Лестница пахла хлоркой, пеплом и мокрой шерстью, как подъезд, в который только что вошёл человек с дождя.
Следы были свежие. Они блестели на бетоне, и в каждом, как в крошечной луже, отражалась лампочка, которой не должно было гореть. Лампочка на пятом этаже горела. Тусклая, жёлтая, на голом проводе. Я стоял под ней и думал, что электричества нет третий день и что мне это уже почти неинтересно. Странности в этом доме закончились так же, как терпение: сразу и все.
Я пошёл вниз, держась ближе к стене. Нож в правой руке нагрелся от ладони. Пуговица в левой была тёплой сама по себе.
Четвёртый этаж. На площадке стояла детская коляска, пустая, с поднятым верхом. Я обошёл её по большой дуге и не стал заглядывать внутрь. Двери квартир были закрыты. За одной шёл телевизор: ровный белый шум, как от экрана без сигнала. За другой кто-то долго, мокро чавкал. Дверь была приоткрыта на ладонь, и я, как последний идиот, заглянул.
В кухне, при сером свете окна, на полу сидели трое. Белые, раздутые, голые по пояс. Они склонились над тем, что когда-то было человеком в спортивном костюме, и работали руками аккуратно, почти нежно, как едят варёных раков. Один вытянул из распоротого живота что-то длинное и серое, и оно тянулось и тянулось, будто не имело конца. Всё это время тело на полу мелко дёргало ногой.
Нога дёрнулась в последний раз. Я попятился и очень осторожно, на цыпочках, ушёл дальше. Следы вели вниз медленно, не торопясь, словно тот, кто их оставил, знал, что я иду следом.
Между четвёртым и третьим я споткнулся о собственные мысли.
Ступеней стало слишком много. Я пересчитал их, шевеля губами, как в детстве: двадцать восемь. В нашем доме между этажами четырнадцать, я знал это точно, потому что четыре года поднимался по ним с пакетами. Лестница растянулась, как будто дом вздохнул и забыл выдохнуть.
Я не стал об этом думать. Я просто шёл. Шаг. Шаг. Шаг. И с каждой ступенькой хлорка становилась гуще, а свет за спиной слабее, пока от него не осталась только серая муть в окнах между пролётами, где в разбитых стёклах кружился пепел.
На третьем этаже следы заканчивались у квартиры тридцать седьмой.
Дверь была приоткрыта. На щели, на высоте детской руки, висел бумажный квадратик, прилепленный скотчем. Я наклонился. Рисунок цветными карандашами: дом, окно, и под окном человечек с головой набок. Над человечком кривыми буквами, явно выведенными с очень большим старанием, было написано: «ДЯДЯ КОТОРЫЙ СТОИТ».
Я знал, чья это квартира.
Марина. Тридцать пять лет, бухгалтер, вечно с пакетами. Её дочка Соня, шесть лет. В начале месяца Соня встретила меня на лестнице и, глядя снизу вверх, торжественно спросила, нет ли у меня батареек, потому что фонарик «умер и теперь грустит». Я вытащил их из приёмника отца. Тогда это казалось мелочью, одним добрым поступком на всю неделю, который я потом долго себе вспоминал, когда нужно было убедить себя, что я не такой уж плохой.
Я толкнул дверь плечом и вошёл.
В квартире было тихо и очень чисто. Так бывает, когда люди уходят в спешке, но успевают застелить кровать. На кухонном столе стояла кружка, в ней остывший чай, а рядом фонарик с розовой ручкой. Мои батарейки в нём, судя по тому, как он тускло теплился, ещё были живы.
На холодильнике висела записка, придавленная магнитом в виде ёжика:
«Мы в подвале. Если кто-то прочтёт, идите через котельную с заднего двора, не через парадную. Не шумите. ОНИ СЛЫШАТ».
Последние слова были подчёркнуты три раза, и под последней чертой ручка прорвала бумагу.
Я прочитал записку дважды. Потом ещё раз. И только тогда услышал, что внизу, этажом ниже, кто-то поднимается по лестнице.
Не так, как поднимался тот, кто показал мне дорогу. Не шаг, пауза, шаг. Этот шёл неровно, тяжело, с мокрым, липким звуком, будто на каждую ступеньку ставили не ногу, а что-то, что не совсем держит форму. И сквозь шаги пробивалось тихое щёлканье: быстрое, сухое, как будто кто-то языком отсчитывает секунды.
Я выключил фонарик и замер.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Шаги поднялись на площадку и остановились. Прямо напротив двери. Я стоял в прихожей, в метре от щели, и сквозь неё видел только полоску серого света и кусок бетонной стены. Потом на стену упала тень. Медленно, с наклоном, как тень от воздушного шара.
Он остановился у порога, и я услышал, как он нюхает воздух. Не принюхивается, как животное, а втягивает его с хрипом, надолго, словно проверяет, нет ли в квартире чего-то, что можно съесть.
Потом он вошёл.
Сначала в щель просунулась рука. Белая, раздутая, как после очень долгого пребывания в воде: пальцы похожи на варёные сосиски, кожа сморщена складками и в нескольких местах лопнула, обнажив розовое, влажное мясо. Рука нащупала косяк и потянулась по стене вверх, оставляя на обоях длинный блестящий след.
Я узнал часы на запястье. Старый «Полёт» на потёртом ремешке. Виктор Павлович со второго этажа, бывший полковник, который каждую неделю писал жалобы на мою музыку. Я никогда не слушал музыку.
Он вошёл целиком, и я перестал дышать.
Он был без одежды, вернее, одежда осталась на нём лоскутьями, прилипшими к коже, как мокрая бумага. Лицо выглядело так, будто его долго отмачивали: глаза затянуло молочной плёнкой, губы разбухли и потрескались, и на месте носа остался только хрящ, из которого с каждым вдохом с булькающим звуком выходила розовая пена. Он был слеп. Он водил головой из стороны в сторону, и щёлканье исходило не из рта, а откуда-то изнутри горла.
Он искал.
Я стоял неподвижно, и нож в моей руке начал медленно, предательски дрожать. Я ощутил, как лезвие тихо звякает о пуговицу в кулаке. Звук был крошечный, как комариный писк.
Голова Виктора Павловича развернулась ко мне.
Щёлканье остановилось.
Он прыгнул без звука, и я понял, что всё это время он просто знал, где я стою. Мы рухнули в кухню, я спиной на осколки кружки, и белая раздутая масса навалилась на грудь. Изо рта у него пахнуло так, что меня чуть не вырвало: сладкая гниль, хлорка и что-то кислое, желудочное. Зубы щёлкнули у самой щеки. Его пальцы вцепились мне в предплечье, и кожа на них лопнула и сползла, как мокрая перчатка, оставив на моей руке скользкие красные следы.
Нож всё ещё был у меня в кулаке. Я ударил снизу, в бок, под рёбра. Лезвие вошло без сопротивления, как в размокший хлеб, и из раны с хлюпаньем выдавилась розовая пена. Он даже не замедлился. Я ударил ещё. И ещё. Он навалился всем весом, пока мои руки по локоть не оказались в чём-то горячем и вязком, и тогда я перехватил нож двумя руками, всадил ему в горло и повернул.
Раздался звук, будто лопнула мокрая бумага. Из шеи ударило розовым, залило мне лицо, рот, глаза. Он обмяк.
Я лежал под ним и никак не мог выбраться. Когда выбрался, оставив на полу длинный блестящий след, увидел, что его пальцы всё ещё сжимаются и разжимаются, тихо щёлкая суставами, как часы. Я схватил с плиты кастрюлю и бил по голове, пока щёлканье не прекратилось и под кастрюлей не начало хлюпать. Звук получился громкий. Слишком громкий.
Где-то внизу захлопали двери. Одна, вторая, третья. И щёлканье, уже не одно, а десятки, пошло по подъезду вверх.
Я вытер лицо полотенцем, стало только хуже, и бросился на балкон.
Вдоль стены тянулась пожарная лестница, ржавая, с гнилыми ступенями. Я спускался боком, цепляясь скользкими руками за холодные перекладины, а мимо проплывали чужие окна комнат. В одной на потолке висело что-то, обёрнутое в простыню, и густо капало вниз. В другой три белых раздутых силуэта стояли лицом к стеклу и слушали, как я ползу мимо. Я не дышал. Они не двинулись.
С последней перекладины я спрыгнул в пепел, и в боку что-то хрустнуло. Каждый вдох теперь отзывался тупой иглой между рёбер.
Задний двор был узкий, зажатый между домом и бетонным забором. Мусорные баки, песочница, чей-то детский самокат. Посреди двора, раскинув руки, лежал мужчина в оранжевом жилете, и там, где с лица уже сошла кожа, копошились личинки. Рядом валялась рация. Она тихо шипела.
Я не стал подходить.
Дверь в котельную нашлась сразу: железная, с облупившейся краской и красным треугольником, под которым кто-то когда-то написал: «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ». Из щели тянуло тёплым воздухом и слабым светом, жёлтым и живым.
Я поднял руку, чтобы постучать, и замер.
Три раза. Вежливо. С равными промежутками.
Я опустил руку. Постучать так я не смог.
И тогда из-за двери, совсем близко, детский голос тихо спросил:
— Дядя, это ты?