В сопровождении Таниана мы вошли в рабочий кабинет Папы, оказавшийся куда скромнее, чем я рисовал в своем воображении. По совести говоря, взгляни на него со стороны — покой был совсем крохотным и по-домашнему уютным.
Благодаря этому я с первых же минут пребывания в Государстве Святой Церкви остро ощутил колоссальную разницу культур. Светские венценосцы и знать свято веруют: чем монументальнее их замки, тем внушительнее они явят миру свое величие и власть. Однако Папа, равный по сану самому Императору, довольствуется кабинетом, который в лучшем случае сошел бы за покои зажиточного простолюдина.
«Хотя вряд ли дело лишь в природной бережливости».
Живи нынешний Папа в столь скромной келье лишь потому, что прижимист по натуре, я бы не обратил на это внимания. Однако, по слухам, этот исторический покой служил верой и правдой череде сменявших друг друга понтификов, отражая вековые традиции Церкви, а не личные прихоти одного человека.
«Неужто отпала всякая нужда пускать пыль в глаза?»
Эта мысль внезапно обожгла мой разум. В отличие от аристократов с голубой кровью, наследующих титулы по праву рождения, Папа и кардиналы восходят на вершину сугубо благодаря собственным талантам и заслугам. Раз уж их непререкаемое достоинство известно каждому без показной мишуры, тесный и строгий кабинет не имеет для них ровным счетом никакого значения.
Придя к такому заключению, я даже ощутил невольный трепет. Скромность, порожденная абсолютной уверенностью в себе, выглядела куда внушительнее любого кричащего пафоса.
— Дорогие гости пожаловали.
Как бы то ни было, едва мы переступили порог, Папа поднялся навстречу и приблизился к нам с кроткой улыбкой.
— Всем сердцем сей старец желал лично встретить вас у самого причала, но в последние дни дела закружили меня без остатка. Из-за этого я допустил вопиющую оплошность, встречая Блаженного сидя на месте.
— Разве подобает Вашему Святейшеству молвить подобное, когда Господу и всему континенту ведомо, сколь тяжкие труды лежат на ваших плечах? Для нас величайшая честь уже просто предстать пред Вашим Святейшеством лицом к лицу.
Уняв нервную дрожь в уголке губ от столь высокопарных приветствий, я ответил учтивой улыбкой.
Он явно шутил, но явись Папа самолично в порт, вот это стало бы истинным конфузом. Непомерный протокол — изощренная пытка, высасывающая из человека последние душевные силы...
— Как и подобает Блаженному, вы наделены чутким и щедрым сердцем. Вы воистину живете строго по заветам Господним.
— Вы льстите мне.
Глядя, как Папа залился смехом, я неловко хмыкнул за компанию.
«Жить по заветам Господним, как же, держи карман шире».
Я и не припомню, когда в последний раз вообще переступал порог храма.
Разумеется, понтифик лишь расточал светские любезности, посему портить благостную беседу признаниями я не стал. Куда важнее был сам факт того, что первосвященник принимал нас с Трикси лицом к лицу.
— Давно не виделись, сестра. Неужто мы не встречались со времен церемонии отречения?
— Минул уже целый год. Я рада видеть, что Ваше Святейшество пребывает в добром здравии.
Обменявшись со мной дежурными фразами, Папа перевел взгляд на Трикси и вежливо склонил голову.
«Склонил голову, надо же».
Покосившись на Трикси, я заметил на ее лице подчеркнуто деловую улыбку в ответ на поклон понтифика, пусть даже едва заметный.
Здесь определенно крылся какой-то подвох. Это могло сойти за дань уважения старшей по возрасту и титану магического цеха, но с оглядкой на сан Папы подобный жест явно выходил за рамки строго обязательного этикета. И раз уж он первым склонил главу, значит, затеял обратиться к нам с деликатной просьбой.
— Теперь я сам позабочусь о дорогих гостях, посему брат Таниан может быть свободен. Благодарю за усердие.
— Слушаюсь, Ваше Святейшество.
В ответ на повеление понтифика Таниан чинно поклонился и покинул покой.
— Ах, я непростительно долго продержал дорогих гостей на ногах. Прошу, присаживайтесь и чувствуйте себя как дома.
С радушной улыбкой Папа указал нам на кресла.
При этом взгляд его лучился пронзительной, острой проницательностью.
— Благодарим вас, Ваше Святейшество.
Поймав этот взгляд, я все понял без слов. Похоже, сейчас нам наконец откроют истинную причину вызова, ради которой к нам приставили Таниана и устроили столь пышную встречу.
...Впрочем, то, что он решил взять быка за рога с порога, играло мне на руку, пускай и слегка ошеломляло. Разве не принято сначала ходить вокруг да около, прощупывая почву до перехода к сути? Чем почтеннее возраст и выше положение смертного, тем реже он позволяет себе отступать от заведенного протокола.
«В Государстве Святой Церкви подчиненным тоже несладко приходится».
Глядя на столь неординарные замашки понтифика, я живо представил себе все муки здешнего клира. Когда начальство совмещает колоссальный опыт и недюжинный ум с полнейшим пренебрежением к шаблонам, подчиненным остается только зашиваться насмерть.
Мне оставалось лишь мысленно посочувствовать священнослужителям Святой Церкви.
Собор открылся в Главном соборе Святого Тогры под официальным наименованием 5-го Энестийского собора.
— Покуда благодатный свет Господень озаряет весь континент и все народы, Его смиренные рабы, следующие святым заветам, благоговейно внимали Его воле и несли по миру стяги любви, мира и спасения.
Восседая на возвышении в Большом зале заседаний Главного собора Святого Тогры, Папа с исполненным величия лицом зачитывал вступительное слово.
— Однако в отличие от предвечной, бессмертной и непорочной воли Господней мы, немощные Его рабы, полны изъянов и обязаны неустанно стремиться к обновлению. Ради того, чтобы приблизиться к Создателю хотя бы на шаг, мы должны вновь принять перемены. Властью, данной мне как Бальцаку XXXVII, сто семьдесят второму Папе, сим объявляю Собор открытым.
При этих словах Папа, кардиналы и богословы как один поднялись со своих мест и осенили себя крестным знамением.
— Ради приближения к Его священной воле клянемся быть открытыми и искренними пред ликом Господа.
— Ради приближения к Его священной воле клянемся быть открытыми и искренними пред ликом Господа!
Зрелище почти трех сотен мужей, в унисон приносящих клятву пред Богом, дышало святостью даже для такого маловерного человека, как я.
...Да, священным оно определенно было, вот только...
— И это вы зовете доводами?! Матен IV, двадцать седьмой Папа, недвусмысленно изрек: таинство мессы не должно нести в себе ни крупицы искажений! А вы требуете потакать местным обычаям? Называть это уважением к культуре — лишь дешевая уловка; разве не очевидно, что в итоге каждая земля получит собственное, извращенное учение?!
— То были времена, когда разбросанные по краям приходы не могли наладить бесперебойную связь! Нынче же расцвет магии и ремесел связал континент воедино, позволив мгновенно пресекать любые перегибы, прежде чем уважение к традициям перерастет в искажение веры! Сам Джернисио VIII, семьдесят восьмой Папа, с тревогой предупреждал: «Закосневшее в неподвижности учение неизбежно ввергнет Церковь в губительный застой!».
Тыканье пальцами и надсадный рев друг на друга служили здесь лишь легкой прелюдией.
— Извинения за радикальные и жестокие перегибы? В этом ли нуждается Церковь?! Разумеется, с колокольни сегодняшнего дня те деяния вызывают вопросы, но сбрасывать со счетов исторические реалии эпохи — верх легкомыслия! В пору религиозных войн порядок ковался железом и кровью, и силовое подавление язычников было не прихотью, а единственным закономерным исходом!
— Я признаю, что в ту эпоху те меры были неизбежны и естественны. Но разве оправдание не ушло вместе с той эпохой? Омытая кровью победа послужила нашим фундаментом, и опираясь на него, Церковь шагала вперед вплоть до сего дня. Посмеете ли вы положа руку на сердце заявить, что за все эти века мы не подвергали потомков иноверцев чрезмерным гонениям и притеснениям?!
— А если и так, разве в этом есть грех?! Потомки язычников не пожелали смириться с поражением и учинили бесчисленные мятежи против святого престола! Вынужденный выбор ради незыблемости Церкви и покоя паствы нельзя клеймить ошибкой! Уж не прониклись ли вы сами языческой скверной, изучая их обычаи, раз беретесь выступать их защитником?!
— Что ты вякнул?!
В довершение всего в ход пошли религиозные оскорбления уровня «Уж не еретик ли ты часом?».
— Эй ты, щенок! Какого ты выпуска в Семинарии?!
— Ха! На старости лет сидеть в одном чине с сопляками — великая доблесть, ничего не скажешь?!
С определенного мига в зале вовсю засвистели отборная брань и ядовитый сарказм.
«Что за чертовщина тут творится».
И это звалось Собором. Да тут не Собор, а сущий филиал Преисподней на выезде.
Пребывая в глубоком ступоре, я бережно сжал ладонь сидевшей подле меня Трикси. Не держись я за руку законной супруги, мой рассудок, казалось, помутился бы прямо на месте.
— Карл, неужели... неужели нынешние богослужения всегда такие? Я так давно не заглядывала в храм, что...
К счастью, Трикси испытывала схожие терзания, поэтому руку не отняла и заговорила чуть дрожащим голосом.
— Нет. Я и сам ни черта не понимаю.
Я отозвался как можно мягче и спокойнее.
Дав ей понять, что творящееся перед нашими глазами безумие не укладывается и в моей голове.
— Это вполне естественно. Сказать по правде, даже меня всякий раз берет оторопь от подобного зрелища.
Тем временем Таниан, благоразумно державшийся в сторонке от этого живого столпотворения, подошел к нам.
Я опешил еще сильнее. Разве будущему Святому пристало прохлаждаться без дела? Разве не следовало ему ринуться в самое пекло ради исполнения своего пастырского долга?
Словно прочитав мой немой вопрос, Таниан с легкой усмешкой опустился на соседнее сиденье.
— Разве на открытии мы не присягали быть открытыми и искренними пред Господом? Вот отцы и режут правду-матку без оглядки на чины и приличия.
— Погоди-ка.
Это уже далеко за гранью простой искренности. Узри эту картину сам Энен, он бы лично взмолился, чтобы они держали язык за зубами.
— К тому же, когда сходятся кардиналы, лишь при такой беспощадной прямоте возможен равный спор.
На миг у меня едва не сорвался с языка вопль: «Что за дичь ты несешь?!».
Пускай мне привычнее было отдавать приказы в одну сторону, нежели разводить полемику, я прекрасно знал: приличные дебаты предполагают вежливый обмен доводами в чинной и возвышенной обстановке. Но даже если отбросить идеалы, происходящее точно не должно походить на сущий ад.
— Сана кардинала достигают лишь те, кто начал путь простым жрецом-послушником и делом доказал свои таланты.
Заметив мое замешательство, Таниан продолжил пояснять невозмутимым тоном.
— Эти мужи поклялись следовать божественной воле и месили эту грязь десятилетиями. Глубина их убеждений и принципов не знает дна. Будь они настолько мягкотелыми, чтобы уступать в чинных прениях, они вовек не дослужились бы до кардинальской мантии.
— Ха-а...
С моих губ сорвался тяжелый вздох.
Звучало на редкость убедительно. Даже заурядный человек, закоснев в собственных взглядах, превращается в упертого консерватора. Что уж толковать о тех, кто пробился из самых низов на вершину благодаря зубам и таланту, а не силе знатного рода? Они сделались кардиналами благодаря фанатичной вере в свою правоту, а облачившись в багрянец, обрели железобетонную уверенность в собственной непогрешимости.
И сотни таких упрямцев собрались под одной крышей. В обычном споре никто из них не уступил бы ни пяди — да и не смог бы чисто физически. Лишь выплеснув наружу всю желчь в драке без правил и оглядки на приличия, можно было надеяться хоть на какой-то итог.
......
«И все же это явный перебор».
Я покачал головой, глядя на святых отцов, готовых сию секунду пустить в ход кулаки.
Говорили, будто алые ризы кардиналов символизируют кровь мучеников, но уж не о соборных ли побоищах шла речь? Мысль отдавала кощунством, но при виде этого балагана удержаться было решительно невозможно...
«Хм?»
В этот миг мое внимание привлекла диковинная картина.
Если не считать безмолвно восседавшего на возвышении Папы, неподалеку сидел старец, скрестивший руки на груди и невозмутимо взиравший на царящий хаос. Он единственный хранил ледяное спокойствие, покуда остальные кардиналы и даже префекты до хрипоты отстаивали свою правоту.
— Это Его Высокопреосвященство кардинал Педро Отбая, Префект Департамента доктрины веры.
Проследив за моим взором, Таниан открыл мне личность сего старца.
— Он фактический лидер Консервативной фракции в Церкви. Можете считать его главным политическим соперником Его Святейшества Папы.
— Понятно.
И надо же было ему возглавлять именно Департамент доктрины веры. В стародавние времена сие ведомство величалось не иначе как Инквизицией.
— У Его Святейшества, должно быть, голова раскалывается.
— Он почитает это за священный долг.
Я кивнул на слова Таниана и поднял руку.
Настала пора исполнить то, о чем просил понтифик.
......
Как и ожидалось, Собор потонул в хаосе.
«Значит, вот какую карту ты выложил на стол».
Опустив взор на сидевшего по левую руку внизу Префекта Департамента доктрины веры, я поймал его ответный взгляд и увидел учтивый поклон.
Его намерения читались как открытая книга, но сладить с ним было задачей не из легких. Стоило церемонии завершиться, как консервативные кардиналы дружным хором обрушили шквал бескомпромиссных речей, ввергнув собрание в неуправляемый раздрай, грозивший затянуть пустые склоки без малейшего толка как минимум на несколько дней.
Целью Префекта было посеять глухое отвращение к самой теме реформ среди нейтральных кардиналов. Когда со всех сторон летят проклятия и истошные вопли, Нейтральная фракция неминуемо проникнется лютым омерзением к самому источнику спора.
«Не сумев предотвратить Собор, он решил развалить его изнутри».
Прием бесхитростный, но бьющий без промаха. Консервативные кардиналы обладали законным правом голоса. И покуда сие право оставалось нерушимым, обуздать замысел Префекта не представлялось возможным.
Впрочем, этот маневр я предвидел загодя. А потому припас верное противоядие.
— Прошу прощения. Дозволено ли мне молвить слово?
Точно в срок то самое спасительное средство подняло руку и испросило слова.
— Разумеется. Блаженный — наш драгоценный гость, посему говорите без стеснения.
Стоило мне даровать ему право речи, как даже распалившиеся кардиналы прикусили языки.
Перебивать свидетеля-эксперта — да еще и здравствующего Блаженного, — пожелавшего высказаться, было бы верхом святотатственной дерзости.
— Меня призвали свидетелем, узревшим возрождение Мирового древа, однако речи, сотрясающие сей зал, не имеют к Мировому древу ровным счетом никакого отношения.
И от этих слов Блаженного графа Тейлглехена лицо Префекта Департамента доктрины веры слегка перекосило.
В противоположность ему наши с Блаженным лица лучились абсолютной безмятежностью.
Теперь бразды правления Собором в наших руках.
Глава 501