Бык заревел на весь зал. Звук был такой силы, что стёкла в люстрах задребезжали, а у ближайших гостей заложило уши. Несколько дам, сидевших в первых рядах, зажали уши и закричали, но их крики утонули в этом первобытном, животном рёве.
Он стоял недалеко от сцены, его огромная фигура заслоняла свет. Тяжёлая чёрная шерсть лоснилась в отсветах горящих люстр, мощные копыта проломили мраморные плиты, оставляя глубокие трещины. Красные глаза, полные животной ярости, метались по залу в поисках новых жертв.
Четверо солдат клана Имубэ, решив, что чудовище — их главная цель, бросились на быка с двух сторон. Их клинки блеснули в свете люстр, готовые вонзиться в чёрную шерсть.
Бык даже не повернулся. Он просто взмахнул рукой — и его когтистая лапа, размером с человеческую голову, с силой ударила по нападавшим. Двое из них врезались в колонну с такой силой, что послышался хруст костей. Третий, упавший на пол, попытался отползти, но бык наступил на него копытом, и раздался глухой, влажный звук.
Четвёртый, стоявший сзади, замер, не в силах пошевелиться. Его клинок дрожал в руке.
— Беги, — прохрипел бык, и его голос, низкий и гортанный, звучал как скрежет камней. — Пока я не передумал.
Солдат бросил оружие и побежал, не оглядываясь.
Видя эту сцену, Готама, стоявший на сцене, побледнел так, что его лицо стало почти белым. Он перевёл взгляд на Сферу Орочи, стоявшую на пьедестале, на её зелёное, пульсирующее свечение, затем на быка, который теперь поворачивался к сцене.
Он не думал. Он просто схватил сферу и, прижав её к груди, бросился прочь со сцены, в глубину коридора, ведущего в служебные помещения. Его ноги, обутые в дорогие туфли, стучали по деревянному полу, и он бежал, не оглядываясь, как крыса, спасающая свою жизнь.
— Акайо, ублюдок со сферой уходит! — голос Николая в наушнике прозвучал резко, срываясь на хрип. — Он в коридор! За сценой!
— И без тебя вижу, — ответил Акайо, уже разворачиваясь в сторону сцены. — Прикройте меня!
Он сорвался с места, не дожидаясь ответа. Акайо, Николай и Тадаши в ту же секунду рванули вперёд, перепрыгивая через опрокинутые кресла, уходя от летящих пуль и случайных клинков. Они двигались как одно целое — слаженно, быстро, почти бесшумно. Сцена была уже близко.
Но бык увидел это.
Он стоял между ними и сценой, и его красные глаза, сверкающие в полумраке, смотрели прямо на троицу. Он не двинулся с места, но его фигура, огромная и чёрная, как стена, была непреодолимым барьером.
А затем он исчез.
Одним мгновением — и он уже стоял перед ними, преграждая путь. Воздух дрогнул от его движения, и по полу побежали трещины.
— КУДА СОБРАЛИСЬ МУРАВЬИ? — проговорил лейтенант Хангвинс, и в его голосе, низком и гортанном, звучала не просто угроза. Звучало что-то более древнее, более первобытное — голос зверя, который не привык, чтобы его добыча уходила.
Акайо замер.Он смотрел на быка, на его красные глаза, на его мощные плечи, на его когти, которые могли разорвать сталь, как бумагу.
— Я задержу его, — сказал он, не оборачиваясь. — Идите.
— Акайо... — начал было Николай, но Акайо перебил его, не повышая голоса.
— Я сказал — идите. Заберите сферу. И медальон. Это важнее меня.
Николай, стиснув зубы, кивнул. Он не любил такие приказы. Но он понимал — сейчас не время спорить.
— Жди нас, — сказал он, и в его голосе звучало обещание. — Мы вернёмся.
Он и Тадаши рванули в обход, обходя быка по дуге, и Хангвинс, заметив их движение, дёрнулся, чтобы перехватить. Но Акайо уже был рядом. Его клинок, тонкий и острый, вонзился в ногу быка, в то место, где шерсть была тоньше, — в коленный сгиб.
Хангвинс зарычал, но не от боли. Скорее от раздражения. Он развернулся, его когтистая рука взметнулась в воздух, готовая обрушиться на Акайо.
Акайо ушёл в сторону, и когти, врезавшись в мрамор, вырвали кусок камня, разбросав осколки во все стороны.
— Ты думаешь, что сможешь меня остановить? — прогрохотал Хангвинс, и его голос звучал как гром среди ясного неба. — Ты — жалкая мошка! Я раздавлю тебя!
— Посмотрим, — ответил Акайо, и в его голосе не было страха. Только холодная, отчаянная решимость.
Он шагнул вперёд. Навстречу чудовищу. Навстречу своей судьбе.
А за его спиной, в коридоре, уже исчезали Николай и Тадаши, преследуя Готаму, который уносил сферу. И где-то там, в глубине зала, продолжался бой — лязг клинков, крики, стоны. Но Акайо не слышал их. Он слышал только собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, и грохот шагов быка, приближающегося к нему.
И в этот момент из ниоткуда, с громким боевым кличем, разнёсшимся по всему залу, на быка обрушился удар.
Огромных размеров молот, с массивной головой, покрытой боевыми царапинами и следами крови, врезался в плечо Хангвинса с такой силой, что чудовище пошатнулось, его когти, только что готовые разорвать Акайо, беспомощно скрежетнули по мраморному полу.
— РАЗ УЖ ДИАЛОГ С АРАШИ НЕ ВЫШЕЛ У МЕНЯ, ТАК ХОТЬ ПОМАХАЮСЬ НА СЛАВУ!!!
Джек Хаммер, притянув свой молот обратно, взметнулся в воздух. Его крупное тело, казавшееся неповоротливым, двигалось с удивительной лёгкостью. Он крутанулся в воздухе, и молот, описав широкую дугу, снова обрушился на быка — на этот раз в бок, туда, где рёбра были уязвимее.
Хангвинс зарычал. Его красные глаза, горящие яростью, переметнулись с Акайо на нового противника. Он ещё не понял, что произошло, но инстинкт зверя уже подсказывал ему: этот враг опасен.
- ХАММЕР УБЛЮДОК, Я ТЕБЯ РАЗДАВЛЮ! - заявил лейтенант.
Он крутанулся на месте, и молот, описав полный оборот, обрушился на ноги быка снизу вверх. Удар пришёлся в коленный сустав, и Хангвинс, потеряв равновесие, рухнул на одно колено.
Акайо, наблюдавший за этой схваткой, не верил своим глазам. Этот человек, который ещё минуту назад казался просто грубым, вспыльчивым торговцем, сражался с монстром на равных. Его техника была грубой, неотточенной, но в ней было столько силы, столько ярости, столько воли, что даже бык, казалось, не знал, как с этим справиться.
— Тебя только не хватало... — тихим голосом произнёс Акайо, и в его словах не было удивления. Только усталая констатация факта.
Он уже развернулся, готовый рвануть в коридор вслед за Николаем и Тадаси, но не тут-то было. Тяжёлый грохот, от которого содрогнулся пол, остановил его. Молот Хаммера упал прямо перед ним, преграждая путь. Головка молота, размером с добрый валун, врезалась в мрамор, оставляя глубокую трещину, а рукоять, покрытая зазубринами, была направлена прямо в грудь Акайо.
— Куда же ты, голубоволосый, — голос Джека Хаммера, насмешливый и грубый, прозвучал за спиной. — Неужто за сферой? Прости, не пущу. Закончу с вами — и сам её заберу. У меня на неё планы.
Акайо медленно повернулся. В его руке, там, где секунду назад было пусто, начала формироваться вода. Она стекалась из воздуха, из разлитого шампанского, из влаги, осевшей на стенах, и сворачивалась в длинное, тонкое копьё. Вода была прозрачной, но в её глубине чувствовалась пульсирующая сила, готовая выплеснуться в любой момент.
— Раз так, — голос Акайо был ровным, холодным, как ледяная вода, — тогда лучше останусь здесь и не дам тебе пройти дальше.
Акайо медленно сформировал в своей руке копье из воды, готовясь к бою.
В этот момент Хангвинс, всё ещё стоявший в центре зала, зарычал и, схватив ближайшее сиденье из тяжёлого дуба, одним мощным рывком швырнул его в сторону. Затем ещё одно, и ещё. Кресла летели в разные стороны, сметая всё на своём пути. Одно из них, пролетев над головами гостей, врезалось в колонну, разлетаясь на щепки. Другое задело несколько гостей, сидевших в первом ряду, и те, вскрикнув, попадали на пол.
Зал снова наполнился хаосом.
Хаммер, взглянув на быка, затем на Акайо, усмехнулся и снова поднял свой молот.
— Двое на одного? — он покачал головой. — Нечестно. Мне нравится.
Он крутанул молот над головой, разгоняя инерцию, и обрушил его на пол. Ударная волна, хлестнувшая по залу, разметала остатки кресел, заставив и быка, и Акайо отступить на шаг.
— Тогда смотри, — сказал Хаммер, перехватывая молот обеими руками, — как машет настоящий кузнец!
Он рванул вперёд, и его молот, описав широкую дугу, обрушился на быка. Хангвинс, всё ещё не отошедший от предыдущих ударов, едва успел подставить руку, и удар пришёлся в его предплечье, пробивая чёрную шерсть и оставляя глубокую рану.
Бык заревел, и в этом рёве была не только боль, но и ярость.
Акайо, чувствуя, что Хаммер на время отвлёк чудовище, сделал шаг в сторону, пытаясь обойти гиганта, но Хаммер, несмотря на своё внимание к быку, заметил его движение.
— Я же сказал, — бросил он, не оборачиваясь, — ни шагу назад.
Его молот, завершив дугу, обрушился на пол, и ударная волна снова прокатилась по залу, отбрасывая Акайо назад. Парень прокатился по мраморным плитам, врезавшись спиной в опрокинутое кресло, и на мгновение потерял дыхание. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а грудь, казалось, сдавило стальным обручем.
— Твою мать... — прохрипел Акайо, с трудом приподнимаясь на локтях. Голова гудела, перед глазами всё плыло, но он заставил себя сосредоточиться на фигуре Хаммера, стоявшего в центре зала с поднятым молотом. — Что же мне так не везёт...
Он не успел договорить.
В этот момент Хангвинс, не обращая внимания на рану, нанесённую молотом, оказался прямо за спиной Джека Хаммера. Бык двигался бесшумно, несмотря на свою массу, и его появление было подобно внезапному удару грома.
Его когтистая рука, сжатая в кулак, с размаху обрушилась на затылок Хаммера. Удар был такой силы, что Джек, не успевший даже повернуться, отлетел в сторону, пробивая грудью два ряда кресел и врезаясь в стену. Гипс и каменная крошка брызнули во все стороны, а несколько солдат клана Имубэ, оказавшихся на пути его полёта, были сметены, как кегли.
— Съебись, Хаммер, — прорычал Хангвинс, и в его голосе, низком и гортанном, не было ни капли сомнения.
Акайо, медленно поднимаясь на ноги, смотрел на эту картину. Хаммер лежал в груде обломков, его молот валялся в стороне, а сам он, казалось, не двигался. Бык, расправив плечи, повернулся к Акайо, и его красные глаза впились в парня с новой силой.
— Остался только ты, — прогрохотал он, делая шаг вперёд. — Один. Без друзей. Без союзников. Только ты и я.
Акайо, чувствуя, как по спине бегут мурашки, сделал глубокий вдох. Воздух, холодный и затхлый, наполнил лёгкие. Страх, который сковал его всего минуту назад, начал отступать, уступая место чему-то другому — холодной, отчаянной решимости.
— Ты прав, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным. — Остался только я.
Он шагнул вперёд. Не в сторону, не назад. Навстречу.
Бык, не ожидая такой дерзости, замер на мгновение. Этого было достаточно.
Акайо рванул с места. Его тело, измотанное, уставшее, двигалось с такой скоростью, что воздух вокруг него засвистел. Он нёсся прямо на Хангвинса, и в его руке, сжатой до побелевших костяшек, пульсировало водяное копьё — длинное, острое, сотканное из влаги, что ещё не успела испариться.
Бык успел поднять руку для блока. Его когтистая лапа, заслонившая грудь, могла остановить любой удар.
Но Акайо не бил в грудь.
Он нырнул под руку, используя инерцию, и водяное копье, описав короткую, смертоносную дугу, вошло в бок Хангвинса, туда, где шерсть была тоньше, где кожа была уязвимее. Копье смешалось с кровью быка — тёмной, густой, горячей.
Хангвинс закричал. Его рёв был похож на звук ломающегося металла — такой же резкий, такой же нечеловеческий. Он дёрнулся, пытаясь схватить Акайо, но парень уже отскочил назад, оставляя в ране быка пульсирующее копье.
Но это было не всё.
Из спины Акайо, из самой его плоти, вырвались водяные руки. Они были полупрозрачными, мерцающими в свете аварийных ламп, и двигались с такой скоростью, что глаз не успевал за ними следить. Руки схватили Хангвинса за плечи, за рога, за талию, и, сконцентрировав всю свою силу, впечатали его в сцену.
Удар был такой силы, что деревянный настил сцены раскололся, а сам бык на мгновение потерял сознание, его массивная голова безвольно упала на грудь.
Акайо, стоявший на коленях, тяжело дышал. Из его носа текла кровь, руки дрожали, и всё тело, казалось, кричало от боли. Но он стоял. Он выжил. Он победил.
— Ты... — прохрипел он, глядя на неподвижного быка, — ещё живой?
Из-за спины послышался кашель и хриплый, но насмешливый голос:
— Я же говорил... я не так прост... как кажусь...
Акайо обернулся. Джек Хаммер, шатаясь, выбирался из груды обломков. Его лицо было залито кровью, одежда разорвана, но он улыбался.
— Молодец, парень, — сказал он, поднимая свой молот. — Я передумал. Ты мне нравишься.
В этот момент бой между Хаганэ Отомо и братьями Кусакабэ разгорался всё сильнее, превращаясь из столкновения клинков в настоящий танец смерти.
Братья молниеносно кружились вокруг самурая, их движения были синхронными, как у единого организма. Старший, Ёсихиро, атаковал спереди, его катана, длинная и прямая, мелькала в воздухе, как язык пламени. Младший, Кендзи, заходил сбоку, его два коротких кинжала, зажатых в обратном хвате, сверкали в свете горящих люстр. Они не давали Хаганэ ни секунды на раздумье, их атаки сыпались одна за другой, как камни в лавине.
Ёсихиро сделал выпад, целя в незащищённый бок самурая. Хаганэ, не глядя, ушёл в сторону, и катана скользнула по его доспеху, высекая искры. Кендзи, используя момент, бросился вперёд, его кинжалы описали две смертоносные дуги, целя в шею и в поясницу.
Хаганэ не пропустил ни одного удара. Его тело двигалось с лёгкостью, которой позавидовал бы самый искусный танцор. Он крутанулся на пятке, пропуская кинжалы над головой, и в том же движении его катана, вынырнув из-за спины, встретила клинок старшего брата с глухим, звонким лязгом.
— Ты быстр, Хаганэ, — произнёс Ёсихиро, отступая на шаг, — но нас двое. И мы не устаём.
— Двое против одного, — спокойно ответил Хаганэ, и его голос, ровный, как поверхность застывшей воды, не выдавал ни усталости, ни волнения, — это не преимущество. Это просто шум.
Он не дал братьям времени на новую атаку. Сделав шаг вперёд, он нанёс удар Ёсихиро, быстрый и резкий, как укус змеи. Катана рассекла воздух, целя в плечо. Старший брат едва успел подставить клинок, и ударная волна, разошедшаяся от столкновения, заставила его отступить на шаг.
Кендзи, видя, что брат в опасности, бросился на помощь. Его кинжалы, два тонких лезвия, устремились к спине Хаганэ, туда, где броня была тоньше всего.
Но Хаганэ, казалось, видел всё. Он даже не обернулся. Его свободная рука, пустая и безоружная, вдруг метнулась назад, и ладонь, раскрытая и напряжённая, встретила кинжал Кендзи в лоб. Не лезвием — плотью. Пальцы сжались вокруг лезвия, и Кендзи, не ожидавший такого, на мгновение замер.
— Ты... — начал было он, но Хаганэ уже развернулся, и его катана, описав короткую дугу, врезалась в кинжал Кендзи, выбивая его из руки младшего брата.
Кендзи отшатнулся назад, его глаза, широко раскрытые, смотрели на пустую ладонь, где только что было оружие. Его дыхание стало тяжелее, и в груди, впервые за этот бой, шевельнулся страх.
Хаганэ не стал добивать. Он отступил на шаг, и его катана опустилась, но не в защиту, а в готовность. Он смотрел на братьев, и на его губах, тонких и бледных, играла лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Хорошо, — сказал он, и его голос был мягче, чем раньше, — вы достойные противники. Но мне жаль.
— Чего? — выдохнул Ёсихиро, поднимая катану.
— Мне жаль, что вы связались не с тем, — ответил Хаганэ, и его голос, спокойный и ровный, звучал как приговор, выносимый не братьям, а всей их затее. — Вы думали, что защищаете того, кому должны служить? Но вы служите тем, кто уже проиграл. Мятеж Хангвинса закончится, не успев начаться. Только ответьте мне: вам это зачем?
Он перевёл взгляд с одного брата на другого, и в его глазах, холодных и проницательных, не было ни злобы, ни презрения. Был только вопрос. И ожидание ответа.
Старший брат, Ёсихиро, стиснул рукоять катаны. Его лицо, покрытое потом и пылью, исказила гримаса, в которой смешались усталость и вызов.
— Тебе-то какая разница, Хаганэ? — ответил он, и его голос, низкий и хриплый, дрогнул, но не сломался. — Тебе всё равно не понять, почему мы встали за герцога Хангвинса. И вопрос даже не в деньгах или драгоценностях...
— Тогда в чём же? — Хаганэ склонил голову набок, и в его взгляде, казалось, промелькнул интерес. — Странно получается, что два наёмника поддерживают переворот в клане, и дело не в деньгах. Что же движет вами? Верность? Идея? Или...
Он не договорил.
В его живот, с такой силой, что воздух вырвался из лёгких с глухим, сдавленным хрипом, врезался удар. Нога, обутая в дорогой сапог, с идеально начищенным носком, вошла в корпус Хаганэ, как копьё, и самурай, не успевший даже среагировать, отлетел назад, пробивая грудью несколько рядов кресел, и врезался в стену. Гипс и каменная крошка брызнули во все стороны.
Братья Кусакабэ медленно обернулись. Позади них, опуская ногу, стоял герцог Хемиль. Его лицо, бледное и спокойное, не выражало ни гнева, ни радости. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который знает, что его время пришло.
— Хватит болтать, Хаганэ Отомо, — сказал он, и его голос, чистый и звонкий, разнёсся по залу, перекрывая даже грохот боя. Он перевёл взгляд на братьев, и его глаза, тёмные и бездонные, сверкнули в свете люстр. — Эй вы, добейте этого ублюдка. Бегом!
Братья, не обменявшись ни словом, кивнули и направились в сторону Хаганэ. Их клинки, поднятые и готовые к удару, блеснули в свете аварийных ламп. Они шли медленно, не торопясь, будто наслаждаясь моментом.
Хаганэ, лежавший в груде обломков, медленно поднялся. На его лице, покрытом пылью и кровью, не было страха. Была только усталая, почти философская усмешка.
— Браво, герцог, — сказал он, выплёвывая сгусток крови. — Ты умеешь делать эффектные выходы. Мне всегда это в тебе нравилось.
— Мне всегда нравилось, как ты быстро падаешь, — ответил Хемиль, и в его голосе впервые прозвучала насмешка.
Тем временем беспорядок в актовом зале всё нарастал.
Тела убитых гостей, солдат королевской гвардии и клана Имубэ всё множились, и кровь, алая и горячая, уже покрывала пол сплошной, липкой пеленой. Звуки выстрелов, лязг клинков и предсмертные крики не прекращались ни на секунду, создавая какофонию, от которой звенело в ушах.
Кто-то из гостей, вооружённый пистолетом, пытался пробиться к выходу, но его сразил клинок клана. Кто-то, наоборот, прятался за колоннами, закрыв глаза и молясь. Солдаты королевской гвардии, теснимые противником, отступали к сцене, оставляя за собой ряды убитых товарищей.
А на балконе, над этим хаосом, Араши Имубэ, опираясь на посох, наблюдал за происходящим. Его лицо, покрытое сетью морщин, было непроницаемым, как каменная маска. Только в глазах, старых и мудрых, горела искра — то ли надежды, то ли сожаления.
— Дядя, — голос Хемиля, насмешливый и высокомерный, донёсся снизу, — и долго же ты там стоять будешь и трусливо наблюдать за всем происходящим?
Араши медленно перевёл взгляд на племянника. Его руки, лежавшие на посохе, дрогнули, но лицо осталось спокойным.
Араши медленно перевёл взгляд на племянника. Его руки, лежавшие на посохе, дрогнули, но лицо осталось спокойным. Только в глазах, старых и мудрых, мелькнула искра — то ли боли, то ли сожаления.
— Зачем тебе всё это, Хемиль? — спросил он, и его голос, тихий и усталый, прозвучал как эхо, отражающееся от стен зала, заглушая даже шум боя. — Чего ты хочешь добиться?
Хемиль усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что даже братья Кусакабэ, стоявшие рядом с ним, на мгновение замерли, почувствовав исходящую от него волну холодной, всепоглощающей злобы.
— А ты не понимаешь? — его голос, громкий и звонкий, разнёсся по залу, заставляя сражающихся на секунду замереть. — Клан Имубэ перестал быть тем, каким он был раньше. Наш клан стал позором в глазах людей и других кланов. Теперь мы просто подсосы Империи и Деймоса, ни на что не способные. — Он сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты растерял всю мощь, которую строили наши предки. Веками они создавали эту империю теней, а ты превратил её в базар, куда приходят всякие ублюдки, чтобы потратить свои деньги на безделушки!
Он указал рукой на разрушенный зал, на тела, на кровь, заливающую мраморные плиты.
— Посмотри, дядя! Посмотри, что ты создал! Мы были властью! Мы были силой, которую боялись! А теперь... — он сделал паузу, и его голос дрогнул, но не от слабости, а от ярости, — теперь ничего нет. Лишь деньги. Лишь блеск. Лишь пустота. Они испортили тебя, дядя. Ты стал слаб. Ты стал стар. Ты стал тем, кого можно купить.
Он повернулся к балкону, где стоял Араши, и его глаза, тёмные и горящие, впились в старика.
— Ни тебе, ни твоему сыну, который был проклят богами, не вернуть былую мощь клана. Он умирает, дядя. Твой наследник умирает, а ты стоишь здесь, на балконе, и смотришь, как рушится всё, что ты строил. — Хемиль усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только горечь. — Лишь мне уготована эта участь. Вернуть клан в золотую эпоху. Сделать его снова великим. И я сделаю это. Даже если для этого мне придётся пройти по твоему трупу.
Он поднял руку, и его клинок, тонкий и острый, сверкнул в свете аварийных ламп.
— Ты был великим главой, дядя. Но ты стал слаб. А слабые не должны править. Такова цена силы. И ты это знаешь.
Араши, стоявший на балконе, молчал. Его лицо, покрытое сетью морщин, не выражало ни гнева, ни боли. Только усталость. Глубокая, древняя усталость человека, который видел слишком много войн, слишком много предательств, слишком много надежд, разбитых о реальность.
— Ты прав, Хемиль, — сказал он, и его голос, тихий и спокойный, прозвучал как последний вздох умирающего мира. — Клан изменился. И я изменился. Но не потому, что я стал слаб. А потому, что я понял: сила — это не только клинки и кровь. Сила — это умение сохранять то, что у тебя есть. Даже если это кажется ничтожным.
Он медленно поднял посох, и на его кончике, где был набалдашник в виде дракона, вспыхнул тусклый, багровый свет. Тени, до этого мирно лежавшие у его ног, дрогнули, зашевелились, будто пробуждаясь от долгого сна. Воздух вокруг Араши стал плотным, тяжёлым, и даже те, кто стоял далеко от балкона, почувствовали это — древнюю, почти забытую силу, которая дремала в старике все эти годы.
Двое солдат королевской гвардии, стоявших у входа на балкон, подбежали к Араши, их лица, скрытые шлемами, выражали предельную сосредоточенность.
— Заберите моего сына и уведите его отсюда, — приказал Араши, не оборачиваясь. Его голос был спокоен, но в нём слышалась стальная нота, не терпящая возражений.
— Так точно! — хором ответили солдаты, и, не тратя времени на лишние слова, они бросились к боковому выходу, где в тени, прижавшись к стене, стоял мальчик в металлической маске — больной сын Араши, наследник, который никогда не должен был править, но который был единственной надеждой старика.
Мальчик поднял голову и посмотрел на отца. Сквозь прорези маски было видно только его глаза — испуганные, но не сломленные. Он не плакал, не просил остаться. Он просто смотрел, и в этом взгляде была бесконечная тишина.
— Иди, — сказал Араши, и в его голосе, впервые за этот вечер, послышалась теплота. — Я догоню.
Солдаты, взяв мальчика за руки, исчезли в темноте коридора, уводя его из этого ада.
И тогда Араши Имубэ, не долго думая, шагнул с балкона в пустоту.
Его тело, старое и согбенное, не падало — оно летело, рассекая воздух, как ястреб, бросившийся на добычу. Ветер взметнул его седые волосы, разорвал полы кимоно, но в его глазах, залитых багровым светом, не было страха. Только решимость.
Он приземлился в центре зала, прямо перед Хемилем. Удар был такой силы, что мраморные плиты треснули, разлетаясь осколками, и по залу прошла ударная волна, от которой содрогнулись стены.
Его глаза залились бордовым цветом.
Не просто покраснели — залились, как две кровавые луны, горящие в ночи. В этом свете, пульсирующем и жутком, не было ничего человеческого. Только древняя, первобытная сила, которая дремала в нём десятилетиями и наконец проснулась.
— Тогда докажи мне, Хемиль, — голос Араши, низкий и гулкий, прозвучал как гром среди ясного неба, — что ты достоин быть у руля будущего клана!
Он поднял посох, и багровый свет, вспыхнувший на его набалдашнике, взметнулся вверх, ударив в потолок. Тени, лежавшие у его ног, взбесились, превратившись в щупальца, которые потянулись к Хемилю, к братьям Кусакабэ, к солдатам, к гостям, ко всем, кто стоял на их пути.
Безумная энергия, исходившая от главы клана, распространилась по всему дворцу.
Она была настолько мощной, что некоторые гости, сидевшие в первых рядах, попадали без сознания, их глаза закатились, а тела обмякли. Кто-то, стоявший на ногах, схватился за голову, чувствуя, как эта волна давит на разум, на волю, на самую суть сознания.
Солдаты, сражавшиеся в центре зала, на мгновение замерли, их клинки дрожали в руках. Даже бык, Хангвинс, поднимавшийся из груды обломков, зарычал, почувствовав эту чужую, древнюю силу, которая не подчинялась никаким законам.
Хемиль, стоявший перед дядей, не отступил. Его клинок, сжатый в руке, дрожал, но он держал его, и в его глазах, несмотря на страх, горел холодный, яростный огонь.
— Наконец-то, — прошептал он, и в его голосе слышалось нечто похожее на облегчение, — я увидел настоящего Араши Имубэ.
Он шагнул вперёд, и его клинок, тонкий и смертоносный, встретил посох старика с глухим, пронзительным звоном, от которого задрожали стёкла в окнах.
Два клинка, два поколения, две воли столкнулись в центре рушащегося зала. И мир, казалось, затаил дыхание.