Отец сказал, что я обязательно услышу треск. Так ведёт себя родовое пламя, когда узнаёт своих: оно будто вздрагивает, тянется вверх и на секунду становится живым, как собака, узнавшая хозяина.
Я весь месяц до своего седьмого дня рождения только об этом и думала. Даже перед зеркалом стояла и тренировалась не моргать, чтобы точно не пропустить тот самый момент.
Пламя горело в очаге нашего дома столько, сколько в семье себя помнили. По семейной легенде, первый Волфе когда-то просто зачерпнул огонь голой рукой и не обжёгся. Не знаю, правда это или нет. В нашей семье любили хорошие истории, особенно если их нельзя было проверить.
У моего брата Эйдена проверка была четырьмя годами раньше. Я тогда была ещё совсем мелкой, но до сих пор помню, как он потом ходил гордый, будто ему лично выдали корону. А на балке над очагом осталась тёмная подпалина. Дядя Освин после третьей кружки эля утверждал, что это то ли корона, то ли утка. Он и трезвым-то был спорным источником, а уж после эля — тем более.
Я смотрела на эту отметину так часто, что могла бы нарисовать её с закрытыми глазами.
В день проверки меня нарядили в единственное платье, которое не жалко было бы испортить. На всякий случай. Вдруг пламя рванёт слишком сильно, как у Эйдена.
Вся семья собралась вокруг очага: отец стоял прямой, как палка, и смотрел так, будто уже заранее знал, чем всё закончится; мать сжимала мою руку крепче, чем было нужно; дядья приехали из соседнего города специально к этому дню и уже, кажется, мысленно доставали подарки.
— Ну, — сказал отец. — Иди.
Я подошла к огню так близко, как мне разрешили, зажмурилась изо всех сил и про себя попросила его: давай. Ну хоть разок.
Пламя не шевельнулось.
Я открыла один глаз. Потом второй. Огонь горел ровно, спокойно, скучно. Как будто это был просто обычный очаг, а не сердце нашего дома.
— Может, я слишком далеко стою, — сказала я и шагнула ближе.
Мать тут же дёрнула меня за платье.
— Кейт, — сказал отец.
Всего одно слово. Но в нём сразу было всё: и то, что я веду себя глупо, и то, что дальше ждать уже нечего.
Мать вывернулась первой. Рассмеялась чуть громче, чем надо, и сказала, что пламя, наверное, устало после утренней готовки, что попробуем завтра. Назавтра оно тоже не отозвалось. Потом ещё раз. И ещё.
Через неделю об этом уже почти не говорили вслух.
На четвёртый раз отец просто не пришёл.
В ту же ночь Эйден пробрался ко мне в комнату с огарком свечи. Сказал, что сам научит меня тому фокусу, которым на семейных ужинах зажигают свечи щелчком пальцев. По его словам, может, дело было не во мне, а в том, что взрослые слишком сильно давят.
У меня не получилось.
У Эйдена дрожали руки, когда он в третий раз показывал, как именно щёлкать. Я видела, что он учит меня не потому, что верит в успех, а потому что сам отчаянно хотел во что-то поверить.
Когда свеча так и не зажглась на мой десятый щелчок, брат сел рядом со мной на пол и долго молчал.
Потом сказал:
— Ты всё равно моя сестра.
Мне тогда было семь, и я не поняла, зачем вообще это уточнять. Как будто когда-то мог быть другой ответ.
Теперь понимаю.
Через шесть лет, на именинах дяди Освина, все за столом по очереди зажигали свечи щелчком пальцев. Тот самый фокус Эйден так и не бросил пытаться мне показать, хотя уже давно было ясно, что толку не будет. Но он упрямо продолжал, будто если повторить достаточно раз, что-то всё-таки изменится.
Когда очередь дошла до меня, за столом на секунду стало тихо. Та самая неловкая пауза, к которой я уже привыкла за эти годы.
Потом дядя Освин сам щёлкнул пальцами за меня, будто просто стряхнул крошку со стола.
— Кейт, ты почти не тронула оленину, — сказала мать, явно радуясь, что тема сменилась.
Я как раз доедала третью порцию и не сразу поняла, что она имеет в виду тарелку соседа, а не мою. Моя была уже пустая.
— Ты в последнее время ешь за двоих, — с усмешкой сказал дядя Освин. — Глядишь, и Эйдена перерастёшь.
Я не переросла. Ни тогда, ни потом. Но есть я правда стала как-то слишком много. Будто внутри появилась дыра, которую еда не могла закрыть. Тогда я списывала это на то, что просто расту.
Отец посмотрел на меня через стол тем самым долгим взглядом, которым обычно смотрят на вещь, которую уже не знают, стоит ли чинить.
— У нашей Кейт аппетит волчий, — сказал он наконец.
В его голосе не было ни тепла, ни злости. Просто ещё одна галочка в списке того, что во мне не так.
Волфе. Волчий.
Даже тогда я подумала, что фамилия хотя бы раз не врёт.
К четырнадцати я перестала считать месяцы между попытками. Отец уже давно ничего не предлагал. Мать тоже перестала настаивать. В доме по этому поводу установилась та самая вежливая тишина, которая иногда хуже любых прямых слов.
Меня кормили, одевали, звали к столу.
Просто больше ни о чём не спрашивали.
Ни о снах.
Ни о друзьях.
Ни о том, что я чувствую.
Быть мебелью, как оказалось, не так уж ужасно, если сравнивать с тем, чтобы каждый день заново быть чьим-то разочарованием.
Отец вызвал меня в кабинет вечером после моего четырнадцатого дня рождения. Туда меня звали за всю жизнь, наверное, раза три.
Он не поднял глаз от бумаг, пока говорил, будто даже на это не хотел тратить лишнего внимания.
— Я долго думал, как сказать это помягче, — начал он.
Потом отложил бумагу и продолжил уже без лишних попыток:
— Не получилось. Тебе четырнадцать. Дара нет. И, похоже, уже не будет. Каждый следующий год в этом доме будет только тяжелее для тебя. Не для нас — мы, поверь, уже привыкли. Так что лучше сейчас. Пока ты ещё молода и можешь найти место, где от тебя не будут ждать того, чего ты дать не можешь.
Он сказал это таким ровным тоном, будто правда считал, что делает мне одолжение.
— Это не наказание, — добавил он, заметив выражение моего лица. — Это честность. Ты бы предпочла, чтобы я и дальше врал?
Я не нашлась, что ответить.
Если честно, не нашлась и потом — годы спустя, когда вспоминала этот разговор и снова злилась на него.
Мать не вышла проститься. Сказала, что у неё болит голова, и заперлась у себя.
Я не знала, настоящая это была головная боль или нет. Тогда мне уже было всё равно.
Эйден зашёл, пока я собирала вещи. Постоял в дверях, как человек, который очень хочет что-то сказать, но не знает что. В конце концов сунул мне в руки мешочек с медяками.
— Держи.
Не подарок. Скорее то, чем откупаются от неловкости.
— Спасибо, что хоть раз попытался меня научить, — сказала я, затягивая котомку. — Со свечкой. Тогда.
Эйден дёрнул плечом.
— Не сработало же.
— Не сработало, — согласилась я. — Но ты пытался. Больше, чем остальные за все эти годы.
Он не ответил.
Я не стала ждать, пока найдёт, что сказать.
За воротами Хольмвика я не заплакала. Не потому что была сильной. Просто к четырнадцати уже поняла: слёзы чаще достаются тем, кто их меньше всего заслужил.
Впереди был Ривенгард — портовый город, где, как я слышала, всегда нужны чужие руки. А ещё там никто не знал меня заранее. Никто не ждал от меня чуда. И никто не собирался разочаровываться во мне ещё до знакомства.
Живот снова заурчал.
Я сунула руку в карман и пересчитала медяки. Тридцать четыре.
— До Ривенгарда далеко? — спросила я у старика, который как раз запрягал телегу.
Он поднял на меня глаза, быстро оглядел с головы до ног и пожал плечами.
— Пешком? Дня Шесть. Если ноги хорошие.
— А если с вами?
Старик усмехнулся.
— Смотря сколько заплатишь.
— А сколько надо?
Он почесал затылок, будто всерьёз задумался, хотя, скорее всего, цену придумал ещё до моего вопроса.
— Тринадцать медяков.
— Грабёж.
— Тогда иди пешком.
Я посмотрела на дорогу. Потом снова на телегу.
— Ладно.
Он протянул ладонь.
— Рон.
— Кейт.
— Рон Скупой, — добавил он с таким спокойствием, будто представлялся этим именем каждый день.
Я невольно хмыкнула.
— Это фамилия?
— Нет. Репутация.
Он сгреб монеты в карман быстрее, чем я успела пересчитать, не обсчитали ли меня.
— Двадцать один осталось, — сказал он. — Совет на будущее: деньги пересчитывай до того, как отдашь. Мир добрым людям не слишком рад.
— Учту.
Телега тронулась.
Рон оказался не самым разговорчивым человеком на свете, но молчать тоже не любил. За два с половиной дня дороги я узнала, сколько стоит хорошая лошадь, почему не стоит покупать сыр у торговцев с юга, как один купец пытался продать ему обычный булыжник под видом драконьего яйца и почему, если в дороге предлагают сыграть в кости, лучше сразу отказаться.
— Запомни, — сказал он вечером у костра, помешивая похлёбку. — Если человек начинает разговор со слов: «Я вообще-то честный», — можешь сразу проверять, на месте ли кошелёк.
— А если так говорит женщина?
— Тогда проверяй ещё и сапоги.
Я впервые за долгое время рассмеялась.
На третий день впереди показался Ривенгард.
Город чувствовался ещё до того, как стал виден. Сначала ветер принёс запах рыбы. Потом — смолы. А следом запах денег, который невозможно объяснить, но легко узнать, если хоть раз бывал в большом порту.
Ривенгард пах рыбой, смолой и деньгами.
Именно в таком порядке, если верить носу, а не кошелькам.
Я пришла сюда с мешочком медяков от Эйдена и с историей, которую придумала по дороге: сирота, ищет работу, лишних вопросов не задаёт. Правда была скучнее, так что я без сожалений оставила себе выдумку.
Работу нашла на третий день — в таверне «Ржавый Якорь» у самых доков. Туда моряки забегали пропить жалованье быстрее, чем успевали его получить. Хозяйка, Марта, женщина с руками кузнеца и взглядом человека, который видел в порту всё, что только можно, посмотрела на меня разок и спросила:
— Четыре кружки утащишь и не расплещешь?
— Утащу, — сказала я.
На тот момент это было враньём. Ко второй неделе уже почти перестало им быть.
Работа была простая: разносить эль, убирать со столов и улыбаться ровно настолько, чтобы чаевые падали чаще, чем оплеухи. С последним пришлось разбираться почти сразу. Некоторые посетители считали, что вместе с кружкой покупают ещё и право смотреть на меня слишком долго. Или трогать там, где не надо.
Я научилась уходить раньше, чем у них появлялась смелость сделать что-то хуже слов.
Марта в такие моменты обычно оказывалась очень занята на другом конце зала.
Я не злилась на неё слишком сильно. Таверна есть таверна. Если ты берёшь на работу девчонку без вопросов, а потом выясняется, что она не та, за кого себя выдала, это ещё можно понять. А вот терять завсегдатаев из-за судомойки никто не станет.
По ночам, когда зал пустел и я оставалась одна домывать полы, я разговаривала с темнотой.
Не с богами. Боги, судя по всему, были заняты делами поважнее, чем судьба одной голодной девчонки без дара.
Я просто говорила в пустоту. Иногда почти шёпотом, иногда беззвучно, только губами.
Если тебя не смущает, что во мне нет ни капли дара, который полагался моей семье, забери взамен что угодно. Только дай мне способ постоять за себя.
Ответа не было.
Ни через неделю.
Ни через месяц.
Ничего.
Я не верила, что кто-то меня слушает. Но молчать в темноту всё равно было легче, чем молчать совсем.
Той ночью шёл дождь. Марта впервые ушла домой раньше меня и оставила дверь на мне.
В зале сидели трое завсегдатаев. Сначала они просто пили и переговаривались между собой. Потом начали смотреть в мою сторону. Потом эти взгляды стали слишком долгими.
Я поняла всё раньше, чем они договорили.
Не буду пересказывать, что именно они сказали. Хватит и того, что по лицам я уже поняла, чем это кончится.
Это были не просто пьяные идиоты. По рожам сразу видно, когда у мужиков в голове уже всё поплыло и они решили, что им можно больше, чем остальным. Грязные уроды. Мрази. Такие, которые сначала лыбятся, потом лезут руками, а потом делают вид, будто это ты сама виновата.
Я попыталась дойти до двери раньше, чем им окончательно снесёт крышу.
Не успела.
Чья-то рука вцепилась мне в плечо так, что пальцы впились почти до кости. Развернула. Вжала спиной в бочки. Запах дешёвого эля, пота и гнилых зубов ударил в лицо.
— Ну что, судомойка… — начал тот, что держал. Голос уже плыл. — Хватит бегать.
Тогда я в последний раз за вечер попросила темноту:
Пожалуйста.
Сейчас.
Дай хоть что-нибудь.
И что-то ответило.
Не голосом. Скорее ощущением голоса. Холодным. Спокойным. Будто кто-то наконец отвлёкся от важного дела ради какой-то мелочи.
И воздух дрогнул.
В ладони вдруг оказалась рукоять. Холодная, тяжёлая, будто живая. Меч сам лёг в пальцы — двуручный, слишком длинный, слишком тяжёлый для моих рук. Но мышцы уже знали, что делать. Как будто кто-то другой на секунду занял моё тело.
Я не замахивалась. Просто рванула клинок вверх и вбок.
Сталь вошла первому под рёбра с мокрым, тяжёлым звуком — как будто режешь сырое мясо. Он даже не успел закричать. Только глаза расширились, и изо рта хлынула тёмная кровь. Я выдернула меч. Лезвие вышло с хлюпаньем, утащив за собой кусок чего-то тёплого. Он рухнул на колени, хватаясь за живот, из которого уже вываливалось кишка.
Второй кинулся ко мне с криком. Я развернула клинок горизонтально и провела ему по горлу. Не глубоко — а быстро. Кожа, мышцы, артерия. Кровь ударила фонтаном мне прямо в лицо, горячая, солёная, с металлическим привкусом. Он захрипел, зажал шею обеими руками, но кровь била между пальцами, заливая пол. Ноги у него подкосились. Он упал на бок и забил каблуками по доскам, пока хрип не стал бульканьем
.
Третий успел отскочить. Смотрел на меня широко открытыми глазами, руки тряслись.
— Ты… ты что…
Я шагнула вперёд. Меч уже не казался тяжёлым. Он тянул меня сам. Я занесла его над головой и обрушила вниз. Клинок вошёл в место между шеей и плечом, прошёл сквозь ключицу, рёбра, лёгкое. Хруст костей был громче дождя за стеной. Он даже не упал сразу — просто повис на лезвии, глаза стеклянные, рот открыт. Я выдернула меч. Тело рухнуло. Из раны хлынула кровь так сильно, что лужа под ним расползлась за секунды.
Зал затих.
Трое лежали. Один ещё дёргался, пытаясь зажать кишки. Второй булькал кровью из перерезанного горла. Третий просто смотрел в потолок пустыми глазами, пока из разрубленного плеча не перестала течь кровь.
Я стояла, держа меч двумя руками. Кровь стекала по клинку на пол. По лицу, по шее, по платью. Тёплая. Липкая. Пахла мёдом и чем-то сладковатым.
Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Но внутри… внутри было тихо. И сыто.
Холодный голос, который не был голосом, сказал без слов:
Цена.
Я поняла сразу. Не стала спрашивать. Но это пугало меня...
Я не стала ждать, пока кто-то найдёт тела.
Ривенгард — город не маленький, но и не настолько большой, чтобы судомойке с окровавленным мечом можно было спокойно объяснить, что случилось, и рассчитывать, что ей поверят больше, чем троим завсегдатаям.
Когда я в последний раз оглянулась на «Ржавый Якорь», Марта уже стояла в дверях с фонарём в руке.
И, кажется, она всё поняла.
Достаточно, чтобы не звать стражу сразу.
К рассвету город остался позади. Впереди был лес — тёмный, чужой и равнодушный ко мне.
Меч за спиной не казался тяжёлым.
Зато голод внутри — тот самый, который дядя Освин когда-то в шутку назвал волчьим, — молчал впервые за долгое время. Будто наконец получил то, что хотел.
И это пугало меня сильнее, чем сам лес.