Муж Мири вопил во сне – не слова, которые она могла бы разобрать, а простые, ревущие фанфары страданий. Когда она, наконец, зажгла лампу, чтобы выяснить, что его мучит, то увидела его черный язык – обгоревший и закоптившийся. Мири почуяла, как на его дыхании жарятся яйца для дьявольского ужина; она услышала треск дьявольской растопки в его кашле. Она положила руку на его грудь: та оказалась мягкой, влажной и горячей, подобно свежему хлебу. Ее муж, Муса, заживо спекался. Хорошие новости.
Мири была настолько предана своему долгу, насколько могла. Она села скрестив ноги посреди шатра, положив шею Мусы покоиться на подушке из ее опухших ног так, что его голова давила на новое растяжение ее живота, и попыталась выманить жар наружу ладаном и песнопением. Он получал то лечение, которое она – на пятом месяце беременности и испытывая некоторый дискомфорт – заслуживала сама. Она чистила лоб мужа смоченной тканью. Она растирала его веки и губы медовой водой. Она не подпускала мух. Она пела литании всю ночь напролет. Но жар был глух. Или, быть может, его слух был настолько остер, что он подслушал сокровенные молитвы Миры и знал, что смерть Мусы не будет такой уж невыносимой. Его смерть может ее спасти.
Утром Муса был таким же окоченевшим и иссушенным, как кожа, но – ругаясь до последнего – едва держался за жизнь. Его семья и другие пожилые мужчины из каравана зашли, чтобы поцеловать его лоб и пробормотать сожаления о том, что они не относились с к нему с бóльшим терпением, когда он был здоров. Когда они учуяли и попробовали на вкус кислоту его кожи, увидев пепельную черноту рта, то покачали головами, утерли слезы и украдкой посчитали дополнительную прибыль, которую они получат с продажи товара Мусы. Муса заплатил тяжелую цену, как сказали его дяди, за то, что спал на спине, не прикрыв тканью лицо. Дурацкий способ умереть. Ночью дьявол проскользнул внутрь через открытый рот и разжег огонь под стропилами из его ребер. Дьяволы ничем не отличались от остальных: им нужно найти любое возможное тепло, иначе они погибнут в пустынном холоде. Сейчас Муса предоставил ночлег дьявольскому жару. Ему вряд ли осталось больше дня или двух – если он протянет, это будет чудом. И не самым желанным.
Это был долг Мири перед Мусой, говорили все, позволить каравану пересечь Иерихон и отправиться в сторону рынков севера без нее. Караван не может путешествовать с жаром среди своего груза. Он не может дожидаться смерти Мусы. И не может выделить сорок дней для траура, что за нею последует. Это было бы безумием. Муса сам бы не предполагал такой растраты. Он тоже был торговцем и согласился бы, если бы только пребывал в сознании – Боже упаси, – что их дело не должно стоять из-за похорон. Или из-за беременностей. Фортуна может отвернуться, если торговцы не поторопятся. По крайней мере, долго не продержатся верблюды. Им нужны пастбища и водопои, а в такой пустоши нет стоячей воды и едва ли можно надеяться на дождь. Нет, для них это тоже было сокрушительной печалью; пусть не поймет превратно, сказали дяди, но Мири должна была остаться позади, продолжить петь до самого конца и самой закопать Мусу.
Она должна будет соорудить надгробие в память о кончине ее мужа и заботиться о его могиле до тех пор, пока караван не вернется за ней. Она будет в безопасности и комфорте, если только позаботится об этом. Воды в бурдюках было достаточно на неделю или около того, а затем она могла отыскать какой-нибудь резервуар; а еще у нее были инжиры, оливки и немного зерна, засоленное мясо и другая еда, вдобавок шатер, имущество семьи, немного различной шерсти, нож, парфюм и слегка золота. И она не останется без компании. Они оставят для нее шесть коз, добавив хромого осла, что для каравана был слишком медленным и бесполезным. Тогда уж два осла. Оба убогие, сказала она, махнув головой в сторону мужа.
Никто не посмеялся над несдержанностью Мири. Казалось неподобающим смеяться, когда жар все еще был в шатре, хотя бросить Мусу позади, наполовину мертвого, для всех было удовлетворительной перспективой. Если повезет, сказали они, Мусе осталось выдержать еще день или два. А затем? А затем, когда Мири выполнит свой долг перед мужем, предложили они, в долине могли быть жилища, в которых она, возможно, сыскала бы убежище. Она может наткнуться на скупщика золота; пусть будет осторожна, предостерегли они, потому что золото может принести и неудачу. Или она может устроить коз, чтобы купить место, в котором она могла бы остаться на время родов – до тех пор, пока каравану не получится приехать за ней и за каким угодно ребенком, если тот выживет. В итоге она получит прибыль, которую они от ее имени выручат с продажи товара ее мужа: мешков декорированной медной утвари из Эдома, его излюбленных рулонов тканого полотна, его цветных шерстей. Она улыбнулась на их слова, покачав головой, и спросила, возомнили ли они ее такой же хромой ослицей. Нет-нет, ответили они; почему она не возложит больше веры в их искренность? Конечно, они получат прибыль с продажи. Они не предпочтут озвучить сколько именно. Но она будет достаточно богата, чтобы приобрести нового мужа. Того, кто в любом случае будет лучше Мусы, подумали они. Помельче. Постарше. Кто не стал бы так часто лгать или пускать в ход кулаки, так много орать, ныть или гоготать. Кто, возможно, не напивался бы до такой степени, а затем не сидел бы посреди ночи, пуская гальку в верблюдов и соседские шатры, кидая козлиный помет в луну. Кто не вонял бы так ужасно после смерти.
Они обещали вернуться следующей весной, в крайнем случае через год. Но Мири поняла, что не наступит весна, способная возвратить их, куда бы они ни ушли. Они сделают все возможное, чтобы их зимы никогда не заканчивались. Зачем им ехать так далеко, чтобы заявиться за вдовой и сиротой от мужчины, что при жизни был настолько проблемным и непредсказуемым? Кроме того, они не захотят потерять вырученную прибыль. Не после того, как она пробыла в их руках больше года. Нет, Мири не стоила поездки. Это была простая, коммерческая истина.
Поэтому Мири отпустила их. Она сплюнула в пыль, как только они отправились вдоль осыпающихся вершин утесов к оползню, откуда могли начать спуск. Плевок приносил торговцам удачу. Сделки заключались каплей слюны на монете, или ладони, или иногда даже на товаре, подлежавшем обмену. Плевок ведет торговлю лучше чиха, как говорилось. Поэтому если бы кто-нибудь осмелился взглянуть на Мири, то мог бы принять ее плевок за благословение на путешествие. Но никто не осмелился. Должно быть, они знали, что она не желала им добра. Возможно, они предоставили ей шанс изменить свою жизнь. Но непреднамеренно. Нет, Мири презирала их за спешку и трусость. Ее плевок был мольбой, чтобы они покалечили самих себя либо лишились груза в Иордании, мольбой, чтобы их глотки перерезали грабители, а глаза выклевали птицы. Она обрадовалась, когда дяди и их животные ушли. Затем она была подавлена и напугана. И затем всецело умиротворена, несмотря на изолированность их шатра и близость кончины мужа. Она не станет утруждать себя житейскими вопросами. Не сейчас. Женщины обходились куда меньшим. До тех пор она могла сосредоточиться на свободах вдовьей – и материнской – жизни, что будут ее, как только он умрет.