После той ночи, когда он очнулся перед дверью подвала, мир будто снова встал на свои места. В подъезде было тихо, соседи мирно сновали туда-сюда, на улице шумела школа, дети смеялись и кричали. Казалось, что всё пережитое в подвале было лишь болезненным кошмаром.
Ксен начал жить как ни в чем не бывало. Галлюцинации и звуки стихли, ночи стали спокойнее. Лишь изредка в глубокой тишине он ловил едва различимые шепоты, словно чужой голос дышал прямо в его голове. Этот голос называл себя Танатосом.
После той ночи, когда он очнулся перед дверью подвала, мир будто снова встал на свои места. В подъезде было тихо, соседи мирно сновали туда-сюда, на улице шумела школа, дети смеялись и кричали. Казалось, что всё пережитое в подвале было лишь болезненным кошмаром.
Ксен начал жить как ни в чем не бывало. Галлюцинации и звуки стихли, ночи стали спокойнее. Лишь изредка в глубокой тишине он ловил едва различимые шепоты, словно чужой голос дышал прямо в его голове. Этот голос называл себя Танатосом.
Сначала Ксен списывал странности на последствия стресса: еда казалась более соленой, шумы — громче, а свет — ярче. Но вскоре он понял: его ощущения изменились необратимо. Он мог различить удары сердец людей вокруг, чувствовал запах их крови, видел как под кожей пульсируют сосуды и пробегают нервные импульсы. Иногда, когда кто-то был особенно взволнован, Ксен словно слышал отголоски мыслей.
В школе он заметил, что учителя избегают его взгляда, а одноклассники смотрят с настороженностью. Особенно это проявилось, когда к нему подошла Алекса, его подруга с короткими белыми волосами. Её лицо было бледным, а в глазах читался страх.
— Ксен… — тихо произнесла она, — ты… с тобой всё хорошо? У тебя… глаза… они… красные…
Словно холодный лезвие пронзило грудь. Он резко развернулся и бросился в туалет, едва не сбив по пути несколько человек. Ворвавшись в помещение, он встал перед треснутым зеркалом и замер. Его глаза были точно как у Безмолвного: черные глазные яблоки и красные, квадратные зрачки, медленно пульсирующие словно угли.
— Что вы сделали со мной?! — выкрикнул он, ударив по стене так сильно, что кафель пошел трещинами.
В голове вновь раздался шепот, глубокий и гулкий:
«Теперь ты — мой. Ты видишь, как вижу я. Чувствуешь, как чувствую я. А скоро… ты станешь сильнее, чем мог мечтать.»
Ксен тяжело дышал, хватаясь за раковину, его руки дрожали. Он попытался закрыть глаза, но перед внутренним взором всплывали образы: багровая плоть, разбросанные кости, чьи-то вырванные глаза. Он чувствовал каждую каплю страха, исходившего от людей в школьном коридоре.
Снаружи кто-то осторожно постучал в дверь туалета:
— Ксен? Это Алекса… Ты… пожалуйста, открой…
Но он не ответил. Лишь снова посмотрел на своё отражение, в котором в тусклом свете лампы его глаза горели, словно глаза ночного хищника.
Ксен, сжимающийся в конвульсиях у раковины, судорожно выдохнул и сдавленным голосом спросил в пустоту:
— Кто ты… Что тебе нужно от меня? Как мне убрать эти… эти глаза?! — он вскинул голову, разглядывая свое кошмарное отражение в трещинах зеркала. — Это всё… это же сон, да?! Это не может быть правдой!
Он начал яростно бить себя ладонями по щекам, захлёбываясь паникой, надеясь, что боль разбудит его. Но чем сильнее он бил себя, тем отчетливее в голове звучал хриплый, тянущийся, как эхо в катакомбах, смех. В этом жутком хихиканье слышалась такая глубина, что сердце Ксена сжалось.
«Это реальнее существующего… Ксен… — разнеслось в его сознании, как стук колокола на похоронах. — Твоё тело, твоя душа, твоё зрение — это лишь дверь. И ты уже открыл её…»
Ксен, не веря себе, вырвал из под крана ледяную воду и резко плеснул себе в лицо. Холод заставил его вздрогнуть всем телом. Когда он вновь взглянул в зеркало, его глаза были прежними — зелёными, немного воспаленными, но совершенно человеческими. Он задыхался, с трудом сглатывая слюну, его плечи ходили вверх-вниз, как у загнанного зверя.
В голове воцарилась звенящая тишина. Шепот исчез. Он уставился в зеркало и хрипло прошептал самому себе:
— Я… сошёл с ума… это всё… бред…
Но разум, отравленный страхом, наконец начал возвращаться на место. Он облокотился о раковину, пытаясь восстановить дыхание, а потом медленно открыл дверь туалета. На пороге стояла Алекса, её глаза были полны тревоги.
— Ксен… — голос дрожал. — Что с тобой случилось? Ты… выглядишь ужасно.
Ксен, натянув на лицо бледную, но более спокойную маску, выдавил натянутую улыбку:
— Всё в порядке. Просто… недосып. Учеба, знаешь ли… — он развел руками, стараясь скрыть остатки ужаса в глазах.
Алекса нахмурилась, но, к счастью, не стала вдаваться в подробности:
— Ты… правда в порядке? Может, прогулять уроки? Я могу посидеть с тобой, если хочешь.
— Не нужно, — Ксен покачал головой, делая шаг вперед, чтобы выйти из тесного коридора туалета. — Правда. Давай пойдём, а то опоздаем на урок.
В этот момент где-то на задворках его сознания, словно приглушенный удар колокола, снова на миг мелькнул голос Танатоса. Но Ксен заставил себя отмахнуться от этого, делая вид, что всё действительно вернулось в норму.
Ксен и Алекса шли по длинному коридору школы, когда он краем глаза заметил что-то впереди. Он резко остановился. В тусклом свете ламп, мерцающих под потолком, в самом конце коридора стояла высокая фигура. Безмолвный. Его рот был растянут в неестественно широкой, чудовищной ухмылке, и улыбка, казалось, рвала кожу его щёк, из-под которых проступала серая, как у мертвеца, плоть. Черные глаза с кровавыми квадратными зрачками прожигали Ксена насквозь.
Сердце Ксена пропустило удар. Он судорожно схватил Алексу за руку и, не давая ей опомниться, резко потянул за собой:
— Нам нужно уйти отсюда. Сейчас же! — выдохнул он, и голос его звучал хрипло.
— Что?! К-Ксен?! — испуганно воскликнула она, но он не дал ей времени на вопросы. Через несколько секунд они уже выбежали за школьные двери на улицу, где их обдало прохладным, вечерним ветром.
Небо постепенно наливалось багровыми красками заката. Тени домов становились длиннее, улицы — пустее. Ксен бежал до тех пор, пока школа не скрылась за поворотом. Лишь тогда он замедлил шаг, тяжело дыша и все еще сжимая руку Алекс.
— Ксен… что случилось? Ты меня пугаешь… — тихо проговорила она, пытаясь заглянуть ему в глаза.
Он резко вздохнул, но увидел её обеспокоенное, по-настоящему доброе лицо и впервые за многие недели внутри него что-то потеплело. Мысли унесли его на несколько лет назад, когда он впервые увидел Алексу в тот день, когда потерял родителей. Она тогда была для него как луч света, спасение от бездны одиночества.
Сейчас, в мягких отблесках заката, она казалась ему ещё прекраснее: изящная фигура в тёмной юбке и светлой блузке, длинные носки подчеркивали стройные ноги, а её короткие бело-русые волосы чуть развевались на ветру. В её светло-голубых глазах была неподдельная забота, которую он всегда так ценил. Даже её милая улыбка могла разогнать его кошмары — если бы он только смог на неё решиться.
Ксен позволил себе робко улыбнуться в ответ, чувствуя, как сердце пропускает удары не от страха, а от чего-то другого. Он впервые за долгое время подумал о чем-то хорошем. И, посмотрев на неё с ног до головы, ощутил странное, но такое желанное чувство тепла.
— Прости, — наконец выдохнул он, отпустив её руку и осторожно взглянув в её глаза. — Просто… я не выспался, и всё показалось странным. Давай… давай прогуляем уроки. Погуляем вместе, ладно? Мне нужно немного… отдохнуть от всего.
Алекса на мгновение нахмурилась, но потом улыбнулась — мягко, по-доброму.
— Ладно, — сказала она и взяла его за руку уже сама. — Если что-то случилось — ты всегда можешь мне рассказать. Хорошо?
Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая улицы в золотисто-розовый свет. Ксен шел рядом с Алексой, чувствуя её тепло, и впервые за много дней позволил себе думать не о страхе… а о том, что, может быть, он всё еще жив.
Но в глубине души, среди нарастающего ужаса, его мысли судорожно крутились вокруг одного:
«Нет… Никогда… Ни за что на свете Алекса не должна встретиться с этим... существом. Никогда. Я не допущу этого. Что бы ни случилось…»
С этим клятвенным страхом, прорезающим его сознание словно лезвие, Ксен сжал её руку крепче. Он не позволит ничему из того кошмара коснуться самой дорогой для него девушки.
Ксен и Алекса сидели на деревянной скамье в парке, под старым фонарем, который моргал, будто лениво сопротивляясь наступающей ночи. Перед ними на коленях лежали горячие хот-доги из уличной забегаловки, и, откусывая ароматную булочку с сосиской, Ксен впервые за долгое время ощущал вкус жизни — такой простой и бесценный.
— Спасибо, Ксен… — тихо сказала Алекса, когда они закончили есть. — Мне правда стало легче.
Темнело быстро. Тени под деревьями сливались в сплошную черноту. Ксен встал и взял Алексу за руку.
— Я провожу тебя, — твёрдо сказал он, и она лишь кивнула с легкой улыбкой.
Они шли по пустынным улицам, пока не дошли до её дома — старой пятиэтажки с облупившимися стенами и тяжёлой металлической дверью подъезда. Алекса остановилась, достала ключи, но вдруг замерла, развернулась и посмотрела на Ксена большими светло-голубыми глазами.
— Ксен… — мягко произнесла она. — Если ты всё еще не можешь нормально спать… может… останешься у меня? Хочешь… чтобы я помогла тебе… расслабиться? Вместе будет… легче.
Он на секунду замялся, но лишь кивнул. Сердце бешено колотилось. Они зашли в её небольшую, но уютную квартиру. Алекса включила свет, заварила чай и вернулась в гостиную. Ксен смотрел на неё, словно впервые видит. Он подошёл, обхватил её за талию и, заглянув в глаза, медленно поцеловал. Она обняла его за шею, впиваясь в его губы с жаждой, которой они оба давно не испытывали.
Они рухнули на мягкий диван. Ксен осторожно расстегнул её блузку, и когда их губы разъединились, он посмотрел на неё — дыхание перехватило от переполнявшего его странного, неизведанного чувства удовлетворения и счастья.
Но в ту же секунду пространство наполнил низкий, пронзительный гул — звук, пробирающий кости и сотрясающий каждую мысль. За дверью их квартиры что-то громко ударилось, словно бетонная глыба.
— Что… — начала Алекса, но её голос сменился на визг, когда дверь с оглушительным треском распахнулась.
В проеме показалась огромная бледная фигура. Безмолвный — Танатос — нагнулся, чтобы протиснуться в дверной проем, заходя боком. Его рваное, как у смирительной рубашки, одеяние колыхалось, издавая затхлый запах сырости и гнили. Его тяжелое, хриплое дыхание раздавалось в такт каждому шагу.
Алекса, побелев, отпрянула к панорамным окнам, вжавшись в стекло. Танатос медленно поднял голову, и его рот растянулся в неестественно широкой, кровавой ухмылке. Сначала его безжизненные черные глаза с красными квадратными зрачками уставились на Ксена… а потом медленно проскользнули к Алексe.
Гулкий, хриплый, как будто ржавый, голос Безмолвного разнесся по комнате, пробирая до самого костного мозга, словно холодный металл, проведённый по позвоночнику:
— Ценна ли она тебе, Ксен? Ты готов за неё отдать всё? Готов… не отдать её никому?
Его улыбка исказила бледное лицо: щеки пошли по швам, рвались, будто ткань, растянутая до предела. Сквозь разрывы виднелась черно-красная масса мышц и зубов. Он медленно, перебирая длинными ногами, заскрипел по полу, направляясь прямо к Алексe.
Ксен стоял, парализованный первобытным ужасом. Но, взглянув на Алексу, охваченную паническим визгом, он стиснул зубы. Рывком собрав остатки воли, он бросился вперед, взлетая в прыжке и с разворота ударил ногой по колену гиганта. Раздался хруст, кость выгнулась в обратную сторону, вырвавшись наружу с хлёстким звуком, и по бледной ноге хлынула темная, густая кровь.
Безмолвный захихикал — хрипло, с булькающим звуком, и наклонил голову к Ксену, с интересом наблюдая за его отчаянием. В следующую секунду он резко махнул рукой: ударом, подобным тарану, отшвырнул Ксена через всю гостиную. Тот врезался в стену, с грохотом осыпав штукатурку, и, откашлявшись кровью, с трудом приподнялся на трясущихся руках. В ушах звенело, тело горело адской болью.
Безмолвный вновь вернул внимание к Алексе. Девушка, захлебываясь рыданиями, пыталась отползти, но её ноги не слушались — она рухнула на колени, издав протяжный, животный визг. Её глаза, полные ужаса, не могли оторваться от чудовища.
Ксен, собрав последние силы, срывающимся движением схватил стул и швырнул его в Танатоса. Дерево раскололось о широкую грудь монстра, обломки разлетелись, как спички. Но безмолвный лишь остановился, медленно повернул голову к Ксену и ухмыльнулся ещё шире.
Холодная, как мёртвый лед, рука сжала горло Ксена. Воздух сразу же перехватило, он задергался, повиснув в воздухе, ногами беспомощно цепляя пол.
— Смотри. — прохрипел Безмолвный, а затем перевёл взгляд на Алексу и сделал шаг вперёд.
Алекса, обмякнув от ужаса, лишь всхлипнула, её тело тряслось, а глаза застекленели от паники. Танатос наклонился к ней, его дыхание, тяжелое и гнилостное, обдало девушку. Ксен, захлебываясь, пытался вырваться из захвата Безмолвного.
Существо повернулось к парню, а его лицо исказилось, хихикая. Тогда одним молниеносным движением свободной руки Танатос ударил Алексу так, что она, словно тряпичная кукла, пробила собой панорамное окно. Стекло с треском и звоном рассыпалось на осколки, отражая закатное небо, и Алекса полетела вниз с двенадцатого этажа.
В глазах Ксена все замедлилось и он пронзительно закричал:
— Не-е-ет!
Мгновение — и её тело размазалось о тротуар, раздавшись хлестким, глухим звуком. Глаза девушки остекленели в немом, вечном ужасе.
Танатос отпустил Ксена. Тот, задыхаясь, рухнул на пол, бросился к разбитому окну и, едва не вывалившись сам, завопил в дикой, отчаянной муке, видя окровавленное, безжизненное тело любимой девушки внизу.
Когда он, дрожа, обернулся — Безмолвного уже не было. Лишь мертвенная тишина повисла в комнате, словно чудовища здесь никогда не существовало.
На улице под разбитым окном уже собирались люди: кто-то стоял, зажав рот от ужаса, кто-то доставал телефон. Двое мужчин и женщина смотрели вверх, прямо на Ксена, силуэт которого маячил на фоне разбитого стекла. Один из мужчин достал телефон и, дрожащим голосом, вызвал экстренные службы.
Ксен, побледневший и обездвиженный, рухнул на пол. Его плечи вздымались от прерывистых всхлипов, из горла вырывался дикий, безутешный вопль. Слезы катились по щекам, мешаясь с пылью и мелкими осколками стекла.
Минуты тянулись вечностью, и вскоре по двору завыли сирены. Сначала приехала скорая, но врачам оставалось лишь констатировать смерть. За ними прибыли два патрульных экипажа: полицейские с настороженными лицами взбежали в подъезд, прошли по коридору, к которому уже начали стекаться жильцы, и вскоре ворвались в квартиру Ксена. Ему заломили руки за спину, нацепили холодные наручники и, ведя к лифту, оглядывали квартиру и осколки у окна.
В участке Ксена посадили в допросную. Тусклый свет лампы давил на нервы, а каждый звук казался слишком громким. Детектив средних лет с пустым, оценивающим взглядом сидел напротив, перелистывая бумаги.
— Что произошло? — спросил он холодным голосом.
Ксен, с трудом проглотив комок в горле, заставил себя сделать лицо безразличным, чтобы не выдать отчаяния внутри. Он понимал: правда о чудовище обернется психушкой. В голове молниеносно родилась версия:
— Мы с Алексой обсуждали планы на вечер. Она говорила, что устала… Потом в какой-то момент я отвернулся, услышал грохот. Подбежал к окну — она уже летела вниз… — голос его был ровным, в меру дрожащим, глаза влажными, но взгляд — холодным и внимательным, как у человека, который только что пережил шок.
— Она угрожала себе? Что-нибудь говорила? — продолжал детектив, изучая каждую эмоцию на лице парня.
— Нет, ничего такого… — Ксен опустил глаза, показывая подавленность. — Она казалась странной последние дни, но я не думал… — в голосе звучала боль, но не истерика, идеально выдержанная грань.
С каждым вопросом он отвечал быстро, коротко, точно, не давая поводов заподозрить нестыковки. Он умел вести себя с профайлерами: отвечать на вопрос прямо, не уходить в детали, которые могут стать противоречивыми. Внутри же раз за разом вставал образ: гигант, его улыбка, глаза Алексы, полные ужаса…
— Хорошо. Я с тобой еще свяжусь, Ксен. — с этими словами детектив собрал все бумаги и вышел из допросной.
Через несколько часов в комнату вошел его опекун — дядя, мужчина лет шестидесяти, в дорогом костюме и с обеспокоенным лицом. Он посмотрел на Ксена, тяжело вздохнул, а затем крепко обнял его, не говоря ни слова.