Глава 2. Как выглядит демон
К середине зимы я перестала считать дни.
Сначала пыталась. Потом сбилась. Потом плюнула. Толку всё равно не было. День в лесу похож на другой день в лесу, а если сидеть и думать об этом слишком долго, то начинает казаться, что ты не живёшь, а просто гниёшь на месте.
Лес молчал.
Я молчала в ответ. Не спокойно. Но а Он просто ждал. Стоял вокруг, белый, пустой, холодный, и от этого было только хуже. Иногда мне казалось, что он смотрит. Возможно уже схожу с ума.
Я научилась многому.
Разводить огонь без кремня. Спать так, чтобы в любой момент можно было вскочить. Просыпаться от шороха раньше, чем от холода. Разбирать следы на грязи и снегу. Отличать оленя от кабана. Отличать зверя от человека.
Вот только от этого легче не становилось.
Меч почти всегда лежал рядом. Иногда я открывала глаза и первым делом видела не небо, не деревья, а его рукоять. И каждый раз это почему-то успокаивало. Он был тяжёлый, холодный, настоящий. От него не ждали, что он объяснит, почему всё пошло через жопу. Он просто лежал рядом и всё. Никакой лжи. Никаких обещаний. Никакой ласки. Мне, наверное, этого и хватало.
Первый человек пришёл через пару месяцев после того, как я ушла в лес.
Дровосек.
Крупный мужик с топором за поясом, в мокрой от снега рубахе, с руками, в которых сразу было видно работу. Он напевал что-то себе под нос. Тихо, чуть фальшиво. Обычная, дурацкая человеческая привычка. И именно она меня сломала сильнее всего.
Потому что я услышала его раньше, чем увидела.
Сначала запах.
Живой человек пах по-другому. Не так, как зверь. Не так, как мокрая трава. Тепло, дым, пот, шерсть, хлеб, кожа, чужое дыхание. И сразу в животе что-то дёрнулось, будто там давно сидел сжавшийся в комок зверь и вдруг поднял голову.
Я сидела за деревом и смотрела, как он идёт.
И уже тогда знала, чем всё кончится.
Хотелось встать и уйти.
Честно.
Я даже дёрнулась.
Но голод оказался быстрее. Он не спросил, хочу я этого или нет. Просто поднялся внутри, как сраный хищник, который слишком долго сидел на цепи. И в какой-то момент уже стало не важно, что передо мной человек. Я видела только тёплое тело. Живое. Дышащее. Близко.
Дровосек что-то услышал и замедлился.
Потом повернулся.
Поздно.
Я ударила.
Не помню сам момент. Помню только, как он покачнулся, выронил воздух из груди и рухнул в снег. Всё случилось слишком быстро. Даже крик не успел подняться как следует.
А потом я увидела его лицо.
Лицо.
Обычное человеческое лицо, которое ещё секунду назад было живым. Рот чуть приоткрыт, будто он хотел что-то сказать. На ресницах снег. На щеке красная дорожка, которая очень быстро растекалась дальше.
У меня внутри всё сжалось так резко, что я не смогла вдохнуть.
Потом меня вырвало.
Сначала просто дёрнуло. Потом ещё раз. Потом я согнулась в снегу, вцепилась пальцами в землю и блевала до тех пор, пока в горле не осталось только желчь и мерзкий металлический вкус. Меня трясло так, что зубы стучали друг о друга. Слёзы лезли сами, не спрашивая разрешения. Я пыталась стереть это руками, снегом, чем угодно, но от этого становилось только хуже.
Потому что убрать можно было кровь.
Не то, что я сделала.
Я смотрела на свои ладони и видела не руки.
Я видела, чем они стали.
Пальцы дрожали. Не сильно. Чуть-чуть. И этого хватило, чтобы меня окончательно перекосило от страха.
Потому что до этого момента ещё можно было врать самой себе.
Можно было сказать: случайность. Можно было сказать: сорвалась. Можно было сказать: не повторится. Можно было сказать хоть что угодно, если очень хочешь остаться человеком.
А тут уже не выходило.
Тут я просто поняла, что осталось со голодом и я проиграла ему. Просто голод увидел человека и сделал своё дело.
Я оттёрла рот снегом, потом ладони, потом шею. Хотелось стереть не только кровь, а вообще всё — запах, вкус, чувство, что внутри меня что-то шевелится и довольно молчит.
Костер я развела не сразу. Руки дрожали, когда я чиркала кремнем. Искры падали мимо, гасли в снегу. Я злилась на них, на себя, на этот чёртов лес, который молчал и смотрел.
Когда огонь наконец занялся, я села рядом, обхватив колени, и уставилась в огонь.
И тогда голод заговорил снова.
Тупым, ноющим чувством под рёбрами, будто там сидел зверь и скрёбся изнутри. Я зажмурилась. Я попыталась думать о чём угодно — о доме, о лете, о том, как пахнет хлеб. Но перед глазами всё стояло тёплое тело, которое больше не дышало.
Я не хотела. Я правда не хотела.
Но руки уже знали, что делать.
Они отрезали кусок. Я не смотрела. Я смотрела в огонь, когда пальцы сомкнулись вокруг влажного, ещё тёплого. Я чувствовала только тяжесть на ладони — и то, как внутри всё переворачивается, но не от отвращения. От голода.
Я поднесла это ко рту, зажмурилась сильнее и откусила.
Мясо было мягче, чем я думала. И солонее. Оно пахло железом и чем-то сладким, что ударило в нёбо, растеклось по языку, и я вдруг поняла, что жую. Что челюсти двигаются сами, что вкус не исчезает, а становится острее, и что в горле уже проталкивается комок.
Я проглотила.
И меня не вырвало.
Вот это было страшнее всего.
Потому что желудок принял это. Схватил, переварил, успокоился. А я сидела и смотрела на свои руки — на пальцы, испачканные в том, что я даже не хотела называть. И вдруг поняла, что не чувствую ни вины, ни ужаса. Только пустоту. Такую же белую и холодную, как лес вокруг.
Я доела. Было вкусно
А потом долго сидела у костра, глядя на огонь, и слушала, как тишина заполняет меня изнутри.
Он был человеком.
Как я.
Как Эйден.
Как мать.
Как отец, каким бы он ни был.
И от этого стало настолько мерзко, что я закрыла рот ладонью и всё равно не смогла удержаться. Меня трясло так, будто изнутри вырывали кишки. Я плакала до боли в горле, до хрипоты, до того момента, когда уже не понимаешь, это слёзы или просто из тебя выходит всё лишнее.
— Блять... — выдохнула я в пустоту, не зная даже, кому это адресовано.
Себе?
Голоду?
Лесу?
Да к чёрту уже.
Я вспомнила Хольмвик. Не день, когда меня выгнали. Не кабинет отца. Не мешочек с медяками от Эйдена.
А то, что было раньше.
Как Эйден однажды посадил меня к себе на плечи, чтобы я дотянулась до яблок на верхней ветке. Я тогда визжала и цеплялась ему в волосы, а он смеялся и говорил, что если я упаду, то он меня не поймает. Врал, конечно. Поймал бы.
Как он врезал соседскому пацану за то, что тот назвал меня бездарной. Потом две недели прятал разбитую губу от матери, делая вид, что просто простыл.
Как мать ставила мне лишнюю тарелку в те дни, когда я была особенно тихой.
Я сидела у костра и думала: они бы меня не узнали.
Ту, что сейчас тут сидит.
Ту, что только что ела человека.
Ту, у которой внутри вместо пустоты теперь живёт что-то другое.
И, чёрт возьми, я сама уже не была уверена, хочу ли, чтобы они меня узнали.
Второй раз пришёл скоро.
Слишком скоро.
Потом третий.
После третьего я перестала считать.
Не потому что стало легче. А потому что лица начали стираться. Смешиваться. Расползаться. Я помнила руки, одежду, голос, запах, но не лица. И от этого становилось только хуже. Потому что без лица человек быстро превращается в «кого-то». А «кто-то» — это уже не человек. Это проще пережить. Проще убить. Проще забыть.
И вот это меня бесило больше всего.
Потому что я сама начала думать так же.
Где удобнее подойти.
Кто идёт один.
Кто слишком медленный.
Кто не успеет убежать.
От этих мыслей хотелось разбить себе голову о ближайшее дерево.
Я злилась на себя так, что иногда просто сидела и шептала в снег:
— Да пошло оно всё...
Потом снова молчала.
Потом снова шла искать, что съесть.
И чем дальше, тем тише становился голод.
Вот это было страшно.
Сначала он рвал и крутил изнутри. Потом вдруг начал молчать. Лёг где-то на дно и затаился. Как будто ему больше не надо было торопиться. Как будто он уже знал, что своё всё равно получит.
Иногда я просыпалась ночью и несколько секунд не понимала, где я вообще нахожусь.
Потом видела меч.
Потом вспоминала.
И в груди сразу становилось пусто и холодно.
Я начала разговаривать с мечом вслух.
Не с той штукой, что жила внутри него. С самим железом.
— Ну что, доволен? — спрашивала я, глядя в огонь. — Ещё один.
Он, конечно, молчал.
— Я всё ещё человек? — спросила я однажды ночью, когда в лесу было так тихо, что хотелось выть.
Ответа не было.
И, наверное, это к лучшему. Потому что если бы он ответил, я бы, наверное, совсем бы сошла с ума.
К зиме по деревням уже поползли слухи.
Сначала про волков.
Потом про что-то крупнее.
Потом про то, что в лесу пропадают грибники, дровосеки и путники, решившие срезать дорогу.
Я слышала это сама, когда подходила к тропам, чтобы украсть хлеб, соль или одежду с верёвки, если никто не смотрел. В тавернах уже шептались про демона.
Я не спорила.
Пусть шепчутся.
Слово было удобное. Слишком удобное. Демон — и всё. Больше не надо думать, кто я. Не надо спрашивать, почему я такая. Не надо разбираться, сколько во мне ещё осталось от человека.
Можно просто перекреститься и отвернуться.
Я видела это по глазам.
По тому, как люди прижимали детей к себе, когда я проходила мимо.
По тому, как старухи быстро осеняли себя знаком.
По тому, как здоровенные мужики вдруг смотрели в землю, если я оказывалась слишком близко.
Но хуже всех были не они.
Хуже были те, кто злился.
Страх делает человека осторожным.
Злость делает его тупым.
Однажды вечером я устроилась под корнями упавшего дуба и почти задремала, когда услышала шаги.
Человеческие.
Тяжёлые.
Уверенные.
Я медленно потянулась к мечу.
Из темноты вышел священник.
Невысокий, сухой, с жёстким лицом и глазами, в которых было столько уверенности, будто он уже заранее всё решил. Рядом с ним шёл паладин — крупный, в побитых доспехах, с лицом человека, который предпочёл бы быть где угодно, только не здесь.
Оба остановились.
Священник посмотрел на меня и сказал так, будто перед ним не девчонка, а грязное пятно на полу:
— Вот оно.
Не «она». Не «ребёнок». Вот оно.
У меня внутри всё похолодело.
— Дитя, одержимое тьмой.
Я хотела сказать, что он ошибся.
Хотела.
Но он уже поднял свой символ и начал читать что-то нараспев. Голос у него был спокойный, ровный, почти уверенный. Как будто он не сомневался ни секунды.
Паладин спокойно достал меч.
И вот это было хуже всего.
Смотря на него, было видно, что он устал.
Тяжёлая, серая, выжатая до дна. Та самая усталость, из-за которой человек уже даже не злится — просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось. Будто я не живая, а грязная работа на вечер.
Меня перекосило от злости.
Ритуал не сработал.
Священник запнулся.
Совсем чуть-чуть. Но я увидела. И он понял, что я увидела.
На его лице наконец появился страх.
Вот и всё.
Испугался, блядина.
Паладин коротко выдохнул и сказал:
— Тогда иначе.
В его голосе не было победы. Только усталость и что-то вроде извинения.
И вот это меня взбесило окончательно.
Потому что где-то там, глубоко под голодом, под кровью и под этой мерзкой новой тишиной, всё ещё жила четырнадцатилетняя девчонка из Хольмвика. Та, которая всё ещё ждала, что хоть кто-нибудь сначала спросит. Что случилось? Почему ты одна? Почему у тебя такой взгляд? Почему от тебя несёт кровью и смертью?
Но они не спросили.
Они сразу потянулись к оружию.
И тогда я разозлилась по-настоящему.
Злоба накрыла меня с головой.
Потому что сначала меня сделали ошибкой.
Потом — разочарованием.
Потом — чудовищем.
А теперь пришли добрые люди в рясе и доспехах и решили, что могут закончить начатое.
Меч в моих руках дёрнулся первым.
Паладин оказался хорош.
Очень хорош.
У меня до сих пор остался шрам от того боя — там, где лезвие всё-таки нашло открытую кожу. Он бил холодно и точно, словно давно привык к чужой крови. Не с яростью и не ради удовольствия — просто как человек, которому надо любой ценой дожить до конца дня. И которого уже настолько заебало всё вокруг, что он хотел только одного: чтобы этот день, блядь, наконец закончился.
Священник держался позади, пока не понял, что молитвы тут не помогают.
Наконец осознал, что я не одержим блядским демоном. Слава богу, Господи, блядь.
Тогда он полез в бой тоже.
И мой меч двинулся к нему раньше, чем он закончил заклинание.
Я не убила его.
Не знаю, дрогнула ли рука или удар вышел не так, как должен был. Священник рухнул в снег, захлёбываясь кровью, но остался жив.
Жив.
И почему-то от этого стало ещё хуже.
Потому что мёртвый был бы просто телом.
А живой потом будет рассказывать всем, как в лесу на него напал демон. Как у демона были пустые глаза. Как он пощадил его по неизвестной причине. Как тьма дышала изнутри.
Люди обожают такие истории.
Паладин на меня не пошёл.
То ли был ранен.
То ли решил сначала вытащить спутника.
Я не стала ждать, пока они передумают, и рванула вглубь леса. Бежала до тех пор, пока лёгкие не начали гореть, а снег в горле не превратился в ледяную кашу.
И всё это время в голове стучала одна мысль:
они даже не попытались понять.
Ни секунды.
Ни одного вопроса.
Сразу ряса. Сразу меч. Сразу приговор.
И вот тогда что-то во мне окончательно сломалось.
Сломалось как тонкая ветка под снегом.
С той ночи я поняла простую вещь.
Если люди так хотят видеть во мне чудовище, значит, чудовище они и получат.
Потому что живой девчонкой меня уже никто не видел.
И, что хуже всего, я сама начала смотреть на себя так же.
Потом дни потекли один за другим.
Я ела что придётся. Спала где придётся. Иногда просыпалась с ощущением, что рядом кто-то сидел и ждал, пока я открою глаза. Иногда — с пониманием, что я уже не сплю, а просто лежу и слушаю, как внутри меня что-то медленно шевелится.
Голод не ушёл.
Он стал тише.
И это мне не нравилось.
Потому что когда внутри тебя затихает то, что раньше рвало и корёжило, это не всегда значит, что стало лучше. Иногда это значит, что оно просто научилось ждать.
Я всё чаще ловила себя на странных мыслях.
Человеческий голос — и живот напрягается.
Тёплая шея рядом — и во рту появляется вкус железа.
Чужие шаги — и я уже считаю, сколько времени уйдёт, если прыгнуть первой.
Сначала я пугалась этого до дрожи.
Потом — уже реже.
А потом однажды увидела своё отражение в чёрной воде у ручья и остановилась.
Лицо смотрело на меня молча.
Глаза были слишком спокойные. Слишком пустые. Без надежды. Без того упрямства, которое когда-то ещё верило, что если долго смотреть на огонь, он ответит.
Я не узнавала себя.
Не снаружи.
Снаружи всё ещё можно было увидеть ту девчонку из Хольмвика.
Но внутри уже жило что-то другое.
Голодное.
Тихое.
Чужое.
Что-то, что не станет плакать, если его назовут демоном.
Я наклонилась к воде и вдруг почувствовала, как поднимается злость.
Настоящая.
Жаркая.
Почти обжигающая.
Потому что как это вообще назвать?
Девчонка без дара.
Девчонка, которую выкинули из дома.
Девчонка, которая теперь ест людей в лесу, потому что иначе сдохнет.
Это уже не жизнь.
Это грязная, сломанная, мерзкая попытка не исчезнуть.
Я отшатнулась от воды и резко вдохнула.
Потом засмеялась.
Коротко.
Почти без звука.
Потому что иначе начала бы орать.
И сидя в снегу, с мечом рядом и пустотой внутри, я поняла самое страшное.
Не то, что я убиваю. Не то, что ем. Не то, что люди теперь будут называть меня демоном.
Самое страшное было в другом.
Я уже знала, как это делается. Знала, как пахнет кровь. Знала, как дрожат руки после. Знала, как внутри на минуту становится тихо и тепло.
Знала.
И всё равно продолжала.
Вот это и был настоящий ужас.
Не первый раз.
Не второй.
А то, что дальше это станет ещё проще.