Аниме было дерьмом.
Не в смысле плохим — в смысле именно таким, каким и должно быть: яркие цвета, пафосная музыка, герой с нелепо растрёпанными волосами, который в первую же серию убивает дракона силой дружбы. Ясик давно перестал смотреть такое в одиночку — слишком глупо. Но с Алисой было по-другому. С ней он мог смотреть всё что угодно.
— Он идиот, — сказал он, когда герой снова произнёс монолог о защите близких.
— Он романтик, — не согласилась Алиса. Она лежала поперёк дивана, положив ноги ему на колени, и ела мандарин.
— Это одно и то же.
— Ясик.
— Что?
— Заткнись и смотри.
Он заткнулся. Не потому что она была права, а потому что спорить с ней в такие вечера было как-то лень. За окном темнело, и в комнате остался только синеватый свет от телевизора — Алиса принципиально не включала верхний свет во время просмотра. "Атмосфера", объясняла она. Ясик называл это "слепотой", но лампочку не включал.
На экране герой провалился в другой мир. Классика — яркая вспышка, растерянное пробуждение на фоне средневекового пейзажа, прекрасная незнакомка над ним.
— Представляешь, — задумчиво сказала Алиса, — если бы мы вот так? Вместе?
— Куда?
— Ну... в другой мир. Как они.
Ясик посмотрел на неё. Она не смотрела на него — смотрела в экран, и в отсветах телевизора её лицо было таким, каким бывало только в эти редкие моменты: без иронии, без защиты, немного детским. Он такое замечал, но никогда не говорил об этом вслух.
— Ты бы там не выжила, — сказал он.
— Почему это?
— Потому что ты боишься пауков. А в средневековье пауки везде.
— Ты невозможный, — фыркнула она, но не обиделась. — Я серьёзно. Вот так — бах, и в другом мире. С нуля. Где никто тебя не знает, и можно стать кем угодно.
— Я и так кем угодно стану.
— Здесь?
— Где угодно.
Она бросила в него кожурой от мандарина. Он поймал, не глядя.
— Всё равно, — сказала она, снова поворачиваясь к экрану. — Было бы интересно. Только чтобы вместе.
Ясик не ответил. Смотрел на то, как герой в аниме неловко учится пользоваться мечом, и думал о том, что знание жанра — это ещё не стратегия. В реальном средневековье люди в среднем жили до тридцати пяти. Умирали от чего угодно: инфекция, холод, неурожай, случайный удар в драке. А магии, скорее всего, не было никакой.
— Ясик, — позвала Алиса.
— М?
— Ты где?
— Здесь.
— Нет. Ты думаешь о чём-то другом. У тебя такое лицо.
— Какое?
— Планирующее.
Он усмехнулся. Она его читала лучше, чем ему нравилось признавать.
— Подожди минуту, — сказал он, встал и вышел в прихожую. Вернулся с конвертом. Бросил ей на живот.
— Что это?
— Открой.
Она открыла. Долго молчала, глядя на два распечатанных листа. Потом подняла на него глаза.
— Авиабилеты.
— Наблюдательная.
— В Японию.
— Умница.
— Ясик. — Голос у неё стал другим. — Это откуда?
— Заработал.
— Когда ты говорил, что задерживаешься на стройке...
— Работал в порту. Грузчиком. С шести утра до восьми, потом стройка.
Она медленно опустила билеты на колени. Посмотрела на его руки — на мозоли, на ссадину на костяшке, которую он объяснял тем, что ударился об угол. Потом снова на него. В глазах что-то мелькнуло — не радость, не благодарность, что-то более острое.
— Ты спал по три часа.
— По четыре иногда.
— И учился.
— И сдал все экзамены, — добавил он. — Аттестат там же, в конверте.
Она не полезла за аттестатом. Встала с дивана, подошла к нему вплотную, взяла его лицо в ладони и уставилась так, как будто собиралась найти в нём какой-то изъян.
— Ты идиот, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Предупреждать надо.
— Тогда не сюрприз.
Она уткнулась лбом ему в плечо. Ясик подождал — не обнял сразу, дал ей постоять, почувствовать. Потом всё-таки обнял.
— Вылет послезавтра, — сказал он.
Алиса отстранилась и посмотрела на него с таким выражением, как будто он только что сообщил ей о конце света.
— ПОСЛЕЗАВТРА?!
Следующий час она носилась по квартире, составляя списки в телефоне, задавала ему вопросы, не дожидаясь ответов, и время от времени высказывала всё, что думает о людях, которые организуют поездки за двое суток. Ясик сидел на диване, допивал её брошенный чай и ухмылялся.
На аниме они так и не вернулись.
На следующий день она потащила его к родителям — предупредить, отдать запасные ключи, взять какую-то куртку, о которой вспомнила в последний момент. Ясик не любил эти визиты. Не потому что с ними было плохо — мать Алисы была приветливой женщиной, которая всегда ставила перед ним тарелку, не спрашивая. Просто отец смотрел на него по-особенному.
Не враждебно. Хуже — оценивающе.
Пока Алиса с матерью гремели на кухне, отец сидел в кресле с газетой и молчал. Ясик тоже молчал. Потом отец сложил газету, посмотрел на него поверх очков и сказал:
— Послезавтра, значит.
— Да.
— Надолго?
— Две недели.
Пауза. Отец снова открыл газету — и закрыл снова, не читая.
— Она у нас одна, — сказал он. Не угрожающе. Просто сказал.
— Я знаю, — ответил Ясик.
Больше ничего сказано не было. Но Ясик чувствовал этот взгляд на спине весь вечер — тихий, внимательный взгляд человека, который видит больше, чем говорит, и пока не решил, стоит ли говорить вообще.
II.
Осака встретила их влажной жарой и запахом чужого города.
Ясик не мог объяснить, в чём была разница — просто воздух пах иначе. Не плохо. Иначе. Как будто попал в место, где всё делается чуть аккуратнее, чуть тише, чуть внимательнее, чем ты привык. Аэропорт работал как механизм — без очередей, без ора, без того специфического ощущения что тебя тут терпят. Люди двигались и никому не мешали.
Он не сказал этого вслух. Просто отметил.
Алиса зато говорила за двоих.
— Они все такие маленькие! Смотри, как он поклонился кассиру! Просто кассиру! — она дёргала его за рукав каждые три минуты. — Ясик, смотри, иероглифы везде, я ничего не понимаю, это прекрасно!
— Ты только что сказала, что не понимать — прекрасно.
— Это другое. Это как... тайна. Ты смотришь на знак и не знаешь, что там написано. Может, что угодно.
— Обычно написано "выход" или "туалет".
— Ты убиваешь магию.
— Я практичный.
Отель нашли не сразу — навигатор слегка сбоил, переводчик выдавал мусор, а первый встречный, которого попросили помочь, так старательно объяснял по-японски, что они в итоге поблагодарили его и пошли в другую сторону. Алиса хихикала. Ясик молча открыл карту и нашёл дорогу сам.
На следующее утро она потащила его смотреть храм.
Ясик честно не ожидал, что ему будет интересно. Он думал — ну, старое здание, колонны, какая-то религиозная хуйня для туристов. Но внутри было тихо так, как не бывает тихо нигде в городе. Не мёртвая тишина — живая, наполненная. Деревянные половицы скрипели под ногами, в воздухе стоял запах дерева и чего-то незнакомого — не ладана, другого. За оградой был маленький сад, и там сидел старик и смотрел на воду в каменном бассейне, и выглядел так, как будто сидит здесь всегда и никуда не спешит, и никогда не спешил.
Ясик остановился и смотрел на него дольше, чем собирался.
— Красиво? — шёпотом спросила Алиса рядом.
— Странно, — ответил он тоже шёпотом. — Завидую.
— Чему?
Он подумал.
— Тому, что ему незачем никуда торопиться.
Алиса посмотрела на него так, как смотрела редко — без усмешки, просто внимательно.
— Когда ты последний раз никуда не торопился?
Он не ответил, потому что не помнил.
Вечером заблудились в переулках Дотонбори и случайно нашли лавку, где продавали всякую мелочь — брелоки, открытки, фигурки из керамики. Алиса остановилась у витрины, и Ясик остановился рядом, потому что терять её из виду в незнакомом городе было нерационально.
Она долго рассматривала маленькую фигурку — лисицу с поднятым хвостом. Потом отложила.
— Не берёшь? — спросил он.
— Дорого.
— Сколько?
— Не важно. Я не умею тратить деньги на ерунду, когда знаю, как ты их зарабатывал.
Он взял фигурку, посмотрел на ценник. Заплатил не говоря ни слова, протянул ей.
Она смотрела на него, как будто он сделал что-то неожиданное. Он сам чувствовал что-то похожее — лёгкость, которая бывает, когда делаешь что-то без расчёта. Просто потому что хочется.
— Это не ерунда, — сказал он. — Это твоё.
Она убрала лисицу в карман и больше ничего не сказала. Но руку его не отпустила до самого отеля.
Пророка они встретили на третий день.
Он стоял на деревянном ящике у выхода из ресторана, где они засиделись дольше обычного. Немолодой мужчина, дорогая куртка, не похожий на обычного городского сумасшедшего. Кричал по-английски, и голос у него был не истеричный — размеренный, как у человека, который говорит то, что считает очевидным:
— Все в этом городе умрут! Вы разозлили кайдзю, разрушив старый храм! Море отомстит!
Рядом стоял полицейский и смотрел с усталым терпением человека, который эту историю слышал не первый раз.
— Пошли, — Ясик потянул Алису мимо.
— Подожди, — она остановилась. — Послушай.
— Псих.
— Может быть. Но у него такие глаза.
Ясик посмотрел на мужчину. Тот говорил, не замечая толпы — или замечая, но не придавая ей значения. Взгляд был направлен куда-то вперёд, мимо всех. Не безумный взгляд. Взгляд человека, который видит что-то, чего не видят другие, и давно перестал рассчитывать на понимание.
Что-то неприятно кольнуло под рёбрами.
— Идём, — сказал Ясик тверже.
— Ясик—
— Идём.
Он шёл быстро, и Алиса не успела снова остановиться. Уже на следующем квартале он замедлился, и сам не понял почему. Просто шёл и думал о взгляде этого человека. Об уверенности в нём.
Не стал думать дольше. Не было смысла.
III.
Последнее утро в Осаке началось поздно.
Ясик проснулся раньше — он всегда просыпался раньше, это был давний рефлекс, выработанный ещё в детдоме, когда за ранним подъёмом стояла практическая логика. Лежал и смотрел в потолок. В комнате было тихо, только кондиционер гудел ровно и монотонно.
Алиса спала рядом, отвернувшись к стене. Во сне она всегда уходила на самый край кровати — говорила, что ей нужно пространство. Из-под одеяла торчала пятка.
Ясик смотрел на эту пятку и думал ни о чём. Не планировал. Не просчитывал. Просто лежал и слушал гул кондиционера, и где-то снаружи гудел далёкий город, и было раннее утро, и никуда не нужно было торопиться ещё часа два.
Он не мог вспомнить, когда в последний раз вот так просто лежал.
Алиса зашевелилась, перевернулась, не просыпаясь. Нашла его плечо вслепую, устроилась ближе. Пробормотала что-то неразборчивое.
— Что? — тихо спросил он.
— Сакура, — сказала она сквозь сон. — В Киото.
— Здесь апрель. Уже отцвела.
— Неважно.
Он почти сказал что-то ещё. Удержался. Смотрел в потолок и молчал.
На пляж пришли после полудня. Народу было мало — будний день, туристический сезон ещё не пик. Алиса разложила полотенце с такой методичностью, как будто от правильного угла зависела вся её жизнь. Ясик разулся, встал у воды и почувствовал, как мокрый песок холодит ступни.
Потом разбежался и нырнул.
Вода ударила в лицо, и всё остальное исчезло — город, мысли, будущее. Он поплыл баттерфляем, как всегда, мощно и без лишних движений, чувствуя, как тянутся мышцы спины. Это был единственный стиль, в котором он не думал ни о чём. Просто тело и вода.
Выплыл, отдышался. Алиса стояла по колено в воде и смотрела на него с берега.
— Иди! — крикнул он.
— Холодно!
— Ты же хотела море!
— Я хотела смотреть на море!
Он поплыл обратно к ней, схватил за руку, потащил глубже. Она завизжала, вырвалась, брызнула в него водой. Они дурачились как дети, и Ясик не думал о том, что это выглядит со стороны, и не думал о детдоме, и не думал о деньгах.
Потом лежали на песке рядом. Молчали. Солнце садилось медленно, небо на западе становилось тёмно-оранжевым.
— Ясик.
— М.
— Это лучший день, — сказала она. — Вот прямо сейчас.
Он повернул голову к ней. Она смотрела в небо.
— Обещаю, что будут лучше, — сказал он.
Она улыбнулась, не оборачиваясь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Через несколько минут она встала, начала собирать вещи. Он лежал ещё немного — смотрел на море. На горизонте была тёмная полоса. Тонкая. Он решил, что это облака.
Потом завыли сирены.
Звук был такой, что встаёшь раньше, чем понимаешь почему. Кто-то закричал по-японски, потом по-английски, и этого слова не нужно было переводить.
— Бежим, — сказал Ясик.
Он взял Алису за руку раньше, чем она успела что-то сказать, и побежал. Не паникуя — оценивая. Улица, здания, высота. Трёхэтажный отель в ста метрах. Первые этажи заливает, нужен третий.
Вокруг был хаос, люди бежали во все стороны, кто-то упал. Ясик не останавливался. Расталкивал, тащил её за собой, считал шаги.
У входа в отель он оглянулся.
Волна была ближе, чем он думал. Стена воды, тёмная и огромная, которая поглотила горизонт и катилась к берегу, и звук у неё был такой, как будто рушится что-то большое и окончательное.
Алиса смотрела на неё и не двигалась.
— Алиса, — сказал он.
Она обернулась к нему. На лице не было страха — было что-то другое, тихое и острое.
— Сюда, — он потянул её внутрь.
Третий этаж. Угол, подальше от окон. Они встали к стене, и он обнял её, и почувствовал, как она вцепилась в его куртку.
— Помнишь, — сказал он, — ты спрашивала про другой мир?
— Ясик—
— Это не лучший момент для исекая.
Она что-то сказала, он не услышал — удар накрыл здание раньше. Грохот такой, что перестаёшь думать, стены закричали, окна взорвались брызгами, вода и осколки ударили отовсюду.
Он держал её.
Последнее, что он видел — её глаза. Совсем близко. И ни страха, ни боли — только какая-то странная сосредоточенность, как будто она что-то поняла прямо сейчас, и это было важно, и она хотела это запомнить.
Он тоже хотел.
Стена обрушилась.
IV.
Темнота.
Не сон — в снах есть ощущение себя, есть что-то размытое и непоследовательное. Это было другим. Это было ничем.
Потом — тепло. Потом — давление. Стенки сжимались ритмично, мягко, живо. Жидкость заполняла всё вокруг, но не душила. Тело было совсем маленьким — он понял это постепенно, не сразу, с неловким удивлением человека, который ожидал чего угодно, только не этого.
Свет появился внезапно, и вместе с ним — воздух, резкий и холодный, и он закричал, потому что тело требовало кричать, и это был тонкий, странный звук, не похожий на его голос.
Огромные руки подхватили его. Мир был размытым, ярким после темноты, оглушительным.
Мужской голос — незнакомый язык, но интонация ясная. Что-то между горем и облегчением. Ясик не понимал слов, но понимал: мать умерла при родах. Он — жив. Отец держит его и не знает, что с этим делать.
Стандартная завязка, подсказал какой-то холодный угол сознания.
Он не стал слушать этот угол.
Комната была бедной. Деревянные стены, тусклый свет, запах дерева и чего-то горького. Отец был немолодым, руки в мозолях, лицо усталое. Он качал его и говорил что-то тихо — не ему, скорее себе.
Ясик смотрел.
В прошлой жизни никто его так не держал. Детдом, шесть лет, первое отчётливое воспоминание — не лицо, а казённый запах коридора. Потом стройки, потом план, потом Алиса. Всегда вперёд, всегда следующий шаг.
А тут — человек, который качает его и плачет. Просто потому что он есть.
Ясик не знал, что с этим делать.
Усталость навалилась раньше, чем он успел что-то решить. Тело младенца не интересовалось его планами — оно хотело спать, и это желание было абсолютным, не оставлявшим места ни для чего другого.
Последняя мысль перед тем, как провалиться, была не о мире, не о магии, не о том, как выжить в средневековье.
Она была об Алисе.
О том, что она тоже где-то здесь. Должна быть. Где-то в этом мире, в другом теле, в другом месте — но здесь. Он не знал, откуда эта уверенность. Просто была, и всё.
Он уснул.
И не знал ещё, что это за мир, что его здесь ждёт, и кем он станет.
Знал только одно — найдёт её.
Остальное потом.