На следующий день в уезде Цинъюань.
У доски объявлений перед главными вратами уездной управы клубилась толпа.
Двое стражников: один с миской густого клейстера, другой со свитком бумаг – щедро мазали доску кистью, намертво припечатывая прокламации к дереву. Сделав пару шагов назад, они окинули взглядом творение рук своих, поправили углы и удалились.
Горожане тут же хлынули вперед, облепив доску в три слоя так, что яблоку негде было упасть.
─ Что там стряслось? Какого черта пишут?
─ Не толкайтесь, дайте грамотному человеку разобрать –
тощий старик в потертом халате протиснулся к самому первицу, прищурился и принялся по слогам разбирать написанное, запинаясь на каждом шагу и то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.
Не успел он дочитать, как неграмотные задние ряды начали нетерпеливо орать, срывая голоса:
─ Так что там начертано? На какие новые поборы этот сукин сын удумал нас раскошелить?
─ Точно! В прошлый раз мост чинили, содрали деньжат – ни моста, ни денег. Теперь опять какая-то выдумка?
─ Да эта чиновничья сволочь кроме как шкуру с нас драть, ни на что не способна!
─ Тихо… язык прикуси, жить надоело?
Старик обернулся, зыркнул на толпу осоловелыми глазами, а голос его задрожал: ─ Не шумите! Не орите! Не поборы это… бла… благодать!
─ Какая еще благодать?
Старикан больше не обращал на них внимания: отвернувшись обратно к бумаге, он затянул по новой, выговаривая иероглифы с возрастающей силой и звонкостью:
─ Отныне и впредь в уезде Цинъюань все сборы сверх основного налога подлежат безусловной отмене!
─ Впредь народ платит лишь законную подать, побочные выплаты отменяются раз и навсегда! Всякого, кто посмеет взимать мзду тайно, ждет суровая кара без снисхождения!
Огласив первый пункт, он перевел дух и двинулся дальше:
─ Скопившиеся в уезде старые дела да судебные ошибки подлежат пересмотру с сегодняшнего дня.
─ Всякий, кто носит в сердце нераскрытую обиду, может явиться в управу с челобитной; по подтверждении таковой вины – честное оправдание прямо в суде!
Перед доской объявлений повисла тишина.
Мертвая, гробовая тишина.
Люди стояли с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, словно не расслышали сказанного или услышали, но не посмели поверить.
Тот самый мужик, что только что ругался на «продажную тварь», так и застыл с отвисшей челюстью.
Старуха, грозившаяся узнать насчет новых поборов, едва не выронила из рук корзину с овощами.
Прошло несколько мгновений.
И вдруг…
─ Правдиво ли это?
─ Раз на бумаге писано, неужто вранье?
─ С чего это господин Лю… так взбеленился?
─ Вчера Ху Дэмао казнил, нынче поборы отменяет да старые дела поднимает – солнце часом не на западе взошло?
─ А вдруг обман?
─ Объявление наклеили вон, долго ли людям глаза замыливать?
─ Ежели налоги урежут, заживем сытно хоть в один год…
─ И старые дела пересмотрят? Моему делу третий год пошел…
Густой гул голосов поплыл над толпой: одни поддавались надежде, другие сомневались, третьи рвались попробовать, четвертые смотрели исподлобья.
Но пуще всего преобладало молчание.
Не то чтобы не верили – боялись поверить.
Сколько лет их гнули в бараний рог, сколько раз обманывали – неужто какая-то бумажка заставит их ломиться в ворота со криками «Светлый отец-благодетель»? Не тут-то было.
Какой-то старик в задних рядах покачал головой, и хотя говорил он негромко, услышало его немало людей:
─ Складно пишут. Прошлый раз тоже про мост сказывали, серебро собрали – и где мост?
Сосед тут же подхватил:
─ Теперь кричат про налоги, а поди знай – не переименуют ли просто поборы в другие?
─ То-то и оно, можно ли верить собачьим сынам начальникам?
─ Посмотрим, поглядим еще.
Старый ученый стоял перед прокламацией, обернувшись к галдящей толпе, хотел что-то сказать, да так и замер с открытым ртом, проглотив слова.
Он повернулся обратно и вновь пробежал глазами строчки.
Черным по белому, выписано четко.
Только что толку от черного по белому?
Прежние указы – разве хоть один не пестрил цветистыми речами?
А на поверку: сколько положено драть, столько и драли до последнего гроша.
Простой люд не спешил нести доверие в управу.
Шли сутки после расклейки указов, а у ворот уездного управления по-прежнему стояла звенящая пустота: ни тебе прошений, ни жаждущих вестей.
Все ждали одного.
Смотится ли голова Ху Дэмао с плеч на самом деле.
Если даже такого матерого злодея с горами улик отпустят живым из базарного ряда – грош цена всем писаниям на бумаге.
День казни.
Рыночная площадь.
Светлеть еще не начало, а вокруг помоста уже яблоку негде было упасть.
В три слоя, в четыре ряда, сплошная черная масса тянулась от самого центра судилища до поворота на улицу.
Ху Дэмао десяток лет бесчинствовал в Цинъюане, помыкал девками, угнетал народ, творил черные дела.
Нынче ему предстояло испустить дух. Пропустить такое зрелище не желал никто.
В самом центре помоста палачи уже заняли посты.
Обнаженные по пояс, головы повязаны красными тряпками, в руках они сжимали тяжелые мечи с кольцами на рукояти, и лезвия зловеще отливали синевой в лучах утреннего солнца.
На месте главного судьи восседал прямой как струна Лю Дафу, облаченный в чиновничьи одежды цвета индиго, с ровно нахлопеченной шапкой-ушастой на голове; лицо его выражало строжайшую невозмутимость, не выдавая ни радости, ни гнева.
Срок еще не подошел.
Он поднял чашку, пригубил чаю и обвел взглядом темную человеческую массу вокруг помоста.
Множество пар глаз сверлили его: одни ждали чуда, другие – подвоха, третьи зевали ради забавы, а кто-то проверял, шутит ли этот начальник всерьез.
Лю Дафу опустил чашку, не отводя глаз от толпы.
Время пришло.
Ху Дэмао выволокли на помост.
Три дня застенков превратили его в оборванца: растрепанные космы, ввалившиеся глаза, потрескавшиеся губы; он так трясся всем телом, что передвигаться мог лишь с помощью двух стражников, державших его под руки.
Завидев Лю Дафу, он истошно забился в их хватке, рухнул на колени и заверещал с надрывом:
─ Ваше благородие! Смилуйтесь, помилуйте! Нижайший отдаст вам всё состояние! Дома! Землю! Серебро! Всё отдам! Только оставьте жизнь –
Его голос, резкий и визгливый, раскатился над площадью.
Лю Дафу безмолвно смотрел на него.
─ Свершить опознание личности.
Чиновник подошел к Ху Дэмао, развернул бумагу и громогласно зачитал:
─ Преступник Ху Дэмао, насильничавший над девицами и доведший до смерти не одну душу, повинен в тягчайших злодеяниях. По законам Да Юн – предать смертной казни через усекновение головы!
Окончив чтение, он бросил вопрос: ─ Ты ли Ху Дэмао?
─ Так… нижайший… ─
─ Обижают невинных людей…
Судья выждал паузу, сложил свиток и повернулся с докладом к Лю Дафу:
─ Ваше благородие, личность установлена, ошибок нет.
Лю Дафу кивнул и поднял глаза к небу. Солнце перевалило в зенит, тени укорачивались с каждой секундой.
─ Час лошади настал.
Он схватил деревянную бирку с приказом, взметнул высоко вверх и тяжело швырнул вниз.
─ Привести приговор в исполнение.
Звук упавшей бирки был едва слышен, но упал он тяжелым камнем на сердце каждого.
Палач шагнул вперед, сорвал со спины Ху Дэмао смертную бирку и прижал его к деревянному столбу.
Тот отчаянно заерзал, издавая бессвязное мычание.
Палач плеснул на клинок глоток вина, перехватил рукоять обеими руками и взнес меч высоко над головой.
Вспыхнул холодный свет.
Взмах.
Голова покатилась по земле, фонтан крови брызнул из обрубка шеи, окрасив желтую пыль в буро-красный цвет.
Тело еще пару раз дернулось и затихло.
На площади повисла тишина. И вдруг…
─ Верно!
─ Так и надо этой твари!
─ Давно пора было пса прикончить!
─ Светлый наш отец-господин!
Ликующий рев хлынул со всех сторон, разгоняясь от центра к окраинам, улица всколыхнулась единым порывом.
Кто-то хлопал в ладоши, кто-то орал от восторга, а кто-то утирал слезы умиления.
Ху Дэмао мертв: тот самый узурпатор, что безраздельно правил уездом десяток лет, кого никто не смел тронуть – мертв.
Лю Дафу смотрел на покатившуюся голову, и в желудке у него скрутило спазмом.
Утренний рис подступил к горлу, обжигая пищевод кислой желчью.
Он стиснул зубы, кадык дернулся вверх-вниз, и он насильно загнал эту тошноту обратно.
Поднявшись с места,
чиновничья мантия цвета индиго легко шевельнулась на утреннем ветру.
Он приподнял руку, призывая к тишине.
Ликование постепенно утихло, и тысячи пар глаз снова уставились на него.
─ Отцы мои, почтенные земляки, вчерашний указ уездной управы вы все, должно быть, видели.
Он обвел взглядом сплошную человеческую стену.
─ Каждое слово в том объявлении я подтверждаю лично.
─ Все дополнительные сборы сверх законной подати отменяются раз и навсегда, за свои слова я отвечаю головой.
─ Скопившиеся старые дела и судебные ошибки пойдут на пересмотр; кто обижен – несите челобитные в управу, я лично стану разбираться с каждым случаем.
Голос его звучал негромко, но каждое слово выбивалось чеканно и ясно.
─ Я знаю, вы мне не верите. Прежние делишки управы мне памятны. Вы звали меня продажной тварьей – я не спорю.
В толпе кто-то шушукался, кто-то вытаращил глаза, кто-то качал головой, а кто-то кивал.
─ Но с сегодняшнего дня управа уезда Цинъюань стала иной.