Актовый зал был тише обычного. Тишина эта была не той благоговейной тишиной, что предшествует важным торгам, — она была тяжёлой, вязкой, как смола. Даже шелест дорогих платьев и шорох программок замерли. Солдаты Империи и клана Имубэ продолжали держать на прицеле гостей, их винтовки, поблёскивающие в свете люстр, казались продолжением мраморных колонн — такими же холодными и неумолимыми.
Готама, стоявший в центре сцены, нервно теребил край пюпитра. Его маслянистая улыбка, прежде неизменный атрибут аукционов, съехала набок, обнажая неподдельную растерянность. Он смотрел на балкон, где возвышалась фигура Араши Имубэ, и в его взгляде читался немой вопрос: «Что происходит? Что мне делать?»
— Торги открыты! — его голос, усиленный микрофоном, прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. Готама даже сам вздрогнул от собственного крика, но быстро взял себя в руки, стараясь вернуть привычную, профессиональную бодрость. — Начальная цена сферы — один миллион крон!
Никто не поднял руку.
В зале воцарилась звенящая пауза. Богатейшие люди Империи, привыкшие решать всё деньгами, сейчас сидели неподвижно, боясь лишний раз вздохнуть. Дула винтовок, направленные на них, были красноречивее любых слов. Торги не шли. Все ждали. Кто — первого смельчака, кто — развязки, кто — чуда.
Тем временем на самом последнем ряду, в тени массивной колонны, где свет люстр почти не доставал, сидел мужчина. Он был одет в строгий, но дорогой костюм тёмно-синего цвета, его нога, обутая в идеально начищенный ботинок, лежала на колене. Он не сводил глаз с зала, с балкона, с солдат. Его взгляд был спокойным, изучающим, как у охотника, вышедшего на тропу.
Это был Веспер.
— Что будем делать? — раздался тихий, чуть скрипучий голос сбоку, из-под капюшона.
Веспер не повернул головы. Он продолжал сканировать зал, но его губы чуть дрогнули в усмешке.
— На таком мероприятии не часто оказываешься, мой друг, Цезарь... — ответил он, обращаясь к соседу.
Рядом с ним, в кресле, обитом бордовым бархатом, сидел человек в маске чумного доктора. Длинный, загнутый клюв, пустые глазницы, из которых не было видно даже блеска зрачков. Чёрный балахон, скрывающий фигуру, струился при малейшем движении, словно сотканный из ночного тумана. Он сидел, сложив руки на коленях, и вся его поза выражала крайнюю степень недовольства и тревоги.
— Послушай, Веспер, — голос из-под маски звучал приглушённо, с металлическим оттенком. — Я не собираюсь рисковать своей жизнью ради какой-то Шляпы, которую нам надо выкупить. Пошёл он к чёрту, этот аукцион! — Цезарь дёрнул плечом, и его балахон колыхнулся. — К тому же, ещё эта странная херня с Грином! — он понизил голос почти до шепота. — Ты чувствовал этот выброс энергии? Где-то внизу, в подсобках, сейчас такое творится... Тебе не кажется, что всё это как-то странно? Аура какая-то... нездоровая.
Веспер наконец повернулся к нему. В его глазах, спокойных и расчётливых, не было и тени сомнения.
— Понимаю твоё недоумение, — сказал он мягко, почти отечески. — Но оставить задание мы так же не можем. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Мистер Шляпник вряд ли обрадуется, если мы придём к нему с пустыми руками и скажем: «Простите, но нам стало страшно». Ты знаешь цену его шляпы, Цезарь.
— Да к чёрту тебя, Веспер! — Цезарь скрестил руки на груди с таким видом, будто готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не выполнять задание. — Если мы тут поляжем с тобой из-за какой-то дурацкой шляпы, я тебя на том свете достану! Ты меня слышишь? Достану и придушу! Этими вот руками! — Он поднял сжатые кулаки, и в свете люстр на мгновение блеснули тонкие, хирургические скальпели, спрятанные в его перчатках.
Веспер лишь усмехнулся, отворачиваясь обратно к залу.
— Не поляжем, — тихо сказал он. — Мы не для того столько лет работаем, чтобы сложить головы на каком-то аукционе. Мы подождём. Посмотрим. И ударим, когда никто не ждёт.
В этот момент в тишине зала что-то изменилось.
Среди замерших гостей, среди богатых дам в драгоценностях и важных господ в смокингах, медленно, очень медленно, поднялась рука. Обычная человеческая рука, без украшений, без перчаток, с бледными, чуть дрожащими пальцами.
Араши Имубэ, стоявший на балконе, медленно перевёл свой взгляд на этого человека. Его глаза, острые и цепкие, как у старого коршуна, впились в фигуру, осмелившуюся нарушить молчание. Его лицо не выражало ничего — ни удивления, ни одобрения, ни гнева. Только холодное, выжидательное любопытство.
Готама, заметив этот жест, чуть не выронил микрофон. Его голос сорвался на фальцет, когда он заговорил:
— О-о-о! У нас появился первый участник! Джентльмен на месте... — он замялся, вглядываясь в номер кресла, — на месте семьдесят три! Миллион крон — это только начало, господа!
Веспер, не оборачиваясь, легонько толкнул локтем Цезаря.
— Видишь? — прошептал он. — Всегда есть тот, кто сделает первый шаг.
Цезарь, приподняв маску, бросил взгляд в ту сторону, откуда поднялась рука. Его глаза под маской, маленькие и колючие, прищурились.
— Не знаю, — ответил он. — Но если этот тип начнёт торги в такой обстановке, он либо безумец, либо у него есть козырь в рукаве. И то и другое — опасно.
Веспер кивнул, не сводя глаз с поднятой руки, которая теперь медленно опускалась, завершив свой смелый жест.
— Опасно, — согласился он. — Но интересно. Очень интересно.
Тем временем Акайо пристально следил за происходящим. Его глаза, уставшие и покрасневшие от напряжения, скользили по залу: от сферы на сцене, пульсирующей зелёным, до фигур на балконе, от солдат с винтовками до замерших в ужасе гостей. Каждая деталь, каждое движение, каждый взгляд — всё фиксировалось, складывалось в картину, которая с каждым мгновением становилась всё более пугающей.
Он чувствовал это. Зал был не просто ловушкой. Зал был алтарём. И сфера на сцене — не артефакт, а жертва, ожидающая своего часа.
— Акайо... — голос Николая в наушнике прозвучал тихо, с непривычной для него хрипотцой. Шутник, балагур, всегда готовый отпустить колкость, сейчас говорил сбивчиво, будто боялся, что каждое слово может стать последним.
— Что? — отозвался Акайо, не отрывая взгляда от сцены. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике, слегка дрожали.
— Они начали глушить абсолютно всю связь. — Николай сделал паузу, и в этой паузе слышалось его прерывистое дыхание. — Я не могу связаться с Ансельмом. Ни через рацию, ни через резервные каналы. Даже старый добрый «голос по проводам» не работает. Кто-то поставил глушилку такого уровня, что я впервые в жизни не могу найти лазейку.
— Тц... — Акайо нервно цыкнул, и этот звук, короткий и резкий, выдал его напряжение лучше любых слов.
Он бросил быстрый взгляд по сторонам. Другие гости, те, кто явно был не просто зрителями, а агентами, наёмниками, шпионами, тоже насторожились. Кто-то незаметно касался уха, кто-то — запястья, кто-то — воротника. Все они проверяли связь. И все, судя по побледневшим лицам, получали один и тот же ответ: тишина.
— И к тому же, — продолжил Николай, и в его голосе прозвучало нечто, что Акайо слышал от него всего несколько раз за всё время знакомства, — меня смущает этот лот.
Акайо почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от предчувствия.
— Подобного мы ещё не видели, — сказал Николай, и каждое его слово падало в сознание Акайо тяжелым камнем. — К тому же, зная, что Империя владеет фонтаном твоего отца...
Акайо вздрогнул. Фонтан. Оружие, способное превращать материю в воду и обратно. Наследие Исао, гениального учёного, который хотел служить жизни, а создал смерть. Империя заполучила его чертежи, его прототипы, его секреты. И теперь...
— ...для нас это может оказаться проблемой, не меньше, чем медальон, — закончил Николай. — Откуда он здесь?
Акайо сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Он смотрел на сферу, на её зелёное, пульсирующее свечение, и в этом свете ему мерещилось лицо отца. Спокойное, усталое, с глазами, которые видели слишком много.
— Данте продал её им, — ответил Акайо, и его голос, хриплый, едва слышный, прозвучал как признание в собственной беспомощности. — Он похитил тело Орочи из-под руин. Или то, что от него осталось. Или... — он замолчал, не в силах закончить.
— Тогда у меня другой вопрос, — голос Николая стал тише, почти шёпотом, и Акайо пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Откуда он владеет силой фонтана? Это же не просто артефакт, Акайо. Это... это технология твоего отца. Её невозможно скопировать, невозможно украсть, невозможно... понять. Только твой отец знал, как она работает. Только он...
Николай не договорил. Пауза затянулась, и в этой тишине Акайо услышал то, что Николай боялся сказать вслух. Только твой отец. Который мёртв. Которого убили у тебя на глазах.
Акайо закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором вспыхнула картина: дом, залитый дождём, отец, сжимающий металлический кейс, мать, падающая на пол, Деймос, его ледяной, безразличный голос.
— Без понятия... — ответил Акайо, и в его голосе слышалась тяжесть, которую невозможно передать словами. Он открыл глаза и снова посмотрел на сферу.
— Да и плюсом, меня смущает поведение главы клана Имубэ, — голос Николая в наушнике стал тише, почти шёпотом. Акайо видел, как тот, сидя где-то в тени на противоположной стороне зала, прикрыл лицо рукой, делая вид, что поправляет воротник. — Для чего ему это представление? Зачем прилюдно унижать своих же гостей, рисковать репутацией клана, выставлять себя тираном? Вряд ли для контроля. Тут что-то не чисто...
— Согласен, — ответил Акайо, не сводя глаз с балкона. — Араши Имубэ — старый лис. Он не из тех, кто делает ходы без цели. Если он пошёл на такой риск, значит, на кону стоит что-то большее, чем просто артефакт. Или...
Он не договорил.
Потому что в этот момент со своего места, расположенного в третьем ряду, резко вскочил Джек Хаммер.
Это был крупный мужчина с массивной челюстью и тяжёлым, прожигающим взглядом. Его костюм, дорогой, но слегка помятый, сидел на нём, как броня. Он не был аристократом — это чувствовалось в его осанке, в его грубых, мозолистых руках, в том, как он сжимал подлокотники кресла. Он был из тех, кто сам пробил себе дорогу в этот мир. И он не привык, чтобы ему тыкали оружием в лицо.
Хаммер повернулся к балкону, где возвышалась фигура Араши Имубэ, и уставился на старика в упор. Без страха. Без колебаний. С чистой, незамутнённой яростью человека, которого загнали в угол.
Араши, опираясь на посох, не сводил взгляда с гостя. Его глаза, острые и цепкие, изучали Хаммера, оценивали, взвешивали. На его лице не было ни гнева, ни удивления — только холодное, выжидательное спокойствие. Он ждал. Что сделает этот дерзкий выскочка?
— И вы называете это честными торгами? — голос Хаммера, низкий и раскатистый, разнёсся по залу, заставляя стёкла в люстрах задребезжать. Он говорил громко, не боясь, что его услышат солдаты с винтовками. — Я себя не на помойке нашёл, чтобы позволить всякой челяди тыкать в меня ружьём!
В зале воцарилась напряжённая тишина. Гости, до этого застывшие в страхе, начали переглядываться. Кто-то опустил глаза, боясь, что их тоже заметят. Кто-то, наоборот, выпрямился, чувствуя, что Хаммер говорит то, что они все думают, но не решаются сказать.
В нескольких рядах от Хаммера, в креслах с золотым тиснением, сидели братья Кусакабэ. Они не шевелились, но Акайо, наблюдавший за ними, заметил, как их руки синхронно скользнули под стол, где, как он знал, у каждого был спрятан короткий клинок. Их лица, спокойные и безмятежные, не выражали ничего, но в глазах зажглись холодные, опасные огоньки.
— Всё это цирк! — Хаммер сделал шаг вперёд, к проходу, и солдаты, стоявшие ближе всего, вскинули винтовки, нацеливаясь ему в грудь. Он даже не взглянул на них. — Какова ваша истинная цель? Для чего вам этот аукцион, если вы тыкаете в своих же гостей оружием? Вы нас ограбить решили? Или...
Он замолчал, и его взгляд, тяжёлый и прожигающий, впился в Араши Имубэ.
— ...или вы просто старый маразматик, который решил устроить собственные похороны с помпой?
В зале кто-то ахнул. Кто-то, наоборот, сдавленно хохотнул. Араши Имубэ не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но тень, отбрасываемая его фигурой на стену, вдруг дрогнула, заметалась, будто живая.
— Смелое заявление, господин Хаммер, — голос Араши прозвучал тихо, но каждое слово падало в тишину как камень в воду, расходясь кругами. — Но вы забываетесь. Вы — гость в моём доме. И я вправе устанавливать правила.
— Правила? — Хаммер усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Акайо невольно восхитился его храбростью или глупостью. — Когда правила пишутся под дулом винтовки, это не игра, старик. Это диктатура. А диктаторов я не уважаю.
Братья Кусакабэ, услышав это, переглянулись. Старший, тот, что сидел ближе к проходу, чуть заметно кивнул младшему. Их руки, сжимавшие клинки, напряглись.
Акайо, сидевший в своём кресле, чувствовал, как напряжение в зале достигает критической точки. Ещё секунда — и либо Хаммера застрелят, либо братья Кусакабэ начнут резню, либо...
Он посмотрел на сцену. Готама, стоявший у микрофона, побледнел как полотно и смотрел на Араши, ожидая приказа. Сфера Орочи за его спиной пульсировала чаще, её зелёный свет, казалось, становился ярче, агрессивнее, будто она питалась этой яростью, этим страхом, этой ненавистью.
— Чего вы ждёте? — Хаммер развёл руками, демонстрируя свою беззащитность, но в его позе было столько вызова, что солдаты невольно попятились. — Стреляйте, если посмеете. Но знайте: за моей спиной — не только мои активы и контракты. За моей спиной — те, кто вложил в меня деньги. И если я не вернусь, они придут сюда. И тогда никакие ваши тени и солдаты не спасут вас, старик.
Араши Имубэ молчал. Его рука, лежавшая на посохе, слегка дрожала — то ли от старости, то ли от сдерживаемого гнева. Он смотрел на Хаммера, и в его глазах, впервые за этот вечер, появилось нечто, похожее на уважение.
— Вы храбрый человек, господин Хаммер, — наконец произнёс он. — Или очень глупый. Время покажет.
Он повернулся к Готаме и сделал едва заметный жест.
— Продолжайте торги. И пусть господин Хаммер... сделает свою ставку.
Готама, услышав это, судорожно кивнул и поднёс микрофон к губам.
— Т-торги продолжаются! — его голос сорвался, но он взял себя в руки. — Текущая ставка — один миллион крон от джентльмена на месте семьдесят три. Кто предложит больше?
руки Хаммера, сжатые в кулаки, дрожали, но лицо оставалось спокойным.
Акайо, наблюдавший за этой сценой, перевёл дыхание. Он не знал, кто такой Джек Хаммер, но сейчас этот грузный, грубоватый мужчина казался ему единственным человеком в этом зале, кто не боялся смотреть смерти в лицо. Остальные гости, напротив, вжимались в кресла, стараясь стать как можно незаметнее, раствориться в бархатной обивке, стать тенью среди теней.
Солдаты, направившие оружие на гостей, продолжали стоять невозмутимой стеной. Их белые мундиры, отглаженные до скрипа, казались продолжением мраморных колонн — такими же холодными, бездушными, неумолимыми. Ни один мускул не дрогнул на их лицах, скрытых за опущенными забралами. Только стволы винтовок, направленные в зал, слегка покачивались в такт дыханию.
Араши Имубэ продолжал стоять возле перил балкона, опираясь на свой посох с набалдашником в виде дракона. Его фигура, согбенная годами, казалась хрупкой, но в этой хрупкости чувствовалась сила старого дерева — не сломать, только сжечь. Он не смотрел на Хаммера. Не смотрел на солдат. Не смотрел на сферу. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время, туда, где, возможно, он видел то, что другим было не дано.
Гости медленно переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Их взгляды, полные страха, недоумения, надежды, скользили по залу, сталкивались друг с другом и тут же отводились в сторону. Кто-то сжимал край стола побелевшими пальцами, кто-то, наоборот, откинулся в кресле, пытаясь изобразить спокойствие, которого не чувствовал. Женщины в дорогих платьях прижимали к груди сумочки, мужчины поправляли галстуки — бесполезные, нервные жесты, выдававшие истинное состояние.
В ложе капитана Ре, скрытой от основного зала узорчатой решёткой, царила совсем иная атмосфера. Здесь не было страха. Здесь было напряжение — холодное, профессиональное, как лезвие перед броском.
— Одна из причин, почему солдаты направили на вас оружие, заключается в том, что в этом зале есть те... — голос Араши Имубэ разнёсся по залу, но Ре уже не слушал. Он отключился от происходящего на сцене, сосредоточившись на том, что видел и чувствовал.
— Почему наши солдаты делают это? — Хангвинс, стоявший у стены, не выдержал. Его голос, обычно спокойный и выдержанный, дрогнул. Он метнул взгляд по всему залу, пытаясь охватить картину целиком: солдаты у выходов, солдаты между рядами, солдаты на балконах. — Почему они наставили оружие на гостей, капитан? Это же не простое ограбление. Это... это что-то другое.
Ре, стоявший у самого барьера, не обернулся. Его глаза, узкие и острые, сканировали зал, фиксируя каждое движение, каждую тень, каждый блик на лезвиях спрятанного оружия, которое он уже успел заметить у десятка гостей.
— Потому что королевская гвардия получила ещё одну важную задачу... — начал отвечать Ре, и его голос, низкий и спокойный, звучал как приговор, выносимый заочно.
— Задание? — Хангвинс подошёл ближе, его лицо, бледное от напряжения, застыло в ожидании.
Ре наконец повернулся. Его глаза, холодные и бесстрастные, встретились с глазами подчинённого.
— Конец гегемонии Араши Имубэ, — произнёс он, и каждое слово упало в тишину ложи, как капля ртути — тяжело и необратимо.
Хангвинс замер, не в силах вымолвить ни слова. Его рука, лежавшая на поручнях ложи, дрожала мелкой, едва заметной дрожью. Он смотрел на Ре, пытаясь найти в его глазах намёк на шутку, но капитан не шутил никогда.
И в этот момент тишина зала взорвалась.
Со стороны сцены, со свистом, разрывающим воздух, над головами замерших гостей пролетело несколько кунаев. Тонкие, смертоносные, они вращались в полёте, оставляя за собой серебристые трассы, и устремлялись прямо в сторону балкона — туда, где стоял Араши Имубэ.
Гости ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся, прячась за спинку кресла. Женщина в красном платье, сидевшая в первом ряду, уронила бокал, и шампанское разлилось по бархатной дорожке, как кровь.
Но кунаи не достигли цели.
Почти долетев до Араши, на их пути возникла тень. Хаганэ Отомо, ещё секунду назад стоявший неподвижно за спиной главы, исчез и появился в воздухе, между летящими клинками и стариком. Его катана, выхваченная из ножен с такой скоростью, что глаз не успел зафиксировать движение, описала в воздухе короткую, смертоносную дугу.
Звяк. Звяк. Звяк.
Три куная, разрубленные пополам, упали к ногам Араши, беспомощно звеня по мраморным плитам. Шестой, седьмой, восьмой — Хаганэ отбил все, не сделав ни единого лишнего движения. Его фигура, замершая на перилах балкона, казалась статуей, высеченной из ночи и стали.
— Есть те, кто намерился пойти против Имубэ, — закончил Араши свою прерванную фразу, и в его голосе, спокойном и почти скучающем, не было ни удивления, ни страха. Только холодная, всезнающая уверенность.
Хаганэ Отомо, стоя на перилах, медленно, очень медленно, начал убирать клинок в ножны. Движение было плавным, почти ритуальным. Меч скользнул в ножны с тихим, ласкающим слух звуком, и в этом звуке слышалась угроза — не явная, а та, что рождается в сознании самого слушателя.
— И что это за хуйня, Акайо? — голос Николая в наушнике прозвучал резко, срываясь на хрип. — Ты это видел? Он просто... он просто разрезал их в воздухе. Как бумагу.
— Ещё бы я знал... — тихо ответил Акайо, не сводя глаз с Хаганэ. Его рука, лежавшая на спрятанном клинке, сжалась до боли. Он видел много смертоносных бойцов. Но такой скорости, такой точности, такой лёгкости — никогда.
— Не так ли, мой дорогой принц Хемиль? — продолжил свою речь Араши, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упал на ложу, где до этого момента неподвижно сидел герцог Хемиль.
Герцог, медленно поднялся из своего места. Его движения были плавными, неторопливыми, как у человека, который знает, что его час настал, и не видит смысла спешить.
Он повернулся к Араши, и в его взгляде, спокойном и почти вежливом, не было ни вызова, ни страха. Только пустота. Или, может быть, то, что за ней скрывалось.
В ту же секунду тяжёлые двери главного входа распахнулись с грохотом, от которого задрожали люстры. Звук был таким, что несколько дам в первом ряду инстинктивно прикрыли уши, а кто-то из мужчин выронил карточку для ставок, и она, кружась, упала на бархатную дорожку.
В зал, чеканя шаг, вбежали бойцы. Десятки. Может быть, больше. Их сапоги, подбитые сталью, били по мраморному полу в унисон, и этот ритм, тяжёлый и неумолимый, напоминал сердцебиение пробуждающегося зверя.
Их форма была чёрной, как ночь за окнами дворца. Серебряная нить вышивала на груди и спинах символику клана Имубэ — дракона, обвивающего луну, того самого дракона, что веками был символом власти и страха. Но в этот раз эти бойцы не были на стороне своего господина. Они не были теми, кто присягал Араши Имубэ.
Они были на другой стороне.
Солдаты клана, чьи лица скрывали маски с прорезями для глаз, достали оружие. Пистолеты, короткие мечи, арбалеты — всё это с тихим, металлическим шелестом было извлечено из-за спин, из кобур, из ножен. Дула и лезвия были направлены не на гостей. Они были направлены на солдат королевской гвардии — на тех, кто ещё минуту назад казался хозяином положения.
Командир гвардейцев, рослый мужчина с нашивками майора, побледнел. Его рука, лежавшая на рации, замерла. Он перевёл взгляд на балкон, где стоял Араши Имубэ, затем на ложу Хемиля, затем снова на солдат клана. Два десятка стволов смотрели на его людей. И ещё десяток — в спину.
— Прости, дядя, — голос Хемиля, наконец-то, прозвучал в тишине. Он был спокоен, даже вежлив, как у человека, который извиняется за неизбежное. — Но сегодня всё изменится.
Араши Имубэ, стоявший на балконе, не шелохнулся. Его лицо, покрытое сетью морщин, не выражало ни удивления, ни гнева, ни страха. Только усталость. Такая глубокая, древняя усталость, которую могут понять только те, кто правил слишком долго.
— Изменится? — тихо переспросил он, и в его голосе не было насмешки. — Всё всегда меняется, Хемиль. Вопрос лишь в том, кто заплатит за эти перемены.
Он не успел закончить.
Хаганэ Отомо, стоявший на перилах балкона, мощным прыжком оттолкнулся от металлического ограждения. Перила прогнулись под его ногами, издав жалобный, скрипучий стон. Его фигура, чёрная и стремительная, рассекла воздух, как копьё, пущенное рукой великана. Он летел прямо на Хемиля, на предателя, на того, кто осмелился поднять руку на главу клана.
Его катана, ещё секунду назад покоившаяся в ножнах, уже была в руке. Лезвие, полированное до зеркального блеска, отражало свет люстр, превращаясь в полосу белого, ослепительного огня.
Но он не долетел до цели.
Из тени, из-за колонны, из ниоткуда, на пути Хаганэ возникли две фигуры. Братья Кусакабэ. Они не говорили ни слова. Не издали ни звука. Просто возникли — синхронно, как одно целое, как две половинки одного смертоносного механизма.
Старший, с короткими чёрными волосами и шрамом на левой щеке, выставил вперёд свой клинок — прямой, длинный, с гардой в виде драконьей головы. Младший, чьё лицо скрывала полумаска, покрытая царапинами, зашёл сбоку, его оружие — два коротких кинжала, зажатых в обратном хвате, — блеснули в свете люстр.
Клинки встретились.
Удар Хаганэ, рассчитанный на то, чтобы пробить защиту одного противника, встретил блок двух. Старший брат принял основную силу на свой меч, и его рука, сжавшая рукоять, дрогнула, но не разжалась. Младший, используя мгновение, контратаковал, целя кинжалами в корпус — низко, в подреберье, туда, где броня тоньше всего.
Хаганэ, не меняя позы, ушёл в сторону. Его катана, описав короткую дугу, отбила оба кинжала — не рубя, а скользя, гася инерцию. Искры брызнули в разные стороны, и кто-то из гостей в первом ряду вскрикнул.
Братья отступили на шаг, перегруппировываясь. Старший встал впереди, прикрывая младшего. Младший, опустив кинжалы, замер, готовый к новой атаке.
— Прости, Хаганэ, — голос старшего брата прозвучал глухо, почти безразлично, — но сегодня мы не позволим тебе убить нашего босса.
Хаганэ, застывший на месте, не отвечал. Он смотрел на братьев, и на его губах, тонких и бледных, появилась улыбка. Не злая, не насмешливая. Ехидная. Такая улыбка у человека, который знает то, чего не знают другие.
В зале воцарился хаос. Гости, забыв о страхе, вскакивали с мест, пытаясь понять, что происходит. Женщины визжали, мужчины хватались за оружие, кто-то пытался пробиться к выходу, но проходы были заблокированы солдатами.
Акайо, сидевший в своём кресле, не двигался. Его глаза, узкие и внимательные, следили за схваткой на балконе, за братьями Кусакабэ, за Хаганэ, за Хемилем, который, несмотря на всё, стоял неподвижно, как статуя.
— Николай, — прошептал он в наушник, — что у нас с выходом?
— Заблокирован, — ответил Николай, и его голос был спокоен, даже будничен. — Солдаты клана перекрыли все двери. Снаружи стрельба. Кажется, там тоже веселье.
— Значит, мы в ловушке.
— Мы в центре внимания, — поправил Николай. — Это разные вещи.
Акайо усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Держитесь рядом, — сказал он. — И не высовывайтесь. Если начнётся резня...
— Я знаю, — перебил Николай. — Спрятаться и молиться. Старый план.
— Старый план, — согласился Акайо.
Слова ещё не успели замереть в воздухе, как зал взорвался хаосом.
Солдаты клана Имубэ, те самые, что ещё секунду назад стояли неподвижно, нацелив оружие на королевскую гвардию, пришли в движение. Это не было хаотичным броском — это было синхронным, отточенным ударом, будто каждый из них знал свою цель, свой манёвр, свою жертву.
Пистолеты выстрелили. Мечи со свистом рассекли воздух. Кровь, алая и горячая, брызнула на мраморные плиты, смешиваясь с осколками разбитых бокалов и лепестками цветов, украшавших столы.
Королевская гвардия, застигнутая врасплох, но не сломленная, ответила. Винтовки, до этого нацеленные на гостей, развернулись к новой угрозе. Выстрелы — сухие, отрывистые — смешались с криками раненых и звоном стали.
Зал превратился в поле боя.
— Хангвинс! — вдруг заорал Ре, и в его голосе, обычно спокойном и холодном, прозвучала стальная, не терпящая возражений нота.
— Слушаюсь! — тут же ответил лейтенант и, не раздумывая, бросился вниз с балкона.
Он не побежал по лестнице. Он прыгнул.
Его тело, ещё секунду назад бывшее обычным — человеческим, пропорциональным, — в полёте начало меняться. Мундир трещал по швам, расползаясь на плечах, на груди, на спине. Кожа темнела, покрываясь густой, чёрной шерстью, отливающей синим в свете люстр. Руки, ещё секунду назад сжимавшие меч, налились мощью, превращаясь в когтистые лапы, способные разорвать сталь. Шея утолщалась, плечи расширялись, а из-под лба, покрытого багровыми венами, начали пробиваться огромные, закрученные рога.
Он приземлился на пол зала с глухим, сокрушительным грохотом, от которого затрещали мраморные плиты. Теперь на месте лейтенанта стоял не человек — получеловек, полубык. Его чёрная шерсть, свалявшаяся и жесткая, покрывала всё тело, оставляя открытыми лишь глаза — красные, налитые кровью, горящие первобытной, нечеловеческой яростью. Из ноздрей вырывался пар, а из пасти, оскаленной клыками, — низкий, гортанный рык.
Он был страшен. Он был ужасен. Он был воплощением того, что люди называют кошмарами, приходящими из древних легенд.
— Вот это уже проблема... — голос Николая, только что звучавший в наушнике, теперь раздался совсем рядом. Акайо, обернувшись, увидел, как его напарник, протиснувшись между креслами, подбежал к нему. Его лицо, обычно насмешливое и беззаботное, сейчас было бледным, а глаза — широко распахнутыми.
— Это наш шанс, — Акайо, не теряя ни секунды, уже поднимался с кресла, его рука сжимала спрятанный под пиджаком клинок. — Забрать часть медальона. Бегом к сцене. Заодно заберём сферу. Если она достанется им, мы не простим себе.
— Вперёд! — голос Тадаши раздался из-за спины Николая. Он был здесь. Все они были здесь. Ждали момента, который наконец настал.