Стоял полдень, и Мири распахнула наружные навесы шатра, чтобы одновременно и очистить воздуха от зловонного дыхания смерти, и осмотреть местность в поисках признаков жизни. Ожидала ли она, что караван, уже терзаемый угрызениями совести, развернется ради нее? Или просто-напросто испытывала страх перед леопардами, волками и гадами, что чувствовали себя как дома в этих холмах? Она села, скрестив ноги, под полосами солнечного света рядом с закутанным телом мужа, а ее рука почти ласково покоилась на его лодыжках. Его пульс затухал. И сейчас ее муж был почти безмолвен. Только глотка свистела. Он утратил все силы кричать. И он был холоден. Так же холодно было и внутри шатра.
Мири уставилась в загорелые и серые дали Иудеи, пытаясь вспомнить, что от нее требовалось сделать для мужа: какие молитвы, какие целебные травы, какое расположение конечностей. Она выполнила свой долг перед мужем ночью, пытаясь выманить дьявола наружу. Но все обернулось провалом. Тело ее мужа было изощренным укрытием, полным пещер и палат, в которых немало дьяволов могли обустроить свои покои. Каков ее долг перед ним сейчас? Поименно воззвать ко всем богам и снискать у них милосердия к этому мужчине? Дать бой его хвори, как безупречная и терпеливая жена, маслами, мазями и поцелуями? Найти и уронить камень на его череп? Нет, что бы она ни сделала, ничего не поменяется. Такова была истина, невзрачная и успокаивающая. Ее муж лежал без сознания, на грани жизни смерти, и ей следовало оставить его в покое. Позволить дьяволу завершить дело за ее спиной.
Так или иначе бодрствование опустошало ее. Она больше не могла сидеть. Ее дитя было полно сил и энергии; оно так безустанно давило ручками и ножками на ее бедра, что за прошедшие несколько месяцев ее тазовые кости расширились, а нервы оказались защемлены. Ягодицы и бедра были сущей пыткой. Она испытывала острую необходимость выйти из шатра или обернуться камнем. Единственное средство. Она могла бы просто прогуляться – если для начала бросит вызов боли и поднимется – и вечером вернуться к трупу. Возможно, было трусливо бросать мужчину умирать в одиночестве, но никто не мог преградить ей путь. Никто в сознании, по крайней мере. В таком состоянии Муса не мог применить против нее свои кулаки, или пальцы, или пятки. Он не мог дернуть ее за волосы, чтобы принудить остаться. Она положила смоченную ткань на его рот – быть может, чтобы не выпустить дьяволов? – ослабила привязь хворого осла и оставила у кола единственного в козьем стаде самца. Затем, повернувшись спиной к осыпающейся короне утесов и пересекая ровный кустарник, отправилась в сторону долин и приземистых холмов, чтобы отыскать иссушенную землю – еще не вырытую могилу ее мужа.
Она знала, что будет тяжело закопать Мусу. Тяжело сердцу, но еще тяжелее пальцам. Потому что он был значительных размеров. Ей придется проявлять предельную осторожность во время поднятия тяжелых камней или разрывания земли. Вдоль ложбин долины разместились плотные слои мягкой глины, в которой любой – даже ребенок; ребенок не удержался бы перед возможностью оставить свой след в глине – мог проделать дыру в земле, слегка надавив. Однако более высокая поверхность, которая уберегла бы тело Мусы от потоков, была жестким, как обожженный в золе горшок, бисквитом. Снизу этот бисквит был обложен камнями.
Мири выслеживала место для погребения с видом на соленую долину. Прошло совсем немного времени, прежде чем она обнаружила идеальное место: открытый утес, подпираемый низкими, с медным отливом скалами, отмеченными россыпью пещер и – дело было весной – тускнеющими на фоне кустарников алого мака. Мир, откуда, как ей казалось, все было необъятным и безграничным, и это соответствовало такому путешественнику, как Муса, чьи странствия не знали конца и края и кто вот-вот встретит смерть – такую же необъятную и безграничную.
Это был ласковый день для вдовьей жизни – теплый, ясный и безветренный. В утопающей дали – самое большее, в двух днях ходьбы отсюда – раскинулось густое море под Иерихоном, а за ним скалы из натрия и соленой воды, постаревшие от тревог холмы, синеющие высоты Моава и наконец (поскольку она и подумать не могла, что в этом месте существовал хоть какой-нибудь рай) разверзшиеся суровые небеса. Они были заволочены только лентами-стрелами весенних птиц, направлявшихся с Нила на Дунай.
Где еще, если не здесь, скоротать вечность?
Но в этом месте Мири будет трудно жить. Она казалась самой себе необъятной и безграничной. До сих пор ее замужество – длительностью в несколько месяцев; с более молодым, грубым мужчиной – было жестким и пустым: обожженный горшок, бисквит, обложенный снизу камнями. По крайней мере, подумала Мири, она может проявить больший пыл и долг в обращении с мертвым телом мужа, нежели с живым. Она заботливо закопает его – настолько глубоко, насколько возможно. Она не позволит ему смотреть на раскинувшийся вид – на протяжении всей вечности – через Моав и за его пределы. Она закопает его лицом вниз, как было заведено для мужчины, не имевшего наследников (не на данный момент, по крайней мере), чтобы он мог вечно совокупляться с землей, а его сыновьями и дочерьми была бы почва.
Она положила свои пальцы на поверхность, вытащила первый из многих сотен камней и попыталась вскрыть могилу.