Том 1 Глава 4

Ночь в поместье Блэкторн была тихой.

Не той тишиной, которая бывает, когда всё замирает в ожидании чего-то, — это было другое. Просто — тихо. Ветер шевелил листву в саду, где-то далеко ухнула сова, и даже эти звуки казались приглушёнными, будто ночь взяла их в мягкую ладонь и держала, не давая разлетаться слишком громко.

Луна стояла высоко.

Полная. Круглая. Такая, что отбрасывала тени чётко, как днём, только серебряные, без красок. Свет её был холодным, ровным — он заливал сад, ложился на дорожки, подсвечивал кроны старых деревьев, делал очертания поместья резкими и немного нереальными.

Эйден Блэкторн шёл по саду.

Не спеша. Без цели. Просто — шёл.

Он любил иногда такие прогулки. Не часто — раз в несколько недель, когда уставал от бумаг, от стен, от тишины кабинета, которая была не той тишиной, что в саду. Кабинетная тишина пахла чернилами и старой кожей. Садовая — мокрой травой, листвой, землёй, и чем-то ещё, что не имело названия, но что он знал давно.

егодня была именно такая ночь.

Он был в свободном кафтане — светлом, расшитом серебряной нитью по вороту и обшлагам. Неофициальная одежда, та, в которой он не принимал гостей и не подписывал документы. Кафтан висел на нём свободно, почти невесомо, и ветер легко играл краями, заставляя их чуть шевелиться.

Чёрные волосы были распущены.

Это было редкостью — обычно он собирал их назад, потому что так удобнее. Но ночью, в саду, в одиночестве — можно было позволить себе просто быть. Ветер развевал их, касался лица, мешался с тенью от лунного света, и в этом было что-то почти забытое — ощущение себя без обязательств.

Алые глаза смотрели ясно.

В полнолуние его зрение становилось особенно острым — не то чтобы в другие ночи он видел плохо, нет. Просто в лунном свете всё приобретало резкость, как будто кто-то настраивал изображение. Каждый лист на дереве, каждая травинка, каждый изгиб дорожки — всё было видно идеально чётко, до мельчайших деталей.

Он шёл и не думал ни о чём.

Специально.

Это была его техника — отпускать мысли, когда они становились слишком плотными. Просто идти. Смотреть на деревья. Слушать ветер. Чувствовать ночь.

Работа никуда не убежит. Документы подождут. Луциан, скорее всего, уже спит — или делает вид, что спит, что было почти одно и то же. Селина — в своей комнате, уже давно должна была уснуть, хотя он подозревал, что она могла не спать и обдумывать очередной план проникновения в восточное крыло.

Он почти улыбнулся этой мысли.

Но не стал.

Сад был красив. Он знал его каждое дерево — помнил, как они росли, как менялись, какие ветки появились в прошлом году и какие сломались во время зимней бури три года назад. Это был его сад. Его дом. Его земля.

Он просто шёл.

И вдруг остановился.

Не потому что услышал что-то — нет, слух у него был отличный, и он слышал всё, что происходило вокруг. Шаги ночных животных, дыхание ветра, даже то, как где-то в поместье скрипнула половица.

Он остановился потому что краем глаза уловил движение.

На уровне пятого этажа.

Сначала он подумал — показалось. Просто тень от ветки, просто игра света. Но его глаза не ошибались в таких вещах.

Он поднял взгляд.

И увидел.

Из окна пятого этажа — того самого, что в восточном крыле, угловая комната — свисал канат.

Нет. Не канат.

Плед.

Несколько пледов, связанных вместе, — он видел, как они перекручены и завязаны узлами, кое-как, наспех. Это не была работа профессионала. Это была работа человека, который не знал, как делать такие вещи правильно, но очень хотел сделать.

И по этому импровизированному канату спускалась девушка.

Он узнал её мгновенно.

Те же белые волосы, которые он видел в комнате, когда она лежала без сознания. Теперь они струились на ветру, развеваясь как шёлк, — длинные, светлые, почти светящиеся в лунном свете. Она двигалась медленно, неуверенно, явно не имея опыта в таких спусках. Руки дрожали. Ноги скользили по стене, она искала опору и не всегда находила.

Она сбегала.

Это было очевидно.

И она едва держалась.

Эйден смотрел на неё с лёгким изумлением. Не потому что она сбегала — в конце концов, незнакомый человек, очнувшийся в чужом доме, имел полное право попытаться уйти. Его изумление было вызвано другим: она была ещё слаба. Он видел это по тому, как она двигалась — неуклюже, с трудом, явно не восстановившись до конца. Ей бы лежать ещё хотя бы день, а она уже лезла в окно.

Упрямая.

Или отчаянная.

Он смотрел на неё, стоя внизу в тени старого дуба, и думал: что теперь? Позвать стражу? Дождаться, пока она спустится, и перехватить? Оставить в покое — пусть идёт, если хочет?

Он не успел решить.

Потому что плед не выдержал.

Один из узлов — он видел это в мельчайших деталях, всё замедлилось для него на мгновение — начал распускаться. Не резко, не сразу, а постепенно, как будто ткань сдавалась, устав от тяжести. Одна нитка, вторая, третья.

Девушка, видимо, почувствовала это — она дёрнулась, попыталась ухватиться за что-то, но было поздно.

Плед разорвался.

И она полетела вниз.

Эйден не думал.

Он просто сделал.

Тело среагировало быстрее разума — это был старый рефлекс, отработанный столетиями. Он сдвинулся с места так быстро, что, если бы кто-то смотрел, успел бы заметить только смазанное движение. Воздух свистнул в ушах — на секунду, не дольше.

Он оказался прямо под ней.

Поймал.

Руки сомкнулись вокруг её тела — лёгкого, почти невесомого, хотя он знал, что она не была такой уж лёгкой. Но для него — как перышко. Он принял её падение на себя, мягко, без рывка, и замер на мгновение, проверяя, всё ли в порядке.

Она была цела.

Он чувствовал её дыхание — сбитое, испуганное. Сердце билось быстро-быстро, как у птицы. Руки вцепились в его кафтан, пальцы дрожали.

— Ух... — выдохнула она. — Это было опасно. Я уж подумала подохну.

И засмеялась.

Смех был не нервный, сбивчивый — тот смех, которым смеются люди, только что пережившие что-то страшное и не успевшие ещё осознать, что всё обошлось. Но в нём не было истерики. Было облегчение. И какое-то странное, почти беспечное веселье.

Эйден молчал.

Он стоял, держа её на руках, и смотрел на неё — впервые так близко, вживую, не через полутьму комнаты.

Она повернула голову.

Посмотрела на того, кто её поймал.

И замерла.

Она выглядела как ангел.

Эйден думал это не в том смысле, в котором думают о красивых женщинах — он был слишком стар для таких простых мыслей. Он думал это как констатацию: вот существо, которое могло бы сойти за неземное, если бы не дышало так по-человечески.

Светлые, будто сотканные из облаков, волосы мягко обрамляли милое, словно у фарфоровой куклы, лицо. Они были длинными и густыми, и даже в лунном свете казались живыми — струящимися, текучими, как вода. Они пахли чем-то свежим — травами или мылом, или просто ночным воздухом, она всё ещё пахла лесом, хотя прошло уже несколько дней.

Большие, лучистые золотые глаза смотрели на него с нежной, слегка растерянной печалью. Золотые — это было редко, он знал таких людей, но не часто встречал. В них не было обычной для людей настороженности при виде незнакомца. Было удивление, да. И какая-то мягкая, невесомая задумчивость.

Длинные тёмные ресницы — почти чёрные на контрасте с её светлыми волосами — делали взгляд глубоким, почти прозрачным.

Её кожа была белой. Не бледной, не больной, как несколько дней назад, когда он видел её в комнате, — нет, теперь она казалась живой, но очень светлой, почти фарфоровой. Уязвимой. Той кожей, на которой любая царапина будет видна, любое прикосновение оставит след.

Губы — пухлые, чуть приоткрытые, будто она хотела что-то сказать и передумала. Они были неяркого, мягкого розового оттенка, как утренняя заря.

Она была не просто красива.

Она была трогательна.

Как первый снег, который тает на ладони. Как что-то хрупкое, что хочется защитить, хотя непонятно, от чего. Как картина, которую не хочется трогать, потому что боишься испортить.

Эйден смотрел на неё.

Она смотрела на него.

— Слушай, — сказал он спокойно, — ты тяжёлая. Можешь спуститься из моих рук?

Он сказал это ровно, без интонации, просто как факт. Хотя для него она была как перышко — он мог бы держать её часами без всякого усилия. Но не говорить же ей об этом.

Девушка моргнула.

— Ха!? — воскликнула она. — Тяжёлая?! Ты кого толстым назвал?!

Возмущение в её голосе было таким искренним и внезапным, что Эйден на секунду забыл, что он вообще собирался делать.

— Я не называл толстым... — начал он.

Но она уже надулась — и это выглядело не как обида, а скорее как демонстрация обиды. Игра. Она явно не была по-настоящему оскорблена.

Эйден вздохнул.

И отпустил её.

Она оказалась на ногах не сразу — шатнулась, он успел подхватить её за локоть, иначе она упала бы. Но она выпрямилась, отряхнула платье — то самое, в котором была в лесу, теперь почищенное и заштопанное Дотой — и посмотрела на него с достоинством человека, который только что пережил падение с пятого этажа и теперь демонстрирует, что с ним всё в порядке.

— Ладно, — сказала она. — Прощу на этот раз. Всё-таки ты меня спас.

Она говорила это так, как будто это она делала одолжение, а не он. Как будто спасение — это был её выбор, её решение, и она великодушно согласилась его принять.

Эйден смотрел на неё и не знал, что сказать.

Это было странное чувство — за столетия он привык к тому, что люди вокруг него либо боятся, либо уважают, либо и то и другое одновременно. Он привык к почтительности, к осторожности, к тому, что его слова обдумывают, прежде чем ответить.

А эта девушка стояла перед ним, только что упавшая с пятого этажа, и вела себя так, будто он был просто... прохожим. Случайным встречным. Никем.

Это было неожиданно.

И, если честно, немного забавно.

Он знал, кто она.

Та самая девушка из леса. Та, которую он нашёл у старого дерева, раненую, без сознания. Та, которую Дота выхаживала несколько дней. Та, у которой была необычная кровь, которая так сильно подействовала на него и Селину в лесу.

И сейчас она стояла перед ним, живая, здоровая — ну, почти здоровая — и смотрела на него золотыми глазами без тени узнавания.

Она не знала, кто он.

Она смотрела на него как на незнакомца. Как на человека, который оказался рядом в нужный момент. Как на того, кого можно назвать «ты» и возмущаться, что он назвал её тяжёлой.

Эйден решил пока не исправлять это.

Не говорить, кто он.

— Кстати, — сказала девушка, оглядываясь по сторонам, — что это за место? Поместье Грейфанга не такое, и не похоже на Эвергрейса.

Она говорила с лёгкой растерянностью, но без паники. Как человек, который привык ориентироваться в незнакомых местах, но сейчас столкнулся с тем, что его карта не совпадает с реальностью.

Эйден смотрел на неё.

Значит, она очнулась недавно. Прямо перед тем, как решила сбежать. И она не знает, где находится.

Она не знает, что лежала в поместье Блэкторн три дня. Не знает, кто её нашёл. Не знает, что Дота меняла ей повязки, а Луциан ставил свечи у кровати.

— Это поместье Блэкторн, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Что..?

— Те самые южные земли? Великого герцога что ли? — переспросила она, и в голосе появились новые нотки — удивление, смешанное с чем-то вроде облегчения.

— Угу, — сказал он.

Она выдохнула. Длинно, как человек, у которого гора с плеч.

— Фух... я уж подумала это поместье Эвергрейса.

— ...

Эйден молчал.

Интересно, что это за Эвергрейс и что она там делает — или, точнее, что она оттуда сбежала. Но не сейчас. Он не будет спрашивать. Не его дело. Не сейчас.

— Слушай... эммм... "ты", — сказала она, глядя на него с тем выражением, которое у неё было смесью любопытства и оценки. — Довольно не плох.

Она сказала это так, как говорят о чём-то, что оценили, но не хотят слишком хвалить. Как о книге, которая понравилась, но не хочется выглядеть слишком впечатлённым.

Эйден моргнул.

— Что? — спросил он, потому что не знал, как иначе отреагировать.

— Ну, — сказала она, — для слуги ты довольно неплох. Спас меня, не бросил, даже не орёшь. В других местах слуги обычно скучны или боятся или некрасивы. А ты... ничего.

Эйден смотрел на неё.

Она приняла его за слугу.

Она приняла великого герцога Блэкторна за слугу.

Это было настолько неожиданно, что он не нашёл слов. Не потому что обиделся — обижаться на такое было бы смешно. Просто он не знал, как реагировать. У него не было опыта.

Никто никогда не принимал его за слугу.

— Я... — начал он.

И остановился.

Потому что услышал шаги.

Шаги шли со стороны поместья.

Не громкие, но в ночной тишине — отчётливые. Он слышал их так ясно, как будто они шли рядом — тяжёлые, уверенные. Рыцарский шаг. Кто-то из его людей.

Кто-то заметил, что она пропала? Или просто проверял коридоры? Неважно.

Важно было то, что его не должны были видеть здесь. Не сейчас. Не в этой одежде, не с этой девушкой, не в этой ситуации. Объяснять, почему великий герцог стоит в саду в полуночи с девушкой, которую он же и приказал охранять — это было бы долго и неудобно.

Лучше уйти.

Он быстро оценил ситуацию.

Шаги приближались — ещё минута, и они будут здесь. Она стояла рядом и явно не понимала, что происходит.

— Прошу прощения, — сказал он.— О побеге подумаете завтра. Ночью здесь довольно опасно, особенно для вас.

Она не успела ответить.

Он поднял её.

Просто взял на руки — легко, как ничего не весящую — и шагнул вверх. Не побежал, нет — прыгнул. Один прыжок, второй, третий. Он двигался быстро — не так быстро, как мог бы, чтобы не напугать её, но достаточно, чтобы через несколько секунд оказаться на уровне пятого этажа.

Она замерла в его руках.

Не закричала. Не дёрнулась. Просто — замерла. Широко раскрытые золотые глаза смотрели на него, и в них было удивление — сильное, но без страха.

Он влетел в открытое окно — то самое, из которого она пыталась сбежать — и оказался в комнате.

Опустил её на кровать.

Она лежала, глядя на него снизу вверх, и всё ещё молчала.

— Что ж, — сказал он, поправляя кафтан, который слегка сбился во время прыжка, — спокойной ночи.

Она открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Ты... — начала она.

Он уже вышел за дверь.

Она смотрела на закрывшуюся дверь.

На ней было платье — то самое, в котором она была в лесу, теперь чистое и заштопанное. Белые волосы растрёпаны ветром. Щёки горели — то ли от ветра, то ли от того, что только что произошло.

Она сидела на кровати и пыталась осмыслить последние десять минут.

Плед порвался. Она упала. Её поймали. Потом она поняла, что находится в поместье Блэкторн, а не там, где она думала. Потом этот странный слуга с чёрными волосами и алыми глазами сказал, что она тяжёлая. Потом она возмутилась. Потом он прыгнул с ней на пятый этаж.

Он прыгнул с ней на пятый этаж.

Это было... необычно.

Она знала, что в мире есть сильные люди. Маги, рыцари, зверолюди — она видела таких. Но чтобы человек с ней на руках прыгнул на пять этажей без видимых усилий...

И глаза у него были странные. Алые. Она видела алые глаза раньше, но не часто. Это было редко.

Интересный слуга.

Она легла.

Кровать была мягкой. Простыни пахли чем-то свежим. За окном — луна, полная, круглая, заливающая комнату серебряным светом.

Она устала.

Безумно устала.

Она закрыла глаза.

Эйден шёл по коридору.

Шаги его были бесшумными — он умел ходить, не издавая звуков, хотя обычно не видел в этом необходимости. Но сейчас не хотел привлекать внимания.

Он думал о том, что только что произошло.

Она приняла его за слугу.

Он мог бы поправить её. Сказать, кто он. Но почему-то не стал. Может быть, потому что она смотрела на него так, как никто не смотрел — без страха, без почтения, как на обычного человека. Может быть, это было приятно. А может быть, он просто хотел посмотреть, что будет дальше.

Он вошёл в кабинет.

Сел за стол.

Взял перо.

Документы ждали. Бумаги ждали. Отчёты, которые нужно было подписать до утра.

Он писал.

Утро пришло быстро.

Солнце встало над поместьем, осветило сад, залило золотом восточные окна. Птицы запели. Где-то в конюшне заржала лошадь.

В восточном крыле Дота уже шла по коридору с подносом.

Она знала, что девушка очнулась — ей сказал Луциан вчера ночью, вскоре после того, как Эйден вернулся в кабинет. Он сказал, что герцог приказал отнести завтрак утром. Дота не спрашивала, откуда он знает, что она очнулась. Она работала здесь достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов.

Она постучала в дверь.

— Войдите, — раздался голос изнутри. Сонный, но бодрый.

Дота вошла.

Девушка сидела на кровати — уже одетая, волосы немного растрёпаны, но глаза светлые, ясные. Она смотрела на Доту с любопытством, смешанным с лёгкой настороженностью.

— Доброе утро, миледи, — сказала Дота, ставя поднос на столик у кровати. — Я принесла завтрак.

— Ух... — Девушка потянулась к подносу с видом человека, который не ел несколько дней. — Тётушка...

— Можете звать меня просто Дота, миледи, — сказала Дота с той ровной, спокойной вежливостью, которая была её обычной манерой.

— Отлично, Дота, — сказала девушка, уже разворачивая салфетку. — Где у вас тут ванна? Нужно помыться.

— Следуйте за мной.

Дота повела её через коридор в ванную комнату. Это была не та маленькая комнатка, которая была у слуг, — отдельная, большая, аристократическая. С мраморным полом, высоким потолком, огромной ванной на ножках и зеркалами в резных рамах.

— Ого, — сказала девушка, остановившись на пороге. — Какая огромная.

— Рада, что вам нравится, — сказала Дота. — Я оставлю вас. Полотенца на полке. Если что-то понадобится — позовите.

Она вышла, прикрыв дверь.

Девушка мылась долго.

Вода была горячей, и это было прекрасно. Она смывала с себя три дня — или сколько там — проведённые без сознания, смывала запах леса, запах крови, который всё ещё мерещился ей. Кожа горела от воды, но это было приятно.

Она вышла из ванны, закутанная в полотенце, и обнаружила, что кто-то уже принёс ей одежду — простое, но чистое платье, явно из запасов поместья. Она надела его. Волосы, всё ещё мокрые, оставляли тёмные следы на ткани.

Она вернулась в комнату, и Дота уже ждала её с завтраком.

На этот раз поднос был полнее — тёплые булочки, масло, мёд, травяной чай, яйца. Девушка села за стол — маленький, у окна — и набросилась на еду с энтузиазмом.

— Овшен вфусна! (очень вкусно)— сказала она с набитым ртом.

Дота улыбнулась.

— Приятного аппетита, миледи.

Девушка ела с тем аппетитом, который бывает у людей, которые долго не ели и наконец получили возможность. Она не была небрежной — просто голодной. И это выглядело искренне, по-домашнему.

Дота стояла у двери, наблюдая.

Именно тогда девушка заметила движение за дверью.

Приоткрытая дверь — она была не до конца закрыта, потому что Дота входила-выходила — чуть колыхнулась. И за ней, в щель, кто-то смотрел.

Девушка подняла глаза.

В щель были видны чёрные волосы, чуть растрёпанные, и алые глаза — большие, внимательные, смотрящие с тем любопытством, которое бывает у детей, когда они видят что-то интересное.

Девочка.

С чёрными волосами и алыми глазами.

Она смотрела на девушку с таким явным интересом, что это было почти забавно.

Девушка открыла рот, чтобы спросить — кто ты? Что ты там делаешь? Почему ты смотришь на меня?

Но не успела.

Потому что девочка, заметив, что её заметили, быстро отпрянула от двери. Мелькнули чёрные волосы, и она исчезла — так же внезапно, как появилась.

Шаги в коридоре — тихие, быстрые.

И тишина.

Девушка смотрела на дверь, за которой только что мелькнули чёрные волосы и алые глаза.

— Постой, — сказала она.

Дота уже собралась уходить, но остановилась.

— Что-то случилось, миледи?

— Там, за дверью, стояла девочка.

Дота посмотрела в сторону двери с тем спокойным выражением, которое у неё было всегда.

— Простите, не понимаю, о чём вы.

— Девочка. С чёрными волосами и алыми глазами вроде. Она смотрела на меня через щель.

— Вероятно, вам показалось, миледи, — сказала Дота, и в её голосе была та ровная, непроницаемая вежливость, которая не оставляла пространства для спора.

Девушка смотрела на неё несколько секунд. Потом улыбнулась — не той улыбкой, которой улыбаются, когда соглашаются, а той, которой улыбаются, когда решают не спорить.

— Ладно, — сказала она. — Уже ничего. Забудь.

— Как пожелаете, миледи.

Дота вышла, прикрыв дверь.

Девушка осталась одна.

Она постояла у окна, глядя в сад. Там было тихо, солнечно, осенние листья уже начали желтеть и опадать. Где-то внизу прошёл рыцарь — она видела его мельком, в щель между занавесками. Высокий, с волчьими ушами.

Зверолюди.

Она видела их раньше, конечно. В королевстве было много разных рас, и зверолюди встречались часто — в городах, на рынках, даже при дворе иногда. Но здесь, в этом поместье, их было особенно много. За те несколько минут, что она шла от ванной до комнаты, она заметила троих — лисья кровь, волчья кровь, кто-то ещё с кошачьими ушами.

Это было необычно.

Интересно.

Она отвернулась от окна.

Ей не сиделось на месте.

Это было странное чувство — она провела в постели три дня, и теперь её тело требовало движения. Ноги гудели от бездействия, голова была ясной, но в теле была какая-то нервная энергия, которая не давала спокойно сидеть.

Она решила исследовать поместье.

Первым местом, куда она направилась, была кухня.

Не потому что она была голодна — Дота накормила её отлично, и она была сыта. Просто кухня была сердцем любого дома, и если она хотела понять, что это за место, нужно было начинать с сердца.

Она нашла её по запаху — хлеб, жареное мясо, травы. И по голосам.

Кухня была большой, тёплой, с огромным очагом, в котором горел огонь. У плиты стоял молодой мужчина с волчьими ушами — они были опущены, что придавало ему слегка виноватый вид, хотя он явно ничего не делал плохого. Он помешивал что-то в большом котле, и вокруг него пахло луком и мясом.

— Доброе утро, — сказала девушка с порога.

Волк обернулся. Уши его мгновенно встали трубой — от удивления или от того, что он не ожидал гостей.

— Ой! — сказал он. — Простите, я не слышал, как вы вошли.

— Я тихо хожу, — сказала она. — Это кухня?

— Да, — сказал он, всё ещё слегка растерянный. — Я Керт. Повар. Ну, временно.

— Временно?

— Постоянный повар сбежал недавно, — сказал Керт с той интонацией, которая означала «это долгая история, и я не хочу её рассказывать». — Я пока готовлю.

— И что у тебя получается лучше всего?

Керт подумал.

— У меня четыре блюда, которые я могу приготовить хорошо, — сказал он честно. — Всё остальное — так себе.

Девушка засмеялась.

— Честный ответ.

— Я стараюсь быть честным, — сказал Керт. — Это проще, чем врать.

— Тогда скажи честно: что у тебя в котле?

— Рагу. — Керт заглянул в котёл с сомнением. — Надеюсь, съедобное.

— Можно попробовать?

Керт посмотрел на неё с удивлением.

— Вы хотите попробовать? Прямо сейчас?

— А почему нет?

— Ну... вы гостья. Миледи. Я не знаю вашего статуса...

— Дота называет меня «миледи», — сказала девушка, — но я не знаю, что это значит. Я просто девушка, которую нашли в лесу. Давай без титулов. Можно просто... — она подумала, — просто я.

— Это будет невежливо.

— А я не люблю вежливость, когда она слишком формальная.

эКерт посмотрел на неё, явно не зная, что делать. Потом его уши дрогнули — он, видимо, принял какое-то решение — и он зачерпнул ложкой немного рагу.

— Осторожно, горячее, — сказал он.

Она попробовала.

— Вкусно, — сказала она.

— Правда?

— Честно.

Уши Керта встали ещё выше — он явно был доволен.

— Спасибо, миледи.

— Я же сказала — просто я.

— Я запомню, — сказал Керт. — Но, наверное, всё равно буду говорить «миледи». Это привычка.

— Привычка — это хорошо, когда она правильная. Но не всегда.

Она улыбнулась ему, развернулась и вышла так же внезапно, как вошла.

Керт смотрел ей вслед, держа ложку в руке и думая о том, что это была самая странная гостья, которую он видел за последнее время.

И самая красивая.

Но он не стал говорить этого вслух.

Дальше она пошла в гостиную.

Гостиная в поместье Блэкторн была большой, с высокими потолками и старыми портретами на стенах. Мебель была тёмной, резной, с обивкой из бархата — немного старомодной, но уютной. Камин был разожжён, хотя день был тёплым — видимо, здесь постоянно держали огонь.

В гостиной никого не было.

Она прошлась по комнате, рассматривая портреты. Большинство из них были старыми — она не узнавала лиц, но могла предположить, что это предки владельцев поместья. Мужчины и женщины в старомодной одежде, с серьёзными лицами, смотрящие с холстов с той особенной важностью, которая бывает у старых портретов.

Никто из них не был похож на того мужчину, который спас её ночью.

Никто из них не был похож на девочку за дверью.

Она остановилась у одного портрета — женщины с чёрными волосами и светлыми глазами. Не алыми, нет — просто светлыми, серыми. Но что-то в линии скул, в изгибе губ было знакомым.

Она не могла понять, что именно.

Она отошла от портрета и вышла из гостиной.

Сад был её следующим пунктом.

Она вышла через главный вход — дверь была открыта, и никто её не остановил. Наверное, она могла бы уйти прямо сейчас, если бы хотела. Но она не хотела.

Сад был красивым.

Дорожки петляли между деревьями, кустарники были аккуратно подстрижены, но не слишком — чувствовалось, что садовник любит, чтобы растения выглядели живыми, а не просто идеальными. Пахло сырой землёй и листвой.

Она шла, вдыхая этот запах, и чувствовала, как внутри неё что-то успокаивается.

И тут она увидела его.

Старика.

Он сидел на корточках у большого куста и что-то делал с землёй — сажал или пересаживал, она не разобрала. На вид ему было много лет — очень много, его лицо было изрезано морщинами, как старая кора, а руки были узловатыми и сильными одновременно.

Он не обернулся, когда она подошла.

— Здравствуйте, — сказала она.

Он повернул голову.

Посмотрел на неё.

Глаза у него были светлые, выцветшие, но внимательные. Он смотрел на неё спокойно, без удивления, как на что-то, что он уже видел раньше.

— Здравствуй, — сказал он.

— Я не помешала?

— Нет. — Он повернулся обратно к своему кусту. — Я всегда рад, когда кто-то заходит в сад. Сад любит гостей.

— А что вы сажаете?

— Жимолость. Там, у стены, плохо растёт. Хочу пересадить.

— Она выживет?

— Если я сделаю правильно — выживет. — Он помолчал. — Если нет — тоже выживет. Растения упрямые.

Она засмеялась.

Старик улыбнулся.

— Что, не веришь?

— Верю. Я видела упрямые растения. У нас в поместье тоже растут!

— Откуда ты пришла?

— Из центра. Из Эвергрейса.

Старик кивнул.

— Знаю это место. — Он сделал паузу. — Бывал там когда-то. Давно.

— Правда?

— Правда. Там хорошие сады. Но здесь лучше.

— Почему?

— Здесь у садовника есть свобода. Там — слишком много правил. — Он посмотрел на неё с лёгкой хитрецой. — Правила убивают растения.

— И людей тоже.

Старик кивнул, не удивляясь её словам.

— И людей тоже, — согласился он.

Она постояла ещё немного, глядя на его руки, которые аккуратно расправляли корни жимолости.

— А меня зовут... — начала она.

— Я знаю, — сказал он. — Ты та девушка из леса.

— Откуда вы знаете?

— В поместье знают всё.

— Даже моё имя?

— Имя — пока нет. — Он улыбнулся. — Но это дело времени.

Она хотела спросить что-то ещё, но старик уже отвернулся к кусту, давая понять, что разговор окончен.

Она ушла.

Не прошло и недели, как почти весь замок знал её.

Она появлялась повсюду.

На кухне — чтобы перекусить и поговорить с Кертом, который, несмотря на свою неуверенность, готовил довольно сносно. В гостиной — чтобы почитать книги, которые брала из библиотеки. В саду — чтобы гулять и иногда разговаривать с Дедом, который всё время что-то сажал или пересаживал.

Она была везде.

И люди привыкли к ней.

Она была громкой — не в смысле голоса, хотя голос у неё был звонкий и приятный. Громкой в смысле присутствия. Когда она входила в комнату, она занимала её собой — не нарочно, просто так получалось. Она улыбалась, задавала вопросы, смеялась, и люди вокруг неё тоже начинали улыбаться.

Она была красивой — это все видели. Белые волосы, золотые глаза, фарфоровая кожа. Её нельзя было не заметить. Но она не пользовалась этой красотой как оружием — она просто была собой, и это было притягательным.

Она была смелой — не боялась заходить туда, куда её не звали, задавать вопросы, которые не стоило задавать. Но она не была навязчивой. Когда чувствовала, что её присутствие стало нежеланным, она уходила, не обижаясь.

И за эту неделю она заметила кое-что важное.

В этом замке большинство слуг были зверолюди или из других рас.

Это было необычно. В других поместьях — в Эвергрейсе, например — слуги были в основном людьми. Зверолюди встречались, но редко, и чаще всего на низших должностях.

Здесь же — почти все.

Волки, лисы, коты, кто-то с медвежьими чертами. И они были не просто слугами — они были рыцарями, поварами, конюхами. Они занимали разные должности, и все они выглядели вполне довольными своей жизнью.

Это было необычно.

И это вызывало у неё уважение.

Она узнала, что управляющий поместьем — Луциан, которого она ещё не видела. Что он главный дворецкий и, судя по тому, как о нём говорили, очень серьёзный человек.

Она узнала, что у этого поместья есть хозяйка — маленькая девочка с чёрными волосами и алыми глазами. Та самая, что смотрела на неё через дверь.

Она узнала, что у девочки есть отец — великий герцог, который почти никогда не появляется. Говорят, он всё время в кабинете, работает с документами.

Она не видела его ни разу.

И почему-то это её не интересовало.

Её больше интересовала девочка.

Она хотела поговорить с ней.

С той девочкой с алыми глазами.

Она видела её несколько раз за неделю — всегда мельком. Девочка появлялась в конце коридора, смотрела на неё несколько секунд, а потом исчезала. Как тень. Как кошка. Она ни разу не подошла, не заговорила — просто смотрела издалека.

Она думала, почему она так делает.

Может, боится? Может, не знает, что сказать? Может, её отец запретил подходить?

Но она была уверена в одном: девочка была заинтересована. И это было взаимно.

Она хотела узнать её имя.

Хотела узнать, почему у неё такие же глаза, как у того мужчины, который спас её в саду.

Хотя, если честно, в тот вечер она не рассмотрела его хорошо. Всё произошло слишком быстро — падение, руки, которые её поймали, прыжок на пятый этаж. Она помнила только чёрные волосы и алые глаза. И голос. Голос помнила — ровный, спокойный, с лёгкой иронией.

Но лицо — нет.

Она не могла бы узнать его, если бы встретила снова.

И, конечно, она не думала о том, что девочка может быть его дочерью. В её голове эти два образа не соединялись. Мужчина был слугой или рыцарем — иначе зачем он гулял по саду в простом кафтане? А девочка была дочерью герцога. Разные круги. Разные миры.

Она не искала связи.

Через неделю её позвали на переговоры.

Это было неожиданно.

Она сидела в своей комнате, читала книгу, когда в дверь постучали. Она подняла голову.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге стоял мужчина.

Он был большим.

Это было первое, что она заметила. Он был на голову выше любого, кого она видела в этом замке, широк в плечах. На вид он казался опасным, но в глазах у него была спокойная, профессиональная вежливость.

— Доброе утро, миледи, — сказал он. — Я главный дворецкий. Можете звать меня просто Луциан.

— Хорошо, Луциан, — сказала она, вставая.

— Его светлость попросил меня провести с вами беседу. Вы не против?

— Нет. — Она закрыла книгу. — Куда идти?

— В малую гостиную. Это будет короткий разговор.

Она пошла за ним.

Он вёл её через коридоры — спокойно, уверенно. Она смотрела на его широкую спину и думала о том, что он, наверное, очень сильный. И очень серьёзный.

Они пришли в небольшую комнату с круглым столом и двумя стульями. На столе стоял чайник и две чашки. Луциан жестом пригласил её сесть.

Она села.

Он сел напротив.

— Для начала хотел бы узнать ваше имя, — сказал он.

Она посмотрела на него.

Честный взгляд. Открытый.

— Меня зовут Лиана Эвергрейс, — сказала она.

Луциан кивнул. В его взгляде не было удивления или особого интереса — он просто принял информацию и запомнил. Как человек, который привык работать с именами.

— Эвергрейс, — повторил он. — Это род виконта Эвергрейса, находящийся в центре королевства Фрагос. Я прав?

— Да.

— Не самый известный род, но многие знают его как помощников королевской семьи. Советников, можно сказать.

— Мы действительно служим короне, — сказала Лиана. — Это семейная обязанность.

— Понятно, мисс Лиана. — Луциан сделал паузу. — Что-то ещё вы можете сказать?

Лиана задумалась на секунду.

— Мне 23 года, — сказала она. — Единственная и первая дочь виконта. И, конечно, самая красивая девушка в королевстве.

Она сказала это уверенно, с лёгкой улыбкой. Это было правдой — она знала, как выглядит, и не стеснялась этого. Но в её голосе не было хвастовства — скорее лёгкая самоирония, смесь шутки и констатации факта.

Луциан посмотрел на неё.

Потом — неожиданно — рассмеялся.

Не громко, сдержанно, но искренне.

— Ха-ха-ха, — сказал он. — Вы правы, мисс Лиана. Вы действительно очень красивы.

— Спасибо, — сказала она. — Я знаю.

Он улыбнулся — первый раз за их короткое знакомство.

— Хорошо, — сказал он, возвращаясь к деловому тону. — А теперь хотел бы задать вопрос. Почему вы были в лесу?

Она посмотрела на него.

— Разве не очевидно?

— Простите?

— Я сбежала из дома, — сказала она спокойно. — Разве не понятно?

Луциан выдержал паузу.

— Что ж, — сказал он медленно, — вы меня удивили, мисс Лиана.

— Бывает.

Он смотрел на неё с новым интересом. До этого он видел в ней просто гостью, раненую девушку, которую нужно вылечить и отправить домой. Теперь она стала чем-то другим — загадкой. Историей.

— Так зачем вы сбежали? — спросил он. — От вашего ответа зависит, вернём ли мы вас виконту Эвергрейс или нет.

Лиана открыла рот, чтобы ответить.

Но не успела.

Потому что дверь распахнулась, и в комнату влетела девочка.

Чёрные волосы, алые глаза. Та самая, что смотрела на неё через дверь неделю назад.

Она вбежала с таким видом, как будто решалась судьба мира.

— Нееет!! — закричала она.

Луциан обернулся.

Лиана замерла.

Девочка стояла на пороге, растрёпанная, с горящими глазами, и смотрела на Луциана с тем выражением, которое у неё означало «я не дам вам это сделать означало,

—ох …— сказал Луциан, и в его голосе было удивление, смешанное с лёгкой усталостью, — что вы здесь делаете?

— Я... — Селина запнулась. — Я слышала ваш разговор. Я подслушивала.

— Это невежливо.

— Я знаю. — Она шагнула вперёд. — Но это важно. Не отдавайте Лиану виконту Эвергис... или как там его, в любом случае не отдавайте!!

Луциан смотрел на неё.

— нельзя так вмешиваться чужие дела.

— Моё! — воскликнула она. — Это моё дело, потому что... потому что...

Она запнулась, не находя слов. Потом выпалила:

— Пусть она будет в нашем поместье! Пусть она останется здесь, пожалуйста, Луциан!

Луциан поднял бровь.

— Вы хотите, чтобы она осталась?

— Да!

— Почему?

— Потому что она... — Селина посмотрела на Лиану. — Она нравится мне.

Лиана смотрела на неё с удивлением.

Девочка была искренней. Её слова были простыми, без всяких уловок. Она действительно хотела, чтобы Лиана осталась.

— Госпожа Селина, — сказал Луциан терпеливо, — это решение не моё. Для этого нужно разрешение герцога.

— "Госпожа"? — переспросила Лиана, переводя взгляд с Луциана на девочку.

Луциан вздохнул.

— Точно. Вы же не знакомы. — Он посмотрел на Лиану. — Мисс Лиана, познакомьтесь. Это Селина Блэкторн, герцогиня этого поместья. Единственная дочь великого герцога. — Он повернулся к Селине. — Госпожа Селина, это мисс Лиана Эвергрейс.

— Я знаю, — ответила Селина, глядя на Лиану.

Лиана улыбнулась ей. Такая маленькая. Такая серьёзная. Такая красивая, с этими алыми глазами, которые смотрели на неё с такой же жадностью, с какой она сама смотрела на книги.

— Приятно познакомиться, госпожа Селина, — сказала она мягко.

— Угу, — сказала Селина.

Коротко. Сдержанно. Но в этом «угу» было что-то тёплое.

Луциан посмотрел на них обеих.

— Что ж, рад, что вы поладили, — сказал он. — Мне пора. На этом закончим.

Он встал.

— Луциан, — сказала Селина, — мне нужно только разрешение папы, да?

— Да, госпожа.

— Отлично.

Селина развернулась и выбежала из комнаты так же внезапно, как вбежала.

Лиана смотрела ей вслед.

Девочка снова ускользнула.

Но теперь она хотя бы знала её имя.

"Какая милая", — подумала она.

Селина вбежала в кабинет отца без стука.

Это была её привычка — входить без стука, потому что она считала, что стучать — это лишняя формальность. Эйден уже привык. Луциан, который шёл следом, тоже.

— Папа!! — закричала она с порога. — Не отпускай Лиану, пожалуйста!!

Эйден поднял голову от бумаг.

— Что? — спросил он. — Какая ещё Лиана?

— Мисс Лиана Эвергис… или как там, — сказала Селина, подбегая к столу. — Та девушка с белыми волосами, которую мы нашли в лесу. Она проснулась и теперь она здесь, и она мне нравится, и её нельзя отпускать!

Эйден посмотрел на неё.

Потом на Луциана, который вошёл следом и встал у двери с блокнотом в руке.

— Вот как, — сказал Эйден.

— Да, папа! — Селина была возбуждена, щёки горели. — Она хорошенькая и … и красивая!! Она не хочет возвращаться обратно. Поэтому пусть останется надолго!! Я слышала что для этого нужно твоё разрешение!! Ну пожалуйста пап!!

Эйден смотрел на неё.

Она была такой яркой — живой, упрямой, настойчивой. И в её глазах было что-то, чего он не видел давно: искренняя привязанность к кому-то, кого она едва знала.

— Селина, это не так просто, — начал он.

— Я знаю! — перебила она. — Но… но она же сама не хочет обратно и ей тут лучше!! Говорю тебе , она тебе тоже понравится!!

— Я не могу просто так...

— Я не буду капризничать! — выпалила она. — И буду учить историю! Ну пожалуйста!

Эйден моргнул.

Это было неожиданно.

Селина не любила историю. Она находила её скучной, сухой, полной дат и имён, которые не имели для неё значения. Она всегда спорила, когда нужно было садиться за учебник.

И теперь она предлагала учить историю в обмен на то, чтобы Лиана осталась.

Это было серьёзно.

— Ты предлагаешь не капризничать и учить историю? — переспросил он.

— Да! — сказала она. — Честно-честно. Я буду стараться.

— И слушаться Луциана?

— Я всегда слушаюсь Луциана.

— Ты почти всегда не слушаешься Луциана.

— Иногда. Но теперь буду слушаться. Честно.

Она стояла перед ним, такая маленькая и такая решительная, сжимая кулаки, с глазами, которые говорили: я не уйду, пока ты не согласишься.

Эйден смотрел на неё.

Потом перевёл взгляд на Луциана.

Луциан смотрел в блокнот.

— Луциан, — сказал Эйден.

— Да, ваша светлость.

— Что ты думаешь об этой мисс Лиане?

Луциан поднял взгляд.

— Она интересная, — сказал он. — Смелая. Уверенная в себе. И действительно красивая. Но я видел её всего несколько минут. Этого недостаточно для глубоких выводов.

— Ты считаешь, что она опасна?

— Не думаю. По крайней мере, не в том смысле, в котором опасны враги.

— Тогда в каком?

Луциан помолчал.

— Она — проблема, — сказал он наконец. — Потому что она беглая дочь виконта. Если виконт узнает, где она, и потребует вернуть её обратно, у нас возникнут сложности. Но... — он сделал паузу, — я не думаю, что это большая проблема. Мы достаточно сильны, чтобы не подчиняться каждому требованию из центра.

Эйден кивнул.

— Что ж, — сказал он. — Я подумаю.

— Да, папа! — сказала Селина. — Хорошо подумай, ладно?

Она посмотрела на него с таким выражением, что он невольно улыбнулся.

— Я скажу тебе ответ завтра, — сказал он.

— Завтра?

— Это слишком долго!

— Я сказал — завтра.

Селина вздохнула с таким видом, с каким вздыхают люди, соглашающиеся на сделку, которая не полностью их устраивает, но лучше, чем ничего.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра. Но ты обещаешь?

— Обещаю.

— И ты подумаешь по-настоящему? Не просто скажешь «нет»?

— По-настоящему.

Селина посмотрела на него ещё секунду. Потом повернулась и побежала к двери.

— Я буду ждать! — крикнула она на ходу. — И я уже начинаю учить историю!

Дверь захлопнулась.

В кабинете стало тихо.

Эйден смотрел на закрывшуюся дверь.

— Что же такого особенного в этой Лиане? — спросил он вслух, не столько у Луциана, сколько у самого себя.

Луциан ответил:

— Я не знаю, ваша светлость. Но госпожа Селина редко так загорается кем-то с первой встречи.

— Редко?

— Очень редко. Я не припомню, чтобы она так упрашивала за кого-то. Даже за щенка, которого хотела оставить три года назад.

— Она упрашивала за щенка?

— Она упрашивала за щенка две недели, пока Ррок не сказал, что у него аллергия.

— У Ррока нет аллергии.

— Я знаю. Но щенок был слишком шумным для поместья.

Эйден покачал головой.

— Она упрямая, — сказал он.

— Как отец, — сказал Луциан с той ровной интонацией, которая могла быть и шуткой, и констатацией факта.

Эйден посмотрел на него.

— Ты считаешь меня упрямым?

— Я считаю вас настойчивым, ваша светлость. Это дипломатичный вариант.

— Луциан, ты иногда слишком дипломатичен.

— Это моя работа, ваша светлость.

Эйден вздохнул и снова взялся за перо.

Но мысли его были не о документах.

Они были о девушке с белыми волосами.

О той, которая сбежала из дома, упала с пятого этажа, назвала его слугой и, судя по всему, очаровала его дочь за одну неделю.

Он хотел увидеть её.

Понять, что в ней такого особенного.

Но не сегодня.

Завтра.

Он скажет Селине ответ завтра.

А пока — документы.

Лиана вернулась в свою комнату после разговора с Луцианом.

Она села на кровать и задумалась.

Значит, она в поместье Блэкторн. Значит, та девочка — дочь великого герцога. И та девочка хочет, чтобы она осталась.

Это было неожиданно.

Она знала, что Селина смотрела на неё — чувствовала этот взгляд на себе каждую минуту, когда находилась где-то в замке. Но она не думала, что девочка настолько хочет, чтобы она осталась.

И это было приятно.

Она улыбнулась своим мыслям.

Селина Блэкторн. Герцогиня.

"Какое странное совпадение, — подумала она. — У неё такие же глаза, как у того мужчины в саду. Но это ничего не значит. Мало ли в мире людей с алыми глазами."

Она откинулась на подушки.

Завтра будет новый день.

И, возможно, завтра она увидит Селину снова.

И, возможно, завтра она узнает, что ждёт её дальше.

Она закрыла глаза и улыбнулась.

Впервые за долгое время ей было спокойно.

В другом конце поместья, в кабинете, Эйден всё ещё сидел за столом.

Документы лежали перед ним.

Он не писал.

Он смотрел в окно на закатное небо и думал о том, что его дочь, его упрямая, непослушная Селина, которая не хотела учить историю и всегда спорила, внезапно предложила учить её в обмен на то, чтобы девушка с белыми волосами осталась.

Что же в ней такого?

Он не знал.

Но завтра он узнает.

Завтра он скажет Селине своё решение.

И, возможно, он увидит эту Лиану.

И, возможно, поймёт, почему его дочь так хочет, чтобы она осталась.

Но пока — работа.

Он взял перо.

И начал писать.

В комнате на пятом этаже, в восточном крыле, Лиана повернулась на бок и закрыла глаза.

Ночь опускалась на поместье.

Где-то в замке Селина тоже ложилась спать, думая о завтрашнем дне.

Где-то в коридоре Луциан делал последние записи в своём блокноте.

Где-то в кабинете Эйден подписывал документы.

А в саду Дед закрывал на ночь калитку и смотрел на луну.

И думал о том, что в поместье появилось что-то новое.

Что-то, что могло всё изменить.

Девушка с белыми волосами.

Она пришла в лесу, упала с пятого этажа, очаровала всех, кого встретила, и заставила Селину просить отца о том, что она раньше никогда не просила.

Это было начало.