Усталый, словно вышедший из адского трудового мрака, испачканный палец с неким тягостным, машинальным движением прошёлся по старому советскому выключателю, что был заляпан и имел липкую текстуру жёлтого цвета, чья уродливость давно пришла на замену белоснежной неуклюжести благодаря времени. Тусклые лучи лампы, что едва продолжали одаривать светом, озарили лучом тёплого, но такого мёртвого света тесную, как кладовка, одинокую однушку, чей ремонт был выполнен последний раз до развала Союза. Антон, словно утомлённый мертвец, наклонился и дрожащими пальцами снял тяжёлые ботинки, за день набившиеся строительным песком и россыпью мелкого щебня, больно врезавшегося в стопы при каждом шаге. Он с раздражённой небрежностью отшвырнул их в тёмный угол прихожей, после чего торопливыми и громкими шагами, что, кстати говоря, было довольно привычно ему, направился в ванную.
Обстановка там была ещё более печальной, и, кажется, это место в этой гниющей, захудалой квартирке было самым противным не только из-за скверного запаха ржавых труб и аммиака, который там стоял несколько лет. Но и кисло-зелёные тона настенных плит за длительный период жизни тут у Антона уже вызывали мерзкое чувство рвоты, а грязная старая раковина, что уже почти обросла гнилой плесенью, казалась Антону вырванной из давно мёртвой и ушедшей эпохи — эпохи, в которую он не должен жить, не должен был повидать, не должен был прочувствовать.
Недолго посидев в тёплой ванне, где вода медленно согревала его холодное тело и такую же холодную душу, Антон ощутил, как она смывает не только въевшуюся за день грязь, но и часть внутренних переживаний, накопившихся за долгий, цикличный — как ему казалось — день. Тепло обволакивало, растворяло напряжение, и вместе с мутной водой в слив уходила тупая тяжесть, скопившаяся где-то глубоко внутри.
После недолгой ванной процедуры, в которой возникли регулярно долгие вопросы не столько к величественно непостижимому богу и бесконечно пустой вселенной, а столько к себе — несостоявшейся личности, что не смогла никому ни доказать, ни показать, абсолютный пустозвон, кого пинком под зад выгнали, отчислив из университета, захлопнув перед ним все двери к адекватной, как ему казалось, жизни. С этими мыслями он достаточно крепко сжал своей тяжёлой рукой эмалированный чайник, чей рисунок нежных тюльпанов давно облез под тяжестью времени.
Антон словно на мгновение остановился. Будто сердце, которое так долго и яростно гнало кровь по телу, вдруг сделало лишний, последний удар — и заставило его замереть.
Странное состояние: разум захлестнул поток бесконечных мыслей, которые невозможно остановить. Они накатывали одна за другой, спутывались, давили, и в этом хаосе возникало нечто похожее на транс. Он не обрывался резко — напротив, медленно и плавно сходил на нет, словно поезд, медленно сбивавший ход.
И именно это особенно пугало — контраст. Потому что появлялось это состояние всегда одинаково, так зловеще внезапно: грубо, как пуля, врывающаяся прямо в сознание.
Вернувшись в реальность, Антон залил кипятком бич-пакет, но рука резко дрогнула, и лавовый поток кипятка безжалостно распластался по тыльной стороне ладони, мгновенно содрав иллюзию контроля над телом. Кожа вспухла почти сразу, налившись болезненным багрово-белым цветом, будто живое мясо пыталось вырваться наружу. Мелкие пузыри, прозрачные и отвратительно живые, начали медленно проступать, а жгучая боль была не острой — нет, она была тягучей, вязкой, словно расплавленный свинец, медленно проникающий под кожу. Казалось, время на секунду исказилось: боль не вспыхнула — она развернулась, заняла всё пространство сознания, выжигая мысли и оставляя лишь тупое, первобытное желание вырвать руку из собственного тела. Стиснув зубы, Антон чуть ли не выкрикнул все грешные слова, маты, о которых он знал. Но почему-то в сознание ворвался резкий поток холодного, как куб льда, безразличия.
Перевязав руку бинтом, что казался старше него самого, Антон без особых тягучих и липких мыслей, что навещали его в последнее время, плюхнулся на каштаново-зелёный, запачканный диван напротив квадратного, похожего на массивную чёрную пластмассовую коробку телевизора. Не задерживаясь ни на одном канале дольше нескольких секунд, он механически щёлкал пультом, тщетно пытаясь найти хоть что-то, способное хоть немного скрасить день. Не обнаружив ничего подходящего, он вновь вернулся на первый канал, где уже вовсю шёл выпуск свежих новостей.
«Едва мировое сообщество начало оправляться от инцидента в Вашингтоне, связанного с воздействием сущности смысла ожидания, в результате которого пострадавшие утратили индивидуальное сознание, появились сообщения о новом витке угроз. По данным источников, заключение контрактов ультраправых националистических групп с сущностями, воплощающими смысл абсолютного расизма, спровоцировало рост организованного насилия в Санкт-Петербурге и Ленинградской области. Всемирная организация по защите разума сообщила, что российские и постсоветские подразделения уже направили специализированные оперативные группы для нейтрализации выявленных абсолютов».
Устав глотать очередную порцию новостей, похожих друг на друга, как выцветшие листовки на гнилых деревянных столбах, Антон дёрнул пульт. Каналы сменялись рывками, без смысла и интереса: обрывки фраз, лица дикторов, бегущие строки — «Беслан», «Что ждать от приближающегося 2005-го» — всё сливалось в мутную, давящую кашу. И вдруг — резкий контраст: почти нагло живая и яркая, как утренний летний день, презентация какой-то игры — Half-Life 2. Картинка казалась пугающе реальной, почти осязаемой, и в груди у Антона на мгновение шевельнулось давно забытое, почти детское желание — сесть, погрузиться, исчезнуть хотя бы там. Он машинально полез в кошелёк, будто рассчитывая на чудо, на случайную горсть купюр, возникших вопреки всем законам его существования. Но реальность резко обрушилась — быстро и тяжело, как удар наковальни по черепу. Антон отвернулся обратно к телевизору, где уже разливался очередной говорливый популист, с важным видом обещавший поднять Россию, вытащить её, возродить — и зал, как по команде, хлопал, улыбался, верил. Антон криво усмехнулся.