Соленая пустошь, поросшая кустарником, была ленивым и злонамеренным хозяином. Даже ящерицы одергивали свои лапы, опасаясь коснуться ее слишком сильно. Оттого зачем пустоши тревожить себя человеческими путниками – беременной женщиной и практически безжизненным телом мужчины, – и пускай они были брошены в самых дальних холмах всего Иерусалима и им было не к кому обратиться за помощью и приветствием, кроме как к самой земле? И пустошь не будет – при обычных условиях – растрачивать на них гостеприимство. Она была беспристрастна в своей жестокости. Пустошь в лучшем случае разрешала кратковременным и случайным гостям споткнуться о камни или расцарапать руки и ноги колючками. Она отправляла этих странников в Иерихон в лохмотьях. Или калечила их животных. Или, стоило путникам провести ночь на жесткой поросли, найдя у пустоши приют, она тут же пускала гадов и скорпионов устраивать убежища прямо под покровом их постелей.
И все же пустошь поприветствовала Мири здесь, среди своих мертвых холмов. Она оказала ей свое гостеприимство. И, если Мири останется одна, у нее не будет причин страшиться ночи, или голода, или зверей. Пустошь применит те немногие способности, которыми обладала, чтобы сделать жизнь Мири удобнее: чтобы держать ее спальное место не тронутым скорпионами, кожу – не раненой колючками, сон – нерушимым. И, если бы пустошь могла, она направила бы ливень на шатер Мири, или спасла бы ее козла от падения, или погнала бы газелей в сторону ее ловушек. Она, укрытая в коричневой мантии, была бы той, чье дыхание вторит дыханию Мири. Той, кто, ошибочно принимаясь за колючий куст или легкий ветерок, шелестит рядом с Мири. Она была бы ее лопатками, а затем той, кто отгоняет песчаных мух от ее губ и глаз. Пустошь уже была околдована Мири – если только так можно выразиться; если только пустоши дозволено иметь сердце. Камни сами цеплялись за кончики пальцев. Земля проявляла доброту к плоти. С позволения земли камни довольно охотно вытаскивались из недр, так что могила мужа Мири выросла, став глубиной по пояс, без ее измождения и обременения. Мири только сломала ногти, хотя на ее коленях уже появились синяки и порезы. Мучительная боль в ее ягодицах и бедрах даже стала полегче после упражнений.
Так вот каково счастье, подумала Мири. Или, по крайней мере, то, что составляет счастье. Это было то сочетание, о котором Мири молилась. Безусловно, в счастье есть невзгоды и невезенье. Есть сломанные ногти. Есть кровь. Есть одиночество. Но была и надежда, что после смерти Мусы она может мирно спать без его ранящих пальцев на ее плоти, никогда больше не гнаться за мужчинами и их верблюдами, быть Мири без стыда или колебаний, сбросить для разнообразия головной платок и распустить волосы от тугих узлов, чтобы ничто не разделяло ее с небом.
И действительно: головной платок был откинут прочь. Локоны ее волос были предоставлены самим себе, свободно распускаясь. Мири легла на спину рядом с могилой мужа, положила непокрытую голову на камни и – раскрыв глаза, сделав небо утешительной простыней – почти погрузилась в сон. Она была измотана и непобедима. Таковой ее сделала беременность: измотана копанием и смертью; непобедима, потому что та пульсация в ее утробе была отважной и безудержной. Что могло заставить больше ликовать, чем это – взращивание второго, крохотного сердца?
Когда Мири была маленькой, ей рассказывали, что небо было твердой тарелкой. Она могла бы поранить свои кулачки, если бы только умела летать. Это была аккуратно скругленная тарелка: синяя, когда не затемнена облаками, или темная ночью, или содрогающаяся в розовые, серые, белые по капризу солнца. Но сейчас она возвела руки к безотказному воздуху над открытой могилой и задалась вопросом, если бы тарелка была мягкой. И если бы Мири могла пролететь сквозь нее, только замедленная и изнеженная ее мягкостью, – словно проходя через тяжелые, из козьего меха навесы шатра, словно протискиваясь через крепкие и податливые улочки плоти, – чтобы занять свое место в раю, если она того желала, или отыскать место на земле, в котором ее никто бы не потревожил.