразился. Мы не одинаковые. Но наши глаза… они похожи. И мы оба знаем причину.
Верно.
Нас выбросило на одни и те же скалы. Теперь мы лежим на такой глубине, куда не доходит свет солнца. Поэтому то, что на поверхности называют надеждой, здесь оставляет только слабый оттиск.
Пройдя через врата предательства, мы вернулись сломленными.
— Внимание! Коронный номер!
— Стоп, что?.. Успокойся! — на её ледяном личике показалась тень тревоги. — Стой, кому говорят!
Пошатываясь для пущего драматизма, я взобрался на перила и двинулся в направлении девушки.
Теплый майский ветер бил в лицо, оглушая низким гулом в барабанных перепонках и заставляя веки мелко дрожать, пока я пытался удержать равновесие на пяти сантиметрах ржавой стали. Преодолев необходимое расстояние, я спустился на край крыши и заметил, как две девушки вздрогнули так, словно увидели привидение.
— Да ты чокнутый!
— Вы мне льстите.
— Это не комплимент! Слушай, я серьёзно. Тебе нужно голову проверить, пока дров не наломал, — она едко фыркнула, но усмешка мгновенно стекла с лица, словно смытая холодной водой. — Такой разговор… нет, даже просто способ помочь мне… всё это ничего не изменит.
— Ты была так решительно настроена прыгать, куда подевались твоя мотивация? — я усмехнулся. — Ладно, неважно. Давай лучше расскажу анекдот?
Девушка посмотрела на меня глазами полными растерянности; такое же смятение читалось и во взгляде Катагири. Как бы то ни было, они оба молчали не в силах вымолвить ни слова.
— Значит слушай, — я сел на перила и хлопнул в ладоши. — Женщина решила покончить жизнь самоубийством. Она стоит на краю обрыва, собирается прыгнуть. Подходит бомж и говорит: «Вы же все равно хотите покончить жизнь самоубийством, — может, сексом займемся?». «Отвали, бомж грязный!» — отвечаете она. «Ну ладно, ладно… Внизу подожду».
— …
— …
Выражение их лиц было сложно описать словами. Если существует шкала вселенского шока, сегодня я официально пробил дно и установил абсолютный мировой рекорд.
Я думал, что они так и продолжат молчать в отвращении, однако…
— Пф, — незнакомка прыснула со смеху, вытирая выступившие на глазах слёзы: — Боже, что за бред, ах-ха-ха! Как можно рассказывать анекдот с такой интонацией? Я ничего в жизни хуже не слышала.
Она заливалась смехом после каждой фразы. Уже через минуту я почувствовал, как горят уши — жесточайший провал становился всё очевиднее. Пока она смахивала слезинки, я в полном смущении теребил пряжку ремня.
— Так паршиво рассказывать анекдоты… Ты точно ненормальный.
Её губы дрогнули в улыбке.
— Как тебя зовут?
— Такеши Юто, — я слегка склонил голову. — Психолог по диплому, стендапер по выходным и профессиональный дурак по жизни. Очень приятно…
— Наканиши Миюки. Моё имя Наканиши Миюки, — подсказала она и почему-то отвернулась. — Знаешь, я была уверена, что все парни — просто животные, но теперь… говоря с тобой, мне начинает казаться, что я была неправа. Однако…
Я прищурился, всматриваясь в черты её лица.
— Что бы ты ни сказал… это уже ничего не изменит. Ты не сможешь мне помочь, как бы ни старался. Я уже потеряна. Мне просто хочется исчезнуть… забыться вечным сном… потеряться…
На её глаза навернулись слёзы.
— Советчики всегда знают, как надо. Мол, сдаться проще всего. Что это удел слабых. А подняться дано лишь избранным… — она говорила почти шепотом, словно слова требовали физических усилий. — Им хорошо разглагольствовать, сидя в тепле. Они не знают, что такое просыпаться и чувствовать себя покойником. Когда утром ты завариваешь чай, а вечером смотришь на люстру и взвешиваешь шансы. Все они ничего не понимают!
Она вытирала веки, но плач не прекращался.
Это была истерика, вызванная отчаянием.
Единственное, что я мог сделать в своём качестве — терпеливо слушать.
— У родителей своих забот полон рот. Я просто не могу взвалить на них ещё и свои страхи. Нет, дело не в недоверии или нехватке времени… Я боюсь стать той самой соломинкой, которая переломит спину верблюду. Зачем им мои проблемы?
Каждое слово давалось ей через всхлип. Считается, что плач лечит — вскрывает нарывы души. Вот только далеко не всякий способен добровольно разрезать себе кожу, чтобы гной вытек наружу.
— И друзьям… им тоже не открыться. Такая правда их оттолкнёт. Все они только брезгливо поморщатся, начнут жалеть так, что захочется провалиться сквозь землю, или того хуже… будут плести сплетни за моей спиной. Я боюсь этого всей душой! — она вцепилась рукой в грудь и закусила губы. По её щеке скатилась одинокая слеза.
Если я правильно понял, семья и друзья не остановят её от этого шага.
И вместе с этим выводом пришёл другой:
«Если секрет Наканиши Миюки станет публичным, от её самоуважения не останется и следа»
Другим словами, эта тайна может разрушить её репутацию.
— Как же это мерзко… до тошноты противно. Когда ты — беспомощная кукла. Просить о помощи страшно, а делать то, что велят, — невыносимо. Блядь, меня просто выворачивает от этого! Стоит подумать, и я… — её пальцы с такой силой вцепились в волосы, словно она пыталась сорвать скальп.
Делать то, что велят… так?
Вместо того, чтобы остановить Наканиши физическим контактом, я остановил её словами.
— Наканиши, я ведь сказал тебе это недавно.
Девушка замерла и взглянула на меня.
— Я знаю, что с тобой произошло.
Причина, по которой ни один фактор не сдерживает её от самоубийства; причина, по которой она носит столь легкомысленные и вульгарные вещи; причина, по которой не может довериться близким людям; и наконец, причина, по которой она назвала себя «беспомощной куклой».
Думаю, теперь я догадался.
— Тебя ведь шантажируют, я прав?
Её глаза округлились до размеров блюдец — она лишь на мгновение застыла, хлопнув ресницами. По этой короткой заминке я понял, что попал в яблочко.
— Откуда ты…
— Вопрос лишь в том, как далеко они зашли, — перебил я, не давая ей опомниться. — И как далеко зашла ты сама. Учитывая то, что ты не доверяешь друзьями и боишься открыться родным, твой секрет должен быть по-настоящему страшным.
Она находилась на грани, но я продолжал:
— Ты держалась до последнего, Наканиши. Но сегодня утром поняла, что ещё один шаг — и пути назад не будет. «Я теряю себя» — твои слова. И этот процесс тебя пугает.
Я приблизился к ней — девушка попыталась отстраниться и отвернуться, но я не позволил ей отвести взгляд. Я схватил её за скулы
— Но ты боишься и того, что если остановишься, то всё вскроется, и ты не сможешь продолжать своё привычное существование в стенах этой школы и собственного дома.
Сейчас я озвучу мысли, которые давно тлеют в самых тёмных закоулках её разума. Они истлевают там уже целую вечность.
— Получается замкнутый круг, выход из которого только смерть. Спрашивается: как не потерять себя и привычные будни? Ведь что ни делай, ни то, ни другое сохранить не получится. Ты в отчаянии, и это было лишь вопросом времени, когда ты опустишь руки. Пришлось решаться: оставаться послушной куклой до конца или покончить жизнь самоубийством?
— …
— Ты гордая, а потому выбрала смерть.
Я находился на расстоянии десяти сантиметров от её лица. Весь мир сузился до золотистого ободка вокруг её зрачков и медленного, гипнотического движения её грудной клетки.
— Вот только, какими бы выводами ты ни руководствовалась… Выход есть всегда, — сказав это, я отстранился.
Девушка погрузилась в раздумья и опустила взгляд.
Как насчёт такого?
— Если умирать в одиночестве тошно, почему бы не умереть вместе?
Я протянул ей руку.
— А?..
После чего вцепился в её запястье и потянул на себя.
И когда начало казаться, что падение неминуемо…
— Ты чёртов кретин, я тебя ненавижу!.. Я, конечно, успела понять, что ты безумен, но не знала, что настолько!.. Нгх… Какой же ты тяжёлый…
— Я полагал, что мы думаем об одном и том же.
Наканиши вцепилась в перила и уберегла нас от падения.
Я выпрямил руку, дабы увеличить вес собственного тела.
— Ублюдок, схватись уже за перила! Я не собираюсь здесь умирать… Хнг… — надрывалась она, чувствуя, как моё запястье выскальзывает из её руки. Наканиши упиралась ногами, пытаясь удержать мой вес, но её неумолимо тащило к краю.
— Тебе не кажется, что ты сама себе противоречишь, — усмехнулся я, после чего на моём лице появилась зловещая улыбка. — В таком случае почему бы тебе меня не отпустить?
— Прекрати… шутить… Ты просто меня проверял! — процедила она сквозь стиснутые зубы.
— Да, ты права. Пора прекратить этот спектакль.
Ответив таким образом, я с лёгкостью подтянулся к Наканиши.
— Что?.. Но как?
— Ремень.
Я показал пальцем на перила, к которым одним концом был привязан мой ремень; вторым концом тот был привязан к моему запястью. Всё это с самого начала было лишь игрой.
— Мне сейчас так хочется тебя ударить.
На её лице мелькнуло жуткое выражение, и я невольно поёжился. Мне лучше больше не играть с огнём… Но следом оно вновь стало безмятежным, тронув губы лёгкой улыбкой.
— Только оказавшись на краю пропасти, осознаёшь ценность каждого вздоха.
Здесь я мысленно обращаюсь к воспоминаниям четырёхлетней давности, когда я стоял на перилах путепровода и взирал на мутный канал. В тот день я был на волосок от смерти и только чудом доплыл до берега.
Некоторые истины открываются только тогда, когда смерть дышит тебе в затылок.
Она фыркнула.
— Наверное…
Я поскрёб ямочку на щеке, мучительно подыскивая продолжение фразы, но в конечном итоге отказался от этой затеи.
Когда мы взобрались на школьное заграждение и с целью отдыха сели на загнутый внутрь край, Наканиши сказала:
— В любом случае… спасибо тебе, Такеши-кун. Мне действительно полегчало после нашего разговора. Однако…
— Однако это не решает твоих проблем.
Она кивнула.
— Ты понимаешь меня с полуслова, — Наканиши водила пальцем по звеньям сетки. — Всё именно так, как ты и сказал. Я без понятия, что делать дальше.
Плечи Наканиши безвольно опустились, копируя позу сломленного человека, но это было обманчивое впечатление. Её сознание работало на пределе, лихорадочно ища выход из тупика. В этой мнимой слабости крылась холодная решимость.
— Такеши-кун, полагаться на других… это нормально?
— Конечно, ведь люди не всесильны. Нам приходится полагаться друг на друга, чтобы выжить. Сегодня я подставил плечо, завтра — ты мне. Так мы и держимся на плаву в этом непростом мире.
Я замолчал, давая словам осесть в воздухе.
— Тогда можно мне положиться на тебя?
И этот ответ выкопал мне могилу.
Подловила.
— Если не найду решение прямо сейчас — завтра или послезавтра… я просто сломаюсь, — выдохнула она, обхватив колени руками.
Ранняя идентификация и соответствующая терапия психического расстройства — важная часть стратегии профилактики. Основным критерием профилактики самоубийств является формирование антисуицидальных факторов личности, которые впоследствии препятствуют развитию суицидальной идеации и реализации суицидальных действий.
«Но мы же уже выяснили, что большинство антисуицидальных факторов личности Наканиши Миюки либо слишком слабы, либо и вовсе отсутствуют. Ты ведь понимаешь, что она действительно может наложить на себя руки?»
В момент моих колебаний прозвучал голос…
«Ты хороший ребёнок, Такеши-кун»
…
[ ПОМОЧЬ ]
[ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ ]
…
Как показывает практика, стремление умереть и чувство безнадёжности возникают в связи с неразрешёнными жизненными проблемами. В этих случаях когнитивно-поведенческая терапия рекомендует научить человека, во-первых, находить иные способы решения проблемы, помимо суицида, и во-вторых, отвлекаться от мыслей о самоубийстве, применяя те или иные техники отвлечения внимания.
Вопреки такой видимости, люди с суицидальными наклонностями часто преувеличивают степень тяжести проблемы и порой самые заурядные проблемы воспринимают как неразрешимые. Уверен, если мы всё обсудим, то сможем найти выход из ситуации.
Сейчас мне удалось её отвлечь, однако уже завтра она вновь останется наедине со своими мыслями, и чувство безнадёжности подтолкнет её к черте.
Я её не спас.
Единственное, что я могу сделать в своём качестве, так это помочь разрешить её проблемы.
— Я не занимаюсь благотворительностью. Считай это кредитом под грабительский процент. Я вытаскиваю тебя сейчас, а взамен ты возвращаешь мне долг в будущем.
«Связи в дисциплинарном комитете могут быть полезными» — напомнил внутренний голос.
— Ты правда… мне поможешь? Правда-правда?!
— Я не буду повторять дважды.
— Спасибо!
Она заключила меня в крепкие объятия.
— Осторожно, блин! Мы чуть не упали!
Верно, я ненавидел самоубийц.
Но было ли это истинным отторжением?
Я задавался этим вопросом, пока ощущал лёгкую влажность на плече — то были слезы Наканиши.
Исповедуясь самому себе, я признаю подмену понятий. Меня обманул размах греха. Ненависть к самоубийцам служила лишь ладаном, перебивающим запах тлена. На самом деле я ненавидел прецедент. Конкретную петлю на конкретной шее. День, когда чужая смерть стала моим приговором.